Энтони Берджесс
Трепет намерения

OCR Библиотека «Артефакт» http://artefact.cns.ru/library
«Берджесс Э. Заводной апельсин. Трепет намерения: Авторский сборник»: Пресса; 1992
ISBN 5‑253‑00716‑4

Аннотация 

Роман всемирно известного английского мастера сатиры и «черной утопии», относящийся к временам «холодной войны», имеет явную политическую окраску и являет собой изящную стилизацию, почти пародию на шпионские страсти Джеймса Бонда. Значительная часть действия романа происходит на территории Советского Союза, в Крыму.

Энтони БЕРДЖЕСС
ТРЕПЕТ НАМЕРЕНИЯ

День и ночь—и нам вольно
Делать выбор, но равно
Что бело и что черно.
У. X. Оден

Худшее, что можно сказать о большинстве наших преступников, от политиков до воров—то, что они недостойны и проклятия.
Т. С. Элиот

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.

Положение сейчас следующее. В Венеции, как и было задумано, я присоединился к «гастрономическому круизу», и в данный момент «Полиольбион», купаясь в лучах летнего Адриатического солнца, плывет на юго‑восток. В Пулдже все нормально. Д. Р. прибыл три дня назад, я передал ему все дела, после чего мы не просыхали целую ночь, вспоминая былые подвиги. Я в порядке, в отличной форме, если не считать хронического обжорства и сатириаза, но у них, как водится, политика взаимного сдерживания. Вряд ли, мне представится случай потакать своим слабостям во время этого центробежного путешествия (послезавтра мы уже войдем в Черное море), но у меня плотоядно текут слюнки от одной мысли, что после завершения операции предстоит неделя отдыха и на обратном пути можно будет расслабиться. Стамбул, Корфу, Вильфранш, Ивиса, Саутгемптон. И—конец, свобода! По крайней мере, для меня. Насчет бедняги Роупера—не уверен.
Д. Р., как и планировалось, передал мне ампулы с PSTX. Шприц у меня, разумеется, свой. Остальное—дело техники. Считайте, что тень несчастного Роупера уже валяется на соседней койке. Пассажирскому помощнику я сообщил, что предвиденные обстоятельства заставили моего друга, мистера Иннеса, сойти в Мурфатларе, но он сядет на автобус, поезд или паром—его дело—и нагонит нас в Ярылыке. Помощник сказал, что не возражает: само собой разумелось, что мистер Иннес не потребует компенсации за пропущенную часть пути (полторы тысячи миль чревоугодия и распутства). Словом, тревожиться не о чем. Для Роупера все готово, включая новый паспорт. Джон Иннес—глава фирмы, выпускающей удобрения. С паспорта уныло взирает все то же задубелое лицо бородача из Метфиза. Да, кем он только не был, мой подставной приятель: сводником из Медины, страдавшим от сифилиса гениальным математиком, скрывавшимся в Палеокастрице, мудрым и неприметным православным священником по имени Р. Дж. Гайст и даже знаменитым украинским литератором, которого преследовали за болтовню о педерастах в Президиуме Верховного Совета. И вот теперь—Джон Иннес, прикрытие для накрытого Роупера.
Сэр, я прекрасно понимаю, что для правительства Ее Величества возвращение Роупера—вопрос животрепещущий. Все мы помним запросы в палате общин, особенно после ликующего сообщения ТАСС об огромном успехе в разработке нового ракетного топлива и после того, как «Евровидение» показало «Зверя» на первомайском параде в Москве. Но я совсем не понимаю другого: почему похитить Роупера поручили именно мне, если, конечно, это не объясняется неоспоримым и безграничным доверием, которое я снискал себе (чего уж скромничать!) за пятнадцать лет работы в разведке. Однако Вам, несомненно, должно быть известно, что я все еще питаю теплые чувства к своему бывшему однокласснику, с которым до его побега мы были чуть ли не друзьями, хотя, случалось, подолгу не виделись (война, да и после нее, а потом его женитьба, мое назначение в Пулдж). Последней весточкой, отправленной Роупером на Запад, была адресованная мне открытка весьма загадочного содержания, над которой, не сомневаюсь, наши шифровальщики до сих пор ломают головы: «Без двух минут четыре. Ликуйте, суки. Загрызли мученика». Давайте‑ка о деле Роупера начистоту. Уверен, что «вариант первый» не сработает. Роупер ни за что не согласится вернуться. Что прошло, то прошло—в этом его научное кредо. Он никогда не копается в том, что давно выброшено на свалку. Если уж он еретик, то придерживается той же ереси, что и Вы: верит, что жизнь может стать лучше, а человек благороднее. Не мне, конечно, говорить, что всё это чушь собачья. Не мне вообще философствовать—я всего лишь старший исполнитель.
Я понимаю, сэр, почему для Роупера разработано два варианта: сначала использовать все доводы и лишь потом силу. В свободе выбора есть пропагандистская ценность, хотя я‑то знаю, какие посулы содержатся в зашитых у меня в подкладку официальных письмах, полученных из первых рук, знаю, как эти первые руки призывно машут. А вернись он, и через месяц‑другой—суд. И все же я выполню задание. Для этого превращусь в мистера Себастьяна Джаггера (на сей раз задубелое лицо бородача для моего паспорта, естественно, не понадобилось). Итак, Джаггер, эксперт по пишущим машинкам. Кстати, по такому поводу могли бы окрестить меня Пцук Енгшщзх. Джаггер спустится на берег и в туалете какого‑нибудь ресторана быстро превратится в нечто благообразное, покрякивающее и до глубины души славянское. Потом, если все пойдет по плану, такси быстро доставит его к месту, где будет в тот вечер находиться Poупep и где он будет отрезан от остальных участников научного syezd ' a .  Я предстану перед ним прежним, до боли знакомым, воскрешая в памяти Роупера не только отринутый им Запад, но и его самого в прежней, выброшенной на свалку жизни.
Думаете, его можно уговорить? Я даже спрошу иначе: Вы думаете, я приложу все усилия, чтобы его уговорить? Я‑то сам (буду откровенен, ведь это мое последнее задание) убежден, что должен убедить Роупера? Все это большая грязная игра, попахивающая геноцидом: ракеты и сверхнадежные системы раннего предупреждения прекрасно вписываются в ее правила. Но, сэр, никто никого не собирается убивать. Идея тотального уничтожения не менее бредовая, чем магическое зеркало или любая средневековая чепуха. Когда‑нибудь антропологи, стараясь не выдать своего недоумения, будут рассуждать о луддитских замашках в наших отнюдь не легкомысленных заигрываниях с коллективным самоубийством. Но я в этой игре всегда честно выполнял свою роль—надежного исполнителя, этакого полиглота, проворного, ломкого, хладнокровного. А с другой стороны, я—пустое место, идеально отлаженный черный ящик. Есть у меня давнишняя мечта, но в ее осуществлении ни одна идеология не поможет. Мне бы уютную квартирку и чтоб в избытке спиртного, проигрыватель и пластинки с полной записью «Кольца». Я бы с радостью избавился от остальных своих наклонностей, раз уж они имеют болезненный характер: болезни, мало того, что влетают в копеечку, лишают человека самодостаточности. В Мохаммедии, где я выслеживал поставщиков гашиша, был доктор, утверждавший, что простейшая операция избавит меня от обоих недугов, поскольку они в некотором смысле схожи. Самое большое, о чем я мечтаю,—это просторный бревенчатый дом на берегу какого‑нибудь северного озера, а вокруг, чтоб только хвоя, кислород и хлорофилл, и из тумана пускай доносятся гудки колесных пароходов. Бар на борту «Мянниккё» ломится от экзотических напитков—«Юханнус», «Хухтикуу», «Эдустая», «Крейкка», «Сильмяпари»,—и добродушный капитан, у которого водятся деньжата, без конца заказывает выпивку «на всех», раз от разу все больше хмелея. На закуску—тающая во рту соленая рыбка с маринованными огурчиками и подрумяненный ржаной хлеб с ломтиками копченого мяса. Тут же и блондиночки, надув губки, тоскуют в ожидании страстной и безымянной любви. Нет, придет время, и я непременно сделаю эту операцию.
Смотрите, как работают мои железы. Это поважнее результатов психологических тестов. И психика и мораль у меня здоровые. В моральном отношении я даже выше Св. Августина, с его «Сделай меня целомудренным, но не спеши». Это несерьезно: отсутствует четкий план действий, отрицается свобода воли. Сэр, если бы Вы и в самом деле читали мое послание, Вы бы нахмурились, почуяв связь между Св. Августином (конечно, Кентерберийским, а не Гиппонским—последний не менее достойный, но уж слишком занудный), Роупером и мною. Св. Августин был покровителем католического колледжа в Брадкастере, где мы с Роупером учились. В моем личном деле Вы можете отыскать название колледжа, но там не найти ни его запахов, ни запахов самого городка. В Брадкастере пахло сыромятнями, пивоварнями, каналами, потом ломовиков, грязью старых щелей, кирпичной, пылью, деревянными лавками трамваев, мясным рагу, горячими сочными пирогами, тушеной говядиной, пивом. Сэр, Рупертом Бруком и Вашей Англией там не пахло. А в колледже стоял католический дух: пахло толстыми черными сутанами, прошлогодним ладаном, святой водой, смрадным дыханием постящихся, вяленой рыбой, муками безбрачия. Колледж был дневным, но при нем имелся дортуар человек на сорок. Там мы с Роупером и жили, ведь приехали мы издалека, с юга—я из Кента, он из Дорсетшнра—и прежде чем получить стипендию, сдавали экзамен. Лучшие католические колледжи у нас на севере: английская Реформация пробивалась сюда, наверх, с большим трудом, подобно крови в ногах больного артериосклерозом. Но, конечно, и у Вас есть католический Ливерпуль, этакий второсортный Дублин. Итак, мы оказались среди старокатоликов, два изгнанника‑южанина, два трансплантированных ирландца, два чужака, у которых отцы состояли на консульской службе. Хоть мы и были католиками, но произношением походили на протестантов, и наша манера растягивать гласные коробила ортодоксальные уши окружающих. Волей‑неволей нам с Роупером пришлось стать друзьями. Мы выбрали соседние парты и кровати. В отношениях наших не было, конечно, и тени гомосексуальности. Более того, думаю, что тело каждого из нас было другому неприятно, и мы никогда не боролись, как другие приятели. Когда Роупер раздевался перед сном или душем, я ловил себя на том, что пугаюсь белизны его тела, и воображал, будто слышу запах разлагающейся плоти. Но зато с другой— гетеросексуальной—стороны мы себя ничем не ограничивали. Нам, конечно, внушали, что сексуальные отношения вне брака есть смертный грех. Впрочем, как мы понимали, это не распространяется на те нации, которые приняли католицизм до нас и по праву старожилов пользуются определенными привилегиями.
Я про этих чернявых, вроде Кристо Гомеса, Альфа Перейры, Пита Кьюваля и Ослика Камю из пятого младшего класса. Деньги у них были, так что они платили девочкам (из тех, что крутятся на углу Мерл‑стрит и Лондон‑роуд) и вели их в наш бывший кабинет рисования, в раздевалку возле крикетного поля (волосатый Хорхе де Тормес был капитаном нашей лучшей команды и даже в новую часовню. В конце концов, их поймали in flagrante и с позором изгнали из колледжа. Каково было Телу Христову видеть и боковом приделе подпрыгивающие задницы? Удивительно, как долго им удавалось скрывать свои проделки, тем более что для ректора, отца Берна, целомудрие воспитанников было предметом особого внимания. Иногда по ночам он обходил дортуар (при этом от него неизменно попахивало неразбавленным виски), дабы удостовериться, что под одеялами не скрываются греховные помыслы. Время от времени поиски производились с особым усердием, и по их окончании отец Берн обращался к нам из дальнего конца спальни с проповедью о греховности сластолюбия. Как и положено ирландцу, он был прирожденным актером и изливал потоки красноречия, не зажигая света, но, подсвечивая лицо карманным фонариком, и казалось, что перед нами парящая над адовым пеклом голова какого‑то обезглавленного святого. Однажды он начал так:
— Дети мои, похоть есть проклятье. Вас должно воротить от одного этого слова. Все беды нынешней жизни проистекают от дьявольской похоти, от занятия, приличествующего собакам и шлюхам, что на ходящих ходуном лежанках превращают конечности человеческие в дергающиеся машинные поршни, а божественный дар речи—в крики, стоны и сопение. В глазах Господа и Пресвятой Богородицы нет ничего более мерзостного, вот именно: мерзостного! Похоть есть источник всех прочих смертных грехов, от нее проистекают плотская гордыня и плотская алчность, неутоленное вожделение порождает гнев, чужие похождения — зависть, желание ввергнуть изнуренную плоть в новые грехи ведет к чревоугодию, а иссушающие сладострастные мечты—к праздности. Лишь освященная супружескими узами, делается она милостью Божьей средством для порождения на свет новых душ, дабы пополнить ими число живущих в Царствии Небесном.
Он остановился, чтобы перевести дух, и тут, пользуясь передышкой, чей‑то голос сказал в темноте:
— Маллиган тоже породил новую душу, хотя и не был женат.
Это был Роупер, и сказанное Роупером было правдой. Маллиган и одна местная девица жили как муж и жена, и, хотя его давным‑давно выгнали из колледжа, историю эту никто не забыл.
— Кто это сказал?—крикнул отец Берн.—Кто тут разговаривает после того, как потушили свет?
Луч фонарика автоматной очередью прочертил по темным кроватям. Роупер решительно сказал:
— Я,—и, чуть помедлив, добавил,—сэр. Мне просто хотелось разобраться, — сказал он, выхваченный лучом из темноты.—Я не понимаю, как может обряд обратить зло в добро. Это все равно, что сказать, будто дьявол сразу превратится в ангела, стоит только священнику осенить его крестным знамением. Я этого не понимаю, сэр.
— Встать!—взорвался отец Берн.—Встать сию же секунду!
Луч прыгнул к двери.
— Эй, там, включите свет.
Зашлепали чьи‑то ноги, и в глаза ударил резкий желтый свет.
— А теперь на колени—приказал отец Берн—и молись, чтобы Господь тебя простил. Кто ты такой, червь, чтобы сомневаться в силе Всемогущего Бога?
— Я ни в чем не сомневался, сэр—сказал Роупер, все еще не встав с кровати. — Просто меня, несмотря на поздний час, заинтересовало то, о чем вы говорили.
Он так осторожно коснулся ногой пола, словно свесился из лодки, желая проверить, холодная ли вода.
— Встать!—крикнул отец Берн.—На колени и молись.
— О чем, сэр?—спросил Роупер, стоя между нашими двумя кроватями. На нем была мятая, некогда голубая, но сильно полинявшая пижама.—Я должен просить у Бога прощения за то, что он своей безграничной властью сотворил меня любознательным?
Роуперу, как и мне, было тогда лет пятнадцать.
— Нет,—отвечал отец Берн с ирландской непринужденностью, придавая голосу елейную вкрадчивость,—за то, что ты, богохульник, осмелился предположить, что Бог не сможет (крещендо!),  если захочет, превратить зло в добро! На колени! Молись! (Ф‑фу‑у.)
— Почему же Он не хочет, сэр?—бесстрашно вопрошал Роупер. Он стоял на коленях, но держал себя так, словно сейчас будет посвящен в рыцари.—Почему мы не можем получить то, чего все так хотят—мира, в котором царит гармония?
Боже, спаси нас всех вместе с Роупером и его мировой гармонией: у отца Берна начался приступ икоты! Ректор сурово взглянул на Роупера, словно он, а не виски, был причиной его страданий. Затем обвел взглядом всех нас.
— На колени. Все!.. (ик…) Всем (ик…) молиться! Этот дортуар стал (ик…), извиняюсь, вместилищем греха.
Мы все повскакивали с кроватей, лишь один малыш продолжал спать, как ни в чем не бывало.
— Разбудите его (ик…). А это у нас кто без (ик…) пижамных штанов? Догадываюсь, чем ты (ик…) занимался.
— Надо, чтобы похлопали по спине, сэр,—участливо сказал Роупер.—Или девять глотков воды, сэр.
— Господь Всемогущий,—начал отец Берн,—ведающий сокровенными помыслами, которые таятся в душах этих (ик…) маленьких…
Почувствовав, что из‑за икоты его словам недостает подобающей торжественности, он гаркнул: «Молитесь сами. Начинайте…»—и заикал к выходу. Для нас это явилось своеобразной победой Роупера—не первой и не последней. Добивался он их, главным образом, благодаря исключительной способности к строго научному рассмотрению любого вопроса. Помню, однажды на уроке химии—мы тогда были в пятом классе—наш преподаватель, французский англофил отец Бошан, нудно объяснял, каким образом элементы вступают во взаимодействие, образуя новые соединения. Вдруг Роупер спросил:
— А почему натрий и хлор хотят соединиться при образовании соли?
Класс грохнул от хохота. Все предвкушали забавное развлечение. Отец Бошан тоже выдавил из себя подобие улыбки и ответил:
— Роупер, что значит «хотят»? Хотеть могут только живые существа.
— Странно,—проговорил Роупер.—Должны же были неживые предметы захотеть стать живыми, иначе бы жизнь на Земле не зародилась. У атомов наверняка есть свобода выбора. Вы и сами говорили про «свободные атомы».
— Свобода выбора?—переспросил отец Бошан,—Ты хочешь сказать, что Бог в этом не участвует?
— Сэр, при чем здесь Бог?—раздраженно воскликнул Роупер.—У нас же урок химии!
Несколько секунд отец Бошан пережевывал эту мысль, но ничего—проглотил. Затем уныло произнес»
— Посмотрим, сможешь ли ты сам ответить на этот вопрос.
Не знаю, когда открыли все эти премудрости, связанные с электровалентностью, но тогда, в конце тридцатых, никто—ни ученики, ни учителя—не разбирался в этом лучше Роупера. Об отце Бошане и говорить нечего: он, похоже, проходил все впервые вместе с нами. Роупер сказал, что у атома натрия только один электрон навнешней оболочке (ни про какие внешние оболочки нам на уроках не рассказывали), а у атома хлора их семь. Устойчивое состояние возникает при восьми электронах, что видно на примере многих веществ. По его словам, два атома соединяются специально для того, чтобы образовалось вещество, на внешней оболочке которого было бы восемь электронов. Затем он добавил:
— Нам говорят о священных числах—три, семь, девять и так далее,—но, похоже, в первую очередь надо говорить о восьмерке. Я хочу сказать, что если уж вы неможете не упоминать о Боге на уроках химии, то должны признать, что восемь— одно из Его любимейших чисел. Возьмем, к примеру, воду, которую Бог сотворил раньше всего прочего, по крайней мере, Библия утверждает, что Дух Божий носился над водою. Вода состоит из кислорода, у которого шесть электронов на внешней оболочке, и водорода, у которого всего один электрон, таким образом, для образования воды требуется два атома водорода. Бог наверняка это знал, тем не менее, Церковь никогда не признавала «восемь» священным числом, у нас есть Святая Троица, семь смертных грехов, десять заповедей. А число «восемь» нигде не встретишь.
— Но заповедей блаженства как раз восемь,—сказал отец Бошан и, нервно покусывая губы, стал соображать, следует ли за богохульство отправить. Роупера к ректору. В конце концов, он решил оставить Роупера и нас всех в покое и попросил разобраться в этой теме по учебнику. Правый глаз у него непроизвольно подергивался. Случившееся напоминало историю с отцом Берном. Таким образом, разговор ректора с Роупером о месте Бога в химических процессах отодвинулся на год. Состоялся он после того, как мы уже перешли в шестой класс, и я стал специализироваться в языках, а Роупер, разумеется, в точных науках. Он мне тогда обо всем рассказал в столовой, пока мы уплетали водянистое баранье рагу. Роупер старался говорить тихо—это с его‑то, резким голосом,—и пар, поднимавшийся над его тарелкой, слегка шевелил прядь прямых пшеничных волос.
— Он снова привязался ко мне, чтобы я стал на колени, чтобы я молился и тому подобное. А я спросил, в чём же, по его мнению, состоит моя вина.
— И в чем же?
— Да Бошан донес. Мы с ним спорили о всяких физических и химических превращениях и, конечно, добрались до хлеба Причастия. Я спросил, присутствует ли Христос в самих молекулах или появляется там только после выпечки хлеба. И вообще мне надоело, что про один вещи спрашивать можно, а про другие нельзя. На мессу я больше не пойду.
— И ты сказал об этом Берну?
— Да. Потому‑то он и заорал, чтобы я стал на колени. Но ты бы видел, как он взмок!
— Представляю.
— Я сказал, что не понимаю, зачтем обращать молитвы к тому, в чье существование я больше не верю. А он сказал, что молитва избавит меня от всех сомнений. Какая чушь!
— Ну, зачем же так? Немало умнейших людей, включая людей науки, принадлежали к Церкви.
— Он мне сказал то же самое. Но я настаивал, что двух миров не существует, есть только один. И надо разрешить науке стучаться в любые двери.
— Что он с тобой сделает?
— А что он может сделать? Не исключит же! Во‑первых, это не ответ, а во‑вторых, он знает, что я, наверное, получу государственную стипендию, которую здесь уже тысячу лет никому не давали. Вот пускай и поломает голову.
Итак, очередная победа Роупера…
— Да и экзамены скоро,—добавил Роупер,—и ему даже не отослать меня в какой‑нибудь другой колледж, чтобы мне там промыли мозги. Так‑то.
Да, именно так оно и было. Я же по‑прежнему пребывал в лоне Церкви. Но Писание я воспринимал механически и, скорее, с эстетической стороны: фундаментальные вопросы меня не интересовали. Я корпел над Римскими поэтами, которые славили римских завоевателями, а когда наступал долгий расслабляющий мир, принимались воспевать мужеложество, супружескую неверность и всяческие плотские услады. Помимо этого я читал целомудренных трагиков эпохи Короля‑Солнца, хотя меня и раздражало их мазохистское самоограничение. Среди наших преподавателей числился один поляк, не имевший священнического сана. Звали его — по имени создателя славянской азбуки—брат Кирилл. В колледже он появился только три года назад, и учить ему было решительно некого, поскольку знал он только славянские языки, по‑английски едва говорил, а по‑немецки и того хуже. Однажды я увидел, как он читает книгу, автором которой, по его словам, был Пушкин. Мне сразу приглянулись нелепо ощетинившиеся греческие буквы, и судьба моя (хотя об этом, сэр, я, разумеется, не подозревал) была решена. Я с жаром бросился изучать русский и получил разрешение сдавать его на выпускных экзаменах как основной предмет вместо новейшей истории. За это, сэр, новейшая история мне хорошо отомстила.

2.

Во время нашего с Роупером разговора о молекулярной структуре Евхаристического Тела Христова я и не подозревал, что мы стоим на пороге «взрослой» жизни. Шел тридцать девятый год. Нам было уже почти по восемнадцать. На утренних собраниях отец Берн неоднократно намекал на то, что нацистские преследования евреев не что иное, как Божья кара, обрушившаяся на народ, который отверг Божественный Свет, кара в коричневых рубашках со свастикой. «Они же распяли нашего возлюбленного Спасителя!» (Сидевший рядом со мной Роупер тихо произнес: «А я думал, его распяли римляне».)
— На них,—распалялся отец Берн,—лежит печать первородного греха, они погрязли в блуде и стяжательстве. Их закон не запрещает ростовщичества и прелюбодейства.
И так далее. Отец Берн был высоким, стройным, с шеей даже более длинной, чем требовалось по росту, однако сейчас он необычайно правдоподобно изображал пузатого, короткошеего Шейлока, брызгал слюной, шепелявил и потирал руки. Вот он в сердцах плюнул и крикнул: «Ви, паршивые христиане! Вам таки не делают обрезания!» Он обожал лицедействовать. Лучшей ролью отца Берна был Яков I Шотландский, и он с упоением потчевал нас ею на уроках истории (что бы в тот момент ни проходили), громко причитая, сморкаясь и вещая на якобы шотландском диалекте. Однако и Шейлок был неплох. «Ми таки с вами со всеми расправимся, паршивие христиане. Ой‑вэй, деньжат моих ви не получите».
Мы с Роупером считали для себя унизительным смеяться во время этих представлений. Мы‑то понимали, что нацисты уничтожают не только евреев, но и католиков. Что такое зло, мы узнавали теперь из газет, а не из религиозных трактатов, стоявших на отдельных стеллажах в нашей библиотеке. Мы не могли поверить тому, что слышали о концлагерях. Кровавое месиво, распоротые штыками гениталии! Сэр, говорите что угодно, но мы не больно отличаемся от тех, кого ненавидим. Хотел бы кто‑нибудь из нас, перекрутив пленку обратно, в те времена, когда не было еще газовых камер и кастраций без анестезии, вставить в проектор другую—безгрешную—пленку? Ведь на самом деле нам хочется, чтобы подобные ужасы происходили, и мы могли бы упиваться своим благородным нежеланием отплатить мерзавцам их же монетой. Мы с Роупером считали, что, чем слушать шепелявое берношейлоковское шельмование евреев, лучше уж от души позабавиться с кем‑нибудь в часовне.
— Ну, что ты теперь думаешь о добре и зле?—спросил я однажды Роупера.
— Разумно было бы предположить,—отвечал он, разжевывая кусок тушеной баранины,—что добром называется то, к чему мы стремимся, что бы это ни было. Тут все дело в невежестве и в постепенном просветлении. Зло проистекает от невежества.
— Немцы, говорят, не самый невежественный народ в мире.
Сказать ему было нечего. Тем не менее, он сказал:
— Есть разные виды невежества. У немцев оно проявилось в политике, и в этом их беда. Возможно, они и не виноваты. Немецкие государства слишком поздно заключили союз или что там они заключили?—У Роупера были весьма туманные представления об истории—нy, ты же знаешь, все эти их леса, где в каждом дереве по Богу.
— Ты хочешь сказать, что у немцев атавистическое сознание?
Роупер, разумеется, сам не знал, что хотел сказать. Он давно уже не интересовался ничем, кроме физики, химии и биологии, которые собирался сдавать на выпускных экзаменах. Он одновременно и наполнялся, и опустошался, становился в буквальном смысле неодушевленным, превращаясь из мальчика не в мужчину, а в машину, наделенную совершенно нечеловеческими способностями.
— А что ты скажешь, когда разразится война?—спросил я Роупера.—Думаешь, эти кретины не ведают что творят, и их никак нельзя остановить? Но ведь они и до нас доберутся. Вместе с отравляющими газами и всем прочим.
Только тут до Роупера, похоже, стало доходить, что война коснется и его, и всех нас.
— Да,—сказал Роупер,—я как‑то об этом не думал. Черт подери… Плакала, значит, моя стипендия.
Да, никто не сомневался, что Роупер блестяще сдаст экзамены и получит стипендию.
— Вот и подумай,—сказал я.—Подумай о евреях. Об Эйнштейне, Фрейде и им подобным. Ведь нацисты относятся к науке как к международному еврейскому заговору.
— Тем не менее, в Германии живут светила мировой науки,—сказал Роупер. Я поправил:
— Жили. От большинства они теперь избавляются. Потому‑то им и не выиграть войну. Но поймут они это не скоро.
В тот год выдалось чудесное лето. С десятью фунтами в карманах, голосуя на дорогах, мы с Роупером проехались по Бельгии, Люксембургу, Голландии и Франции. Целый месяц мы питались сыром, дешевым вином, каламбурами типа «Чемберлен— j' aime Berlin» и разговорами о войне, которые затевали, греясь на солнышке. Однажды мы устроились на ночь в спальных мешках возле линии Мажино и чувствовали себя в полной безопасности. В Англию мы вернулись за три дня до начала войны. Выскочив из едва не прихлопнувшей нас европейской мышеловки, мы узнали, что результаты экзаменов известны. У меня они были хорошими, у Роупера же—просто великолепными. Ходили разговоры, что меня пошлют в Лондон в институт славянских исследований, а Роуперу следовало подождать, пока ему оформят стипендию. Между тем нас обоих тянуло в то единственное место, где все ощущалось родным,—в колледж.
У отца Берна появился теперь новый номер—«страдающая Ирландия». Родом он был из Корка и даже намекал, что во время беспорядков «черно‑пегие» изнасиловали его сестру. «Англичане—поджигатели войны—надрывался он на утреннем собрании. О поправших веру немцах он почему‑то не упоминал,—да‑да, они снова объявили войну и снова опираются на еврейские миллионы. (Молниеносный шарж: „Всемирная еврейская плутократия“). Война будет страшной. На Европу набросятся, — если уже не набросились — миллионы обезумевших мародеров в погонах. Опять на многострадальную ирландскую землю хлынут орды тупых дикарей, у которых на уме только мерзостное совокупление, да хранят нас от этого греха Всемогущий Господь и Пресвятая Богородица». Весьма скоро он добрался и до Роджера Кейсмента, после чего объявил, что все стипендии временно отменяются. Целое утро мы изнывали от скуки в нашей библиотеке. Наконец я предложил:
— Надо напиться.
— Напиться? А можно?
— Мне, например, даже нужно. Не бойся, мы теперь вольные пташки.
Пиво в барах было тогда по пять пенсов за пинту. Мы пили «Кларендон», «Джордж», «Кадди», «Кингз хед», «Адмирал Вернон». В Брадкастере пахло хаки и дизельным топливом. К этому добавлялся сладостный аромат надежды: ночи сулили «мерзостные совокупления». Казалось, девушки на улицах только и делают, что кокетничают, и что губы у них стали ярче, а грудь больше. А может, отец Берн в чем‑то и прав? После шестой кружки я стал воображать, будто идет первая мировая война, я получил короткий отпуск и, щеголяя офицерской формой, шествую по перрону лондонского вокзала «Виктория». Я пахну вражеской кровью, и девушек это сводит с ума. «Милашки, чего я только не навидался в окопах».—«Ой, расскажите, расскажите!»
— Пошли добровольцами,—сказал я Роуперу.—Мы же любим нашу чудесную страну.
— Чем уж она такая чудесная?—Роупер качнулся.—Что она дала лично тебе или мне?
— Свободу. Не может быть плохой страна, позволяющая ублюдкам вроде отца Берна измываться над ней каждое утро. Подумай об этом. И выбирай: Англия или всем осточертевший отец Берн.
— Я, между прочим, собирался в Оксфорд.
— Забудь б этом. И надолго. Рано или поздно нас все равно призовут. Какой смысл ждать? Давай запишемся добровольцами.
Но в тот же вечер мы записаться не успели, потому что Роупера развезло. Реакция его желудка на пиво шла вразрез с английскими традициями. В переулке возле «Адмирала Вернона» у него начались рвотные позывы, и бедняга, поступаясь рационалистическими убеждениями, взывал о помощи к Иисусу, Марии и Иосифу. Я съязвил в том смысле, что, оказывается, его материализм на внутренние органы не распространяется, но Роуперу было не до меня, он стонал: «О Боже, Боже, Боже… О, кровоточащее Сердце Христово…» На следующий день на Роупере не было лица, но он заявил, что согласен идти со мной в грязную лавчонку, где размещался вербовочный центр. Вероятно, отрыжка, терзавшая его с похмелья, создавала ощущение внутренней пустоты, которую он и решил восполнить чувством сопричастности судьбе своего поколения. То же можно было сказать и обо мне.
— А как же родители?—спросил Роупер.—Надо им сообщить.
Я сказал что‑то вроде:
— Радуйся: одной заботой меньше. Пошлем им телеграмму—и все.
Нас встретил сержант, мучившийся страшным насморком. Я записался в Королевские войска связи. Роупер же никак не мог сделать выбор.
— Я не хочу убивать,—сказал он.
— И не надо,—прогнусавил сержант.—Для вашего брата есть медицина.
Он хотел сказать «медицина». Медицинская Служба Королевских Сухопутных Войск. МСКСВ. Моментально Станешь Классным Смелым Воякой. Роупер не задумываясь, примкнул к этой братии.
Вспоминаю те дни, и кажется странным, что в Британской армии тогда еще не проводили специальных занятий с новобранцами, если не считать тех, на которых им втолковывали разницу между курком и прицелом. За все время службы Роупера в армии никому и в голову не приходило, что парня можно использовать для разработки самых смертоносных видов оружия. Между прочим, то что я свободно говорил по‑русски, по‑французски и довольно неплохо по‑польски, тоже никого не интересовало. Когда же в июле сорокового года сформировали Королевскую разведывательную службу, и я захотел туда перевестись, то встретил большие трудности. Произношение офицеров разведки красноречиво свидетельствовало, что французскому они обучались не в частных школах, а в государственных. Англичане вообще относятся с подозрением к знанию иностранных языков, оно ассоциируется у них со шпионами, импресарио, официантками и еврейскими беженцами; джентльмену знать языки не пристало. Только после того как Советский Союз стал одним из наших союзников, я признался, что знаю русский. Но прошло еще немало времени, пока моему знанию русского нашлось применение. Меня назначили младшим переводчиком в рамках программы англо‑американской помощи России. Для моего возраста звучало это довольно солидно, но на самом деле мне пришлось заниматься поставками спортинвентаря для советских военных моряков. Однажды меня чуть было не повысили: я должен был наблюдать, чтобы в каждую банку американской тушенки клали лавровый лист, поскольку русские находили американскую свинину слишком пресной, но я убедил начальство, что подобная ручная операция существенно замедлит поставки, и мое повышение не состоялось. Однако вернемся к Роуперу.
Первое письмо от него пришло из Олдершота. Он писал, что неподалеку от их казармы упала бомба и что он теперь чаще, чем раньше, думает о смерти. Скорее даже о всех Четырех Важнейших Вещах, о Которых Следует Помнить Католику: о Смерти, о Страшном Суде, об Аде и о Царствии Небесном. Он писал, что еще задолго до выпускных экзаменов благополучно выбросил из головы всю эту чепуху, но сегодня его мучает вопрос: действительно ли все эти посмертные штучки существуют для тех, кто в них верит? Он писал, что в религиозном отношении оказался в довольно двусмысленной ситуации. Новобранцев, прибывавших в учебную воинскую часть, сразу делили: «Католики—сюда, протестанты—туда, прочие—посередке». Он собирался объявить себя агностиком, но это сулило крупные неприятности, поэтому («особо не задумываясь, как и положено в армии») пришлось назваться католиком. Но, получив чин сержанта, он обнаружил, что стал не просто командиром, а командиром‑католиком. Роупер должен был сопровождать солдат на воскресные мессы. Тамошний священник, славный, открытый человек (англичанин, а не ирландец!), просил Роупера повлиять на солдат, чтобы они почаще причащались. Между тем после взрыва бомбы возле казармы,—а было это почти в самом начале его армейской службы—Роупера стали уверять, что слово «католик» в его документах обладает силой заклятия. Соседи‑офицеры говорили: «Ты у нас католик. Когда эти суки снова начнут бомбить, надо будет держаться к тебе поближе». Роупер писал: «Похоже, в народе живет суеверное убеждение, что, если кого смерть и обходит стороной, так это католика. Отголосок чувства вины за Реформацию. Простые люди как бы говорят: у нас к старой религии претензий не было. Она нам даже нравилась. Это все ублюдки‑богатеи, Генрихи VIII там разные, они нам запретили верить».
Бедняга Роупер не имел возможности заниматься наукой (хотя быстро овладел всеми премудростями своей новой профессии, за что вскоре получил повышение) и, оказавшись наедине со своими мыслями и сомнениями, стал ощущать опустошенность. «Я хотел бы обрести единственно истинную веру, какой бы она ни оказалась. Бессмысленно вести эту войну, если мы сами не знаем, какую дорогу выбрать. И дело не в том, что наш путь плох, а немецкий—еще хуже. Тут все сложнее. Война не должна быть против чего‑то, она должна быть за. Подобно крестовому походу, она должна нести веру. Но какую?»
Дальше—больше, и Роупер—Боже праведный!—увлекся поэзией. «Однако,—писал он,—современная поэзия мне совершенно чужда. Я человек науки и потому привык, чтобы каждое слово имело одно и только одно значение. Вот почему меня влекут поэты типа Вордсворта, которые говорят именно то, что хотят сказать, хотя, конечно, не со всем, ими сказанным, я согласен. По крайней мере, Вордсворт придумал для себя собственную религию и с научной точки зрения сделал это корректно. Ведь природа есть нечто реально существующее: нас окружают деревья, реки, горы. Когда я думаю об Англии, которую бомбят эти нацистские ублюдки, то просто физически ощущаю ее страдания, и не только потому, что гибнут люди и города; нет, вместе с ними гибнут деревья, леса, поля, и их муки мне ближе, чем терзания распятого Христа. Тебе не кажется, что я для себя тоже придумал нечто вроде религии? И, надеюсь, ты не станешь утверждать, что она иррациональна».
Дорога, по которой Роупер двигался от сухого рационализма к сентиментальности, неминуемо должна была привести его к сердечным увлечениям. В сорок третьем году он писал мне из Чешема, где проходил курс военной гигиены, что встречается с девушкой по имени Этель. «Она белокурая, стройная, длинными ногтями не щеголяет: вообще она очень цельная натура. Этель работает в кафе на Хай‑стрит. Поздновато я лишился невинности, правда? Мы с ней уходим в поле, где все и происходит; очень здорово, хотя особой страсти я не испытываю. Чувства вины тоже никакого. Как ты думаешь, это плохо, что я не испытываю вины? С католицизмом я окончательно порвал, и Англия после этого стала мне еще ближе, я имею в виду ее душу, ее существо. Мне открылась ее величественная непорочность. Англии не по пути ни с католичеством, ни с пуританством—она их стряхнет и не заметит. В нацистской Германии тоже есть непорочность, но другого рода: там она недобрая, и потому немцы даже не замечают своей звериной жестокости. Интересно, хоть кому‑нибудь стыдно за эту войну? Лежа с Этель в поле, я стараюсь придать остроту ощущениям (впрочем, пока без особого успеха), воображая, что совершаю адюльтер (разумеется, Этель не замужем) пли кровосмешение. В каком‑то смысле это, конечно, кровосмешение, ведь предполагается, что все мы братья и сестры, живущие большой дружной семьей и направляющие свою сексуальную ненависть (в основе всякой ненависти лежит секс) против общего врага».
Но по‑настоящему серьезное письмо Роупер послал из уже капитулировавшей Германии. «Я никогда больше не притронусь к мясу,—писал Роупер.—Никогда в жизни. В лагере мясо было повсюду, оно лежало штабелями и кое‑где еще шевелилось. Человеческое мясо. Наверняка сладковатое (ведь каждый кусок — на косточке!), в нем копошились черви, сверху кружили мухи. Воняло, как на громадной сыроварне. Мы там оказались первыми и, с трудом сдерживая тошноту, сразу начали распылять свой патентованный антисептик „Марк IV“. Раньше, когда мне встречалось слово „некрополь“, я думал, что это поэтический термин для описания мертвого ночного города, где запертые дома кажутся покинутыми своими обитателями. Теперь я увидел, что такое настоящий некрополь. Сколько же в нем мертвых и умирающих горожан! Никогда не думал, что можно столько мертвецов собрать в одно место и уложить так аккуратно, кое‑где прокладывая живыми. Я шел по чистеньким (made in Germany) улицам, по обе стороны были навалены горы трупов высотой с дом; я опрыскивал их антисептиком, но разве может запах раковин и унитазов перебить трупную вонь?»
Как видите, сэр, Роупер, точнее, сержант Роупер оказался в одной из первых групп дезинфекторов, приступивших к работе после капитуляции Германии. В том письме и в трех за ним последовавших (страдания Роупера выплескивались на бумагу настоящим потоком) он рассказывал, как его рвало, как преследовал дикий страх, что полумертвые набросятся на своих мертвых соседей по куче и вопьются зубами в разлагающийся протеин. Он писал о ночных кошмарах, с которыми знаком каждый, кто побывал в лагере смерти, кто застывал там от ужаса, in rigty—то ли не в силах постичь увиденное, то ли собираясь блевать. Да, все мы застывали с отвисшей челюстью, не находя слов для того, что видели и вдыхали. Мы не желали верить своим глазам, ведь, поверив в то, что цивилизованная нация способна на такое, надо было бы пересмотреть усвоенные с детства взгляды на цивилизацию, прогресс, облагораживающее влияние искусства, науки и философии (а кто станет отрицать величие немецкой нации?). Я оказался там единственным переводчиком для небольшой группы, состоявшей из русских и американцев (местонахождение лагеря я заставил себя забыть), но, как и следовало предположить, ни английские, ни русские слова там не понадобились.
Странным образом, под влиянием писем Роупера я видел его в своих ночных кошмарах чаще, чем себя самого. Он живо вставал предо мной с исписанных страниц бледный, упитанный, глядящий сквозь очки респиратора (эти очки в железной оправе делают человека похожим на слабоумного ребенка), с выбивающимися сзади из‑под стальной каски пшеничными космами. Во сне я видел, как он вместо меня стонет от боли, извергая маховые колеса часов, извивающихся змей, готические тома, слышал его тонущие в рыданиях немецкие речевые обороты, в которых все время повторялись слова Staunen (удивление), Sittichkeit (нравственность) и Schicksal (судьба). В своих собственных кошмарах Poупep видел, как его заставляют вечером (восхитительный закат, последние птичьи трели) идти сквозь лес трупов, продираться сквозь изгородь из посиневших тел и принуждают (это снилось всем нам) к некрографии, то есть поеданию трупов. Роупер видел себя также британским Иисусом, Джонбулем Христом, распятым на «Юнион Джеке». И никак не мог понять, чем было это распятие: наказанием, искуплением или удостоверением личности. Немудрено: помимо книг по физике и химии, а также нескольких поэтических сборников, Роупер почти ничего не читал. Тем не менее, в его письмах присутствовало чувство вины. Ведь эти зверства вершились представителями того—же самого рода человеческого, к которому принадлежал и он. «Мы должны были этому помешать,—писал Роупер.—Мы все виновны».
«Не будь идиотом,—отвечал я Роуперу.—Виноваты немцы, и только немцы. Разумеется, многие из них не признают своей вины, потому что не поверят в те ужасы, которые творились их именем. Надо им все показать. Кстати, начать можешь с немецких баб». Этим я и занимался. Все они как будто только и ждали наказания, мечтая искупить глубоко—ох, и глубоко же!—засевшую вину или как там у них это называется? Сами они, конечно, так не думали, считая это обыкновенным флиртом, естественным для женщины любой побежденной страны. Но неосознанные генетические законы требовали экзогамного оплодотворения. звали чужое семя и слипались с высоконравственной тягой к наказанию. Впрочем, постойте—разве это не различные проявления единой сущности? Разве семя яростное и карающее не животворнее лениво сочащегося на розовую простыню супружеского ложа? Разве смешанные браки не размывают национальные признаки и, следовательно, чувство национальной вины? Впрочем, низкорослым бременским женщинам я этих вопросов не задавал. Я вонзался в них безо всяких признаков мягкотелости. Я набрасывался на них, выпуская когти и все остальное, и в то же время я смутно ощущал, что их убитые или ушедшие мужчины сумели отомстить мне, сделав меня таким же, как они сами: жестоким, похотливым, сошедшим со страниц готического бестиария. Нет, все‑таки жизнь—это манихейское месиво!

3.

В Эльмсхорне бедняга Роупер нашел свою даму сердца. Точнее, дама сердца нашла его сама. И вышла за него замуж. Ей требовалось спокойствие семенной жизни, чтобы преподать урок, диаметрально противоположный тому, на который тратил себя я. В Германии мы с Роупером ни разу не встретились, хотя оба служили в британской зоне, и прошло несколько лет их семейной жизни и ее интенсивных поучений, прежде чем я сумел (уже в Англии и после того, как мы оба переоделись в штатское) удовлетворить свои не слишком сильные мазохистские наклонности (за которыми на самом деле скрывались совсем другие) и посетить тающую от матримониального блаженства Ehepaar (ox уж мне эти немецкие словечки!).
Сэр, я прекрасно помню ту встречу. Знакомя нас, Роупер все перепутал: «Это Бригитта»,—произнес он смущенно. Спохватившись, что начал не с того, он еще сильнее смутился: «Darf ich vorstellen—мой старинный друг Денис Хильер». Роупера так и не отпустили из армии раньше, чем предписывалось законом, несмотря на стипендию, которая его дожидалась в Манчестерском университете (все‑таки не в Оксфорде.), и на то, что Роупер мог бы внести очевидный вклад в процесс грандиозного технологического обновления, на пороге которого, как нам говорили, стояла страна. Сейчас Роупер учился на третьм курсе. Все двенадцать месяцев, что они были помолвлены, Бригитта ждала его с кольцом на пальце в Эльмсхорне, а он, перебиваясь на армейском довольствии, подыскивал квартиру в своем мрачном городке, причем этот Stadt, если приглядеться, во многом сохранил догитлеровский облик: богатые, уважающие музыку евреи, ресторанчики, полупьяные бюргеры, буржуазная основательность. Конечно, в наши дни, когда жители бывших колоний рвутся поселиться на родине своих недавних угнетателей, город уже совсем не тот. Сегодня он больше напоминает Сингапур (правда, без тамошней суеты). Кажется, воспоминания о Германии нахлынули на меня в тот момент, когда я увидел Бригитту, ее почти до неприличия белокурые волосы и громадную грудь. Она была умопомрачительно сексуальна и к тому же значительно моложе Роупера (нам было по двадцать восемь, а ей на вид не больше двадцати). Бригитта ухитрилась заставить всю квартиру тевтонским хламом, и на глаза попадались то резные узоры настенных часов, то хитроумные игрушки для определения влажности воздуха, то набор пивных кружек с лепными изображениями одетых в кожаные бриджи охотников в окружении натужно смеющихся подружек в широких сборчатых платьях с плотно облегающим лифом. На буфете лежал альт, на котором играл еще ее покойный отец, и Роупер, по‑видимому, ни разу не встречавший подобного инструмента в Англии, называл его Bratsche и с гордостью сообщил, что Бригитта чудесно играет—не классику, конечно, а старинные немецкие песни. В заставленной, пропитанной Бригиттой гостиной одна лишь вещь напоминала о Роупере. Это было висевшее на стене родословное древо в картонной рамке.
— Я и не подозревал,—сказал я, рассматривая картинку,—что ты такой э‑э… Rassenstolz. Так можно сказать?
Бригитта, которая все время смотрела на меня слегка отчужденно, поправила:
— Не расой, а родословной. Не могу сказать, что этим уточнением она добавила себе шарма в моих глазах.
— У родового древа Бригитты тоже глубокие корни,—сказал Роупер.—Нацисты делали в каком‑то смысле доброе дело: в поисках еврейской крови они докапывались до самых далеких предков.
— Ну, здесь‑то еврейской кровью не пахнет,—сказал я, глядя на пращуров Poyпepa.—Немного французской и ирландской и, конечно же, ланкаширская.—(Маршан, 0' Шонесси, Бамбер.)—И все доживали до седых волос,—(1785—1862, 1830—1912, 1920—? Последним был наш Эдвин Роупер.)
— Чистая, здоровая кровь,—самодовольно ухмыльнулся Роупер.
— У меня тоже нет ни капли еврейской крови,—вызывающе произнесла Бригитта.
— Да уж конечно,—сказал я с улыбкой.—А вот, я вижу, Роупер, умерший совсем молодым.—(Я имел в виду Эдварда Роупера, 1530—1558, жившего в эпоху Тюдоров.)—Впрочем, продолжительность жизни была тогда не слишком большой.
— Его казнили,—сказал Роупер.—Погиб за веру. Эту историю раскопал мой дедушка. Выйдя на пенсию, он принялся изучать нашу генеалогию. Вот он—Джон Эдвин Роупер. Умер в восемьдесят три года.
— Одна из первых жертв Елизаветы? Значит, в вашей семье был мученик веры?
— И большой дурак,—усмехнулся Роупер.—Надо было сидеть и помалкивать.
— Например, как немцы, да?
— Мой отец погиб на фронте,—сказала Бригитта и удалилась на кухню. Пока она возилась с ужином, я поздравил Роупера с милой, умной и красивой женой.
— Конечно, она у меня умная,—радостно подтвердил Роупер (словно были сомнения относительно других ее качеств!).—Как она говорит по‑английски! А что Бригитта вынесла во время войны! Отец у нее погиб одним из первых. В Польше, в тридцать девятом. Но я не слышал от нее ни слова упрека—ни ко мне лично, ни к Британии.
— Британия не воевала в Польше,
— Не важно, мы являлись союзниками. Это была наша общая война. И на каждом из союзников лежит доля вины.
— Слушай,—сказал я резко,—что‑то я не понимаю. Ты хочешь сказать, что твоя жена‑немка милостиво прощает нас за Гитлера, нацизм и прочие ужасы? Включая развязанную ими войну?
— Но Гитлер не начинал войну,—отчеканил Роупер,—это мы ее объявили.
— Да, но иначе он сожрал бы весь мир. Черт побери, ты, похоже, забыл, за что воевал шесть лет.
— Между прочим, я не воевал,—педантично уточнил Роупер,—а помогал спасать человеческие жизни.
— Жизни союзников,—сказал я.—И тем самым участвовал в войне.
— Как бы то ни было, я не жалею. Иначе я бы не встретил ее, Бригитту.—Лицо у него приняло такое выражение, будто он слушает Бетховена.
Слова Роупера меня сильно задели, однако я не решился ничего сказать, потому что в этот момент Бригитта внесла в комнату ужин или, возможно, то, с чего предполагала его начать. Она принялась выставлять холодные закуски и скоро накрыла роскошный шведский стол: копченая семга (баночного посола), холодная курица, ветчина в желе (гробовидной формы—тоже из Банки), маринованные огурчики, ржаной хлеб, масло (хороший шмат, а не карточные кусочки) и четыре сорта сыра. Роупер открыл пиво и собрался наполнить предназначенную мне глиняную кружку.
— Я бы предпочел стакан,—сказал я,—Не привык пить пиво из кружки.
— Из кружки вкуснее,—сказала Бригитта.
— И все‑таки я бы хотел из стакана,—сказал я с улыбкой. Роупер дал мне фирменный пивной стакан с позолоченным гербом и названием компании.
— Что же, приступим,—проговорил я, нетерпеливо потирая руки.—Вы, как вижу, неплохо устроились, nicht wahr?
В то время по карточкам выдавалось меньше, чем в худшие дни войны. Романтика военного времени осталась в прошлом, а его тяготы все продолжались.
— Продукты из Америки,—сказал Роупер.—От дяди Бригитты. Он каждый месяц присылает нам что‑нибудь съестное.
— Дай Бог ему здоровья,—сказал я, кладя семгу на кусок черного ржаного хлеба с толстым слоем масла.
— А вы чем занимаетесь?—тоном строгой гувернантки спросила Бригитта, словно разговаривала с великовозрастным оболтусом, который уклоняется от военной службы.
— Учусь,—ответил я.—Славянские языки и разные сопутствующие штуки. Больше ничего сказать не могу.
— При Министерстве иностранных дел,—улыбаясь, уточнил Роупер. Розовощекий, круглолицый, коротко остриженный, в подчеркнуто строгих очках, он походил на немца не меньше чем его жена. Я вспомнил «Немецкий для начинающих». Урок третий—Abendessen. Для полноты картины Роупер после еды должен раскурить пенковую трубку.
— Вы имеете отношение к тайной полиции?—спросила Бригитта, что‑то аппетитно уплетая (на лбу у нее выступили крошечные капельки пота).—Мой муж скоро станет доктором. (Я не понял связи.)
Роупер объяснил жене, что это только в Германии «доктор» является первым ученым званием, и добавил:
— А что касается тайной полиции, то в Англии, насколько мне известно, ее не существует.
— Могу подтвердить это со всей ответственностью,—сказал я.
— Мой муж,—сказала Бригитта,—занимается науками.
— Ваш муж станет знаменитостью. В другое время польщенный Роупер покраснел бы, не сейчас он был всецело поглощен едой.
— Значение науки будет расти,—сказал я.—Работа ученых над новыми смертоносными видами оружия—важная часть усилий по мирному восстановлению страны. Ракеты вместо масла.
— По‑моему, на столе достаточно масла,—сказала, жуя, но сохраняя каменное лицо, Бригитта.—Я вас совсем не понимаю.
— Я говорю о «железном занавесе». Мы не знаем, что на уме у русских. Мы хотим мира, поэтому должны готовиться к войне. Тридцать восьмой год кое‑чему научил.
— Надо было научиться раньше,—сказала Бригитта, приступив к сыру.—Надо было знать раньше.
Роупер добродушно растолковал ей, что я имел в виду.
— Главным неприятелем была Россия,—сказала Бригитта.
— Врагом?
— Ja, ja, Feind. Врагом.—Она впилась зубами в кусок хлеба, словно то была пресуществленная сталинская плоть.—Германия сознавала это. Англия не сознавала это.
— Так вот почему немцы уничтожали евреев.
— Международный Bolschewismus,—сказала Бригитта с видимым удовольствием.
Тут Роупер мобилизовал все свое красноречие и произнёс длинную тираду, на всем протяжении которой Бригитта, как и положено учителю, внимательно его слушала, одобрительно кивала, подсказывала и иногда поправляла.
— Мы, британцы,—начал Роупер,—должны признать, что почти во всем виноваты сами. Мы были слепы. Все, чего хотела Германия,—это спасти Европу. Муссолини в свое время хотел того же, но ему никто не помог. Мы не имели реального представления о мощи и намерениях Советского Союза. Теперь мы уже кое‑что понимаем, но время упущено. Лишь три человека не питали никаких иллюзий, однако мы вылили на них ушат грязи. Из них остался в живых только один.—И, чтобы у меня не оставалось никаких сомнений, Роупер уточнил:—Испанский генерал Франко.
— Знаю я твоего мерзавца Франко,—огрызнулся я.—Не забывай, что я год прослужил в Гибралтаре. Франко спит и видит, как бы его у нас оттяпать. Что за чушь ты городишь!
— Чушь городите вы,—сказала Бригитта. (Эта девочка быстро усваивала новые обороты!)—Надо слушать, что говорит мой муж.
Роупер распалялся все сильнее, но я простодушно утешал себя тем, что, окунувшись в свои исследования,—а произойдет это уже скоро,—он позабудет обо всем на свете, включая и бредовые мысли, которыми его пичкает настоящий враг. Тем не менее, меня бесило то, что он нес: Англии следует, видите ли, извиниться перед вонючей Германией за причиненные ей страдания. Я терпел, покуда мог, но в конце концов, взорвался:
— Да как ты можешь оправдывать жестокость, с которой они подавляли любую свободную мысль, любое слово, или то, что гордость немецкой нации—такие люди, как Фрейд или Томас Манн, должны были покинуть страну, иначе бы их растерзали.
— Марагобуматели,—сказала Бригитта.
— Если уж начал войну, то приходится вести ее повсюду,—сказал Роупер.—Война—это уничтожение врагов, а они не обязательно должны быть где‑то далеко. Самые коварные враги—дома. Неужели ты думаешь, что кто‑то с удовольствием высылал из страны лучшие умы? Просто с ними было невозможно спорить. Их нельзя было ни в чем убедить. Да и времени на эти не хватило.
Я хотел что‑то сказать о цели, которая не оправдывает средства, но вдруг мне пришло в голову, что ведь и военнопленные подбрасывали бритвенные лезвия в корм для вражеских свиней и что, хотя нацисты и бомбили Ковентри, но и мы бомбили Дрезден. Что на жестокость мы отвечали жестокостью. Что стрелять в детей и стрелять в Гитлера (который в итоге сам покончил с собой)—не одно и то же. Что история—это нагромождение противоречий. Что фашизм явился неизбежной реакцией на коммунизм. Что, возможно, встречаются евреи, похожие на тех, которых изображал отец Берн. Но тут я очнулся. Кто это мне так промыл мозги? Я взглянул на Бригитту, но в ее глазах читалось только одно— секс. Я стиснул зубы, охваченный безумным желанием: прямо сейчас, на полу, на глазах у Роупера. А вслух я произнес:
— Ты стал похож на отца Берна с его «Англией—поджигательницей войны» и «Евреем, трясущимся над деньгами». Вы прекрасная парочка.
— Я уже не говорю о церкви!—воскликнул Роупер.—С еврейским смирением подставлять другую щеку! Нация от этого хиреет. Ницше прав.
Бригитта одобрительно кивнула.
— Что вы знаете о Ницше?—спросил я.—Уверен, что вы не читали ни одной его строчки.
— Мой отец…—начала Бригитта, а Роупер пробормотал:
— Краткое изложение его философии печатали в «Ридерс дайджест».—Роупер был честным малым.
— …в школе,—докончила Бригитта.
— О Господи! Чего тебе нужно?—спросил я у Роупера.—Крови, железа, черной магии?
— Нет, ничего, кроме работы. Первым делом я хочу получить ученую степень, а затем сразу приступлю к исследованиям. Нет,—повторил Роупер удрученно (возможно, из‑за переедания: он умял полкурицы, увесистый кусок ветчины, перепробовал все четыре вида сыра и при этом не жалел хлеба),—мне не нужно ничего, что может вызвать войну или сделать се еще более жесткой. Я не хочу отвечать за трупы, за несчастных детей…
— За моего отца,—сказала Бригитта.
— За твоего отца,—согласился Роупер.
Словно тост подняли… Можно было подумать, что вторую мировую войну и начали‑то только для тоги, чтобы уничтожить герра Как‑Его‑Там.
— Да,—сказал я,—и за моего дядю Джима, и за двух детей, которых поселили в доме у моей тетки Флори (думали, там безопасней, а их в поле бомба накрыла), и за всех несчастных евреев, черт их подери, и за протестовавших против войны интеллектуалов.
— Вы говорите правильно,—сказала Бригитта,—черт подери евреев.
— Такая война не должна повториться,—сказал Роупер.—Великая страна лежит в руинах.
— Ничего, зато есть что пожрать. Прорва датского масла и жирной ветчины. Самые отожравшиеся мордовороты в Европе.
— Пожалуйста, не называй соотечественников моей жены мордоворотами.
— Мордоворот—это что?—спросила Бригитта.—Твой неприятель говорит понятно.
— «Приятель—непонятно»,—поправил я.
— Янки и большевики обгладывают кости великого народа,—сказал Роупер.—И французы‑поганцы туда же. И британцы.
Внезапно в моем мозгу грянул антифон двух коров: «Пал, пал Вавилон» и «Если я забуду тебя, Иерусалим». Я сказал:
— Ты всегда мечтал о цельном универсуме, но это глупость и тавтология. Запомни: сегодня мирных наук не осталось. Те же ракеты, что летят в космос, могут взрывать вражеские города. Ракетное топливо способно помочь человеку оторваться от земли—или оказаться в ней.
— Откуда ты знаешь про ракетное топливо?—удивился Роупер.—Я же ничего не говорил.
— Догадался. Знаешь, мне лучше уйти.
— Да,—мгновенно откликнулась Бригитта,—лучше уйти.
Я взглянул на нее,—сказать, что ли, пару ласковых?—но ее тело лишало дара речи. Возможно, я уже достаточно наговорил. Возможно, я даже был невежлив: как‑никак, в задних зубах у меня застряли кусочки дядюшкиной ветчины. Возможно, я был неблагодарным.
— Мне до дома добраться целое дело,—сказал я Роуперу.
— Мне казалось, ты живешь в Престоне.
— От Престона до моего городка еще ехать на автобусе, так что надо успеть хотя бы на последний.
— Что ж поделаешь,—уныло произнес Роупер.—Я очень рад, что мы увиделись. Непременно приезжай еще.
Я взглянул на Бригитту: может быть, она подтвердит слова мужа улыбкой, кивком или словом? Нет, Бригитта сидела с каменным лицом. Я сказал:
— Danke schon, gradige Frau. Ich habe sehr gut gegessen,—и зачем‑то по‑идиотски добавил:—Alles, alIеs uber Deutschland.—На ее глаза навернулись гневные слезы. Я вышел, не дожидаясь, пока меня выставят. Трясясь в автобусе, я представлял себе, как под белой хлопчатобумажной блузкой Бригитты мерно вздымается огромная, будто у Urmutter, грудь. Вот Роупер расстегивает пуговицу, и я слышу катехизический диалог: «Кто был виновен?»—«Англия… Англия…» (Дыхание учащается.) То же самое, но быстрее, еще раз, еще—до тех пор, пока Бригитте не надоедает катехизис. Я представляю себя на месте Роупера. Конечно, сжимая эту восхитительно‑упругую, громадную тевтонскую грудь, я тоже, тяжело дыша, начинаю поносить Англию, готов обвинить собственную мать в развязывании войны и перед тем, как войти, приговариваю, что через газовые камеры прошло слишком мало евреев. Но вот все стихает, и я беру свои слова назад — совсем не в посткоитальной апатии: я начинаю ее обвинять, кричу, что она развратная сука. Желанная сука. И все начинается снова.
Сэр, для Роупера это оказалось одним из главных событий в жизни. Я говорю о его посещении лагеря смерти, где он впервые увидел подлинное зло — не сладострастно обсосанное зло из воскресной газетенки, а зло воняющее и осязаемое. Храня верность научному рационализму, он отбросил единственную систему, способную объяснить увиденное,—я говорю о католичестве; оказавшись перед иррациональной пустотой, он погрузился (буквально!) в первую попавшуюся логически не противоречащую систему обвинении. Было еще одно письмо, о котором я пока не упоминал,—ответ на мое, где я советовал Роуперу приударить за немецкими женщинами.
Роупер писал: «Я пробовал то, о чем ты пишешь. Странным образом это напоминало мне, как мы когда‑то ходили на исповедь (верующий скажет, что я богохульствую). Я встретил ее в пивнушке. Она пришла туда с каким‑то немцем. Я был слегка пьян и поэтому вел себя развязнее, чем обычно. Спутник, по‑видимому, был ее братом. Я несколько раз угостил ее пивом и подарил три пачки сигарет. Короче, не успел я понять, что происходит, как мы уже валялись на каком‑то газоне. Был чудесный вечер, она то и дело повторяла: „Mondschein“. Идеальная обстановка для того, что зовется «ЛЮБОВЬЮ». Но когда при свете луны показалось ее обнаженное тело, мне вдруг вспомнились другие тела—голых лагерных полутрупов. Да, выглядели они иначе! Я яростно набросился на нее, и, пока мы занимались любовью, ненависть к ней доходила почти до крика. Но ей, похоже, это нравилось. Она кричала: «Wieder, wieder, wieder!». Мне казалось, что я причиняю ей зло, что я насилую, нет, хуже—развращаю; она же наслаждалась тем, что было, как я думал, ненавистью, а оказалось наслаждением и для меня самого. Я себе противен, я готов убить себя, я сгораю от стыда».
За день до того, как пришло это письмо, я получил от Роупера телеграмму: УНИЧТОЖЬ ПИСЬМО НЕ ЧИТАЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ВСЕ ОБЪЯСНЮ. Но никаких объяснений не последовало. Вместо этого он пытался искупить грех перед женщиной, которая тогда под луной кричала «Wieder!». Скорее даже перед девушкой, а не женщиной. Ведь Бригитта была еще совсем юной.

4.

До следующей нашей встречи с Роупером прошло достаточно много времени—достаточно, чтобы забыть копченую семгу, ветчинный гробик дядюшки Отто и неприветливость его племянницы. Роупер, перевыполнив предсказанное женой, получил настоящую докторскую степень, а не ту, что была у подохшего сукина сына и недоучки Геббельса. Роупер мне позвонил и по время разговора так жарко дышал в трубку, словно перед ним была одна из эрогенных зон Бригитты. Он сказал, что есть срочное дело. Нужна моя помощь, совет. Я догадывался, в чем дело: «Wieder, wiedеr, wieder». Вот тебе и Мondschein! Я предложил встретиться на следующий вечер в небольшом немецком ресторанчике в Сохо—раз уж он так любит все немецкое. Там доктор Роупер—восходящая звезда среди британских разработчиков дешевого ракетного топлива—совершенно захмелел от игристого рейнвейна и, скуля, стал изливать мне душу. Жена ему изменяет, но он ее тем не менее любит, он дал eй все, на что любая порядочная женщина…
— Скажи толком, что стряслось.
В моем пьяном голосе сквозили нотки удовлетворения. Я это чувствовал, но ничего не мог с собой поделать.
— Я застал его у нас дома, когда пришел однажды вечером, красномордая громила немецкая, без пальто, в расстегнутой рубашке, вся грудь в белесых волосах, расселся с ногами на диване и пьет пиво из банки, я зашёл, а он, смотрю, и в ус не дует, ухмыльнулся только. И она ухмыльнулась.
— В ус не дует… Надо было его вздуть хорошенько и вышвырнуть вон.
— Он профессиональный борец.
— Тогда другое дело.—Я представил себе, как Роупер висит на канатах, оплетенный, как в детской игре «в веревочку», похожий на замотанное распятие.—Откуда он взялся?
— Нам пришлось купить дом в довольно мерзком районе, ведь в Лондоне сейчас в приличном месте жилья не найдешь, однако…
— Вы уже давно в Лондоне?
— Конечно.—Он посмотрел на меня так, словно о его переезде в Лондон трубили все газеты.—Словом, были сложности, но Университет мне помог. Уж очень нам надоело жить в квартире; Бригитте хотелось, чтобы дома она, как настоящая Englische Dame, поднималась и спускалась по лестнице.
— При чем тут борец?
— Однажды мы зашли в Ислингтоне в пивную и увидели эту сивую гориллу, которая изъяснялась на английском с сильным немецким акцентом. Бригитта сразу заговорила с ним о Heimweh, так у них называется ностальгия. Бедняжка истосковалась по Германии, по немецкому языку, а он к тому же, как выяснилось, родился в тридцати километрах or Эльмсхорна. Так вот мы и встретились. У него тут какой‑то контракт на выступления. Жаловался, что ему здесь очень одиноко. На вид —настоящий громила.
— Что ж ты хочешь—борец…
— Видел бы ты его мерзкую рожу! Тем не менее, мы отправились к нам ужинать.—Роупер, очевидно, полагал, что людей непривлекательных никуда приглашать не следует.—И ужасно, ну просто непроходимо туп, а на морде—сияющая улыбка.
— Немудрено, после такого‑то ужина!
— Нет, у него все время рот до ушей.—Кажется, сарказм и ирония доходили теперь до Роупера не лучше, чем до его жены.—И жрет как лошадь. Бригитта не успевала подкладывать ему хлеб.
— Словом, Бригитте он приглянулся. Роупера затрясло.
— Приглянулся! Хорошо сказано! Однажды я пришел с работы поздно вечером, усталый и—сказать себе, что я увидел?
— Скажи.
— Увидел их в постели,—почти выкрикнул Роупер. Руки у него нервно задергались, он схватил рюмку и опрокинул в себя тряско‑искристый рейнвейн. Тяжело вздохнул и громко—привлекая внимание соседей—повторил:
— Да, да, в постели. Все его вонючие мускулы так и ходили—с наслаждением ходили, — а она под ним орала: «Schnell, schnell, schnell!».
Одинокий немец‑официант бросился, было на зов Роупера, но я остановил его жестом и, взглянув на Роупера, протянул:
— Вот тебе на…
— Вот именно на… Даже этот ублюдок понимал, что участвует в чем‑то мерзком и против обыкновения не ухмылялся. Схватив одежду, он полуголый выскочил из квартиры. Казалось, он ждал, чтоб я его хорошенько треснул.
— Вот и надо было,—посоветовал я (надо сказать, не слишком обдуманно).—Что ж, значит, отмучился… Я, кстати, с самого начала был уверен, что из вашего брака ничего не получится.
Роупер облизнул губы. Чувствовалось, что его волнение во многом объясняется чувством стыда.
— Тем не менее получилось,—пробормотал Роупер.—Конечно, я ее не сразу простил… Но, понимаешь, когда я увидел их в постели… Я хочу, чтобы ты меня правильно понял… Это как бы придало нашей семейной жизни совершенно новый характер.
Я его правильно понял. Ужасно, конечно, но жизнь есть жизнь. И семейная тоже.
— Ты хочешь сказать, что, хотя ты пришел домой усталый, вы все‑таки…
— Да, и она чувствовала себя виноватой.
— Неужели? Признаться, если бы я застал свою жену…
— Тебе этого не понять.—В пьяном голосе Роупера на мгновение послышались довольные нотки.—Ты не женат.
— Ну, хорошо. Так что все‑таки тебя беспокоит?
— Вообще‑то это длилось недолго,—пробормотал Роупер.—Пойми, я допоздна работал, недоедал. Консервы вызывали у меня расстройство желудка.
— Консервы были не так уж плохи.
— Да, конечно.
Между тем нам подали Kalbsbraten и Obsttorte. Роупер был в полном отчаянии. Словно собирая силы перед окончательным поражением, он опустошил свои тарелки и машинально принялся за мои.
— Оказалось, что я слабак, оказалось, что со мной можно спать только в прямом смысле слова. Оказалось, это я организовал еврейский заговор, в результате которого погибла Германия.
— Она совершенно права. Как‑никак, ты был «британским союзником».
— Но я осознал свою вину,—безнадежно проговорил Роупер.—Она это знала. Однако спустя некоторое время сивая горилла появилась снова.
— Значит, какой‑то перерыв все‑таки был?
— Он ездил бороться на континент. Нo теперь вернулся и выступает в лондонских предместьях.
— Он был у вас дома?
— Да, приходил ужинать. Ничего больше. Но я не знаю, что происходит по утрам.
— Так тебе, идиоту, и надо. Простил ее—вот и получай.
— Меня он больше не стесняется. С улыбочкой достает себе пиво из нашего холодильника. Она зовет его Вилли. А на ковер он выходит под именем Вурцель. На афишах написано «Wurzel der Westdeutsche Teufel».
— Значит—любого отутюжит.
— Нет, это значит «Вурцель—западногерманский дьявол».
— Знаю, знаю. Но чем я могу тебе помочь? Не понимаю, в чем заключается моя роль.—И вдруг (непростительно поздно для профессионала) я навострил уши.—Ты когда‑нибудь говорил с Бригиттой о своей работе? Она знает, чем ты занимаешься?
— Понятия не имеет.
— И никогда не интересовалась? Роупер немного подумал.
— Ну, разве что в самых общих чертах. Она вообще не слишком хорошо понимает, чем занимаются ученые. Из‑за войны Бригитта не смогла даже закончить школу.
— Ты приносишь какие‑нибудь документы домой?
— Видишь ли…—Роупер слегка смутился.—Они у меня заперты, но даже если бы она до них добралась, то ничего бы не поняла.
— Святая наивность. Скажи, у нее есть родственники или друзья в Восточной Германии?
— Насколько мне известно, нет. Послушай, она не шпионка, это совершенно исключено. Поверь мне, причина всего, что происходит, только одна—секс.
Итак, все та же мерзкая похоть. Роупер скривил рот и из него—словно из горгульи—послышался жалобный стон.
— Я не виноват, что прихожу вечером такой усталый.
— А в воскресенье утром?
— Я поздно просыпаюсь. Бригитта встает на несколько часов раньше.
В его глазах блеснули слезы, и я решил, что надо уходить, пока не появилась злобная толстая хозяйка ресторана. Улыбнувшись про себя, я припомнил проповеди отца Берна в дортуаре. Затем оплатил счет, оставил на столе сдачу и, поддерживая Роупера под левый локоть, вышел из зала.
— Конечно, я могу заняться этим профессионально. Могу установить за ними наблюдение, и, если тебе понадобятся доказательства для бракоразводного процесса…
— Я не хочу развода. Я хочу, чтобы все было, как прежде. Я люблю ее.
Мы шли по Дин‑стрит в направлении Шафтсбери‑авеню.
— Когда‑то,—сказал я,—ты не признавал никаких авторитетов, ты был независим и, подобно людям эпохи Возрождения, стучался во все двери. А теперь хочется опереться на что‑нибудь. Точнее, на кого‑нибудь.
— Это удел каждого. А тогда я был еще слишком молод и неопытен.
— Почему бы тебе не вернуться в лоно церкви?
— Ты сошел с ума. Человек должен двигаться вперед, а не назад. Писание—это сплошной вздор. Ты, мерзавец, знаешь об этом лучше меня.—Несмотря на свое южное происхождение, мы крепко усвоили брадкастерскую манеру общения.—Небось, сам‑то забыл уже, когда расплевался с религией!
— Не забыл: когда стал работать там, где работаю сейчас. Это всего лишь вопрос благонадежности. В моем досье указано «англиканец». Так безопасней. Ни к чему не обязывает. Никого не оскорбляет. Ты не поверишь, в Департаменте даже проводятся ежегодные религиозные празднества. Как ни крути, но папа все‑таки иностранец.
— Врежь ему хорошенько,—воскликнул Роупер, имея в виду, конечно, не папу.—Проучи его. Тебя же учили приемам рукопашного боя, дзюдо и всему такому.
Выбей зубы этой сивой свинье.
— На глазах у Бригитты? Не думаю, что после этого она будет испытывать к тебе особую нежность. Если помнишь, она уже при знакомстве назвала меня «неприятелем».
— Тогда подкарауль его одного. Ночью. Где‑нибудь на улице или возле его дома.
— Не понимаю, какой урок должна извлечь из этого Бригитта—истинный объект наших стараний. Господи, по‑моему, мы снова затеваем войну.
Мы подошли к метро на площади Пиккадилли. Роупер остановился посреди тротуара и расплакался. В обращенных на него взглядах молодых людей не было обычной в таких случаях презрительной усмешки—скорее сострадание. Новое поколение—новые понятия о половых приличиях. Для нас же с Роупером ничего не изменилось: все, что касалось пола, по‑прежнему оставалось «мерзким». Успокоив Роупера, я взял у него адрес, и бедняга заковылял в метро с таким лицом, словно спускался в ад.
Просьбу Роупера я выполнять не собирался, у меня был собственный план действий. Как Вы помните, сэр, в то время я все еще считался в Департаменте чем‑то вроде стажера. Для тренировки мне было позволено—правда, не Вами, а майором Гудриджем—вести наблюдение за Бригиттой Роупер, урожденной Вайдегрунд, и этим самым Вурцелем. Меня, кажется, даже похвалили за инициативу. Каждый день после нашей встречи в Сохо я приходил к дому Роупера, который находился неподалеку от Ислингтон‑Хай‑стрит. Дом был мрачный, закопченный, с немытыми окнами (мойщики окон, должно быть, считали ниже своего достоинства появляться в этом районе). Вдоль улицы угрюмыми часовыми стояли ободранные мусорные баки. На одном конце улицы находился молочный магазин, перед которым выстраивались запотевшие молочные бутылки, на другом конце—лавка, торгующая скабрезными журнальчиками. Жили здесь преимущественно рабочие, поэтому днем улица была пустынной, если не считать женщин, иногда выходивших в бигуди и шлепанцах за покупками. Вести наблюдение оказалось делом нелегким. Но, к счастью, продолжалось оно недолго—Вурцель появился на третий день. Крепко сбитый, безобразный, самоуверенный, одетый в видавший виды синий костюм. Он постучался, посвистывая, взглянул на небо, не сомневаясь, что его с нетерпением дожидаются. Дверь приоткрылась, но Бригитта не выглянула. Вурцель вошел. Я немного прогулялся—ровно столько, чтобы выкурить бразильскую сигару, затем выплюнул огрызок и постучал в дверь. Потом еще раз. И еще. Босые пятки зашлепали вниз по лестнице. Из прорези для почты послышался голос Бригитты, еще не успевшей переключиться на английский: «Ja? Was ist's?»
— Заказная бандероль, миссис,—сказал я по‑пролетарски грубовато.
Дверь чуть приоткрылась, по мне этого было достаточно—я ввалился, преодолевая едва ощутимое сопротивление ее пышной тевтонской груди (но не глядя на нее, не поворачиваясь в ее сторону), и, сопровождаемый криками Бригитты, бросился вверх по лестнице. Сверху послышался ответный крик—удивленный и слегка настороженный. Похоже на перекличку в Альпах! По крикам и табачному запаху я сразу определил, где располагалась спальня. Бедный Роупер: лестничная площадка была усыпана скинутыми с полок книгами! Бригитта уже почти дышала мне в затылок. Я влетел в спальню, бросился в дальний угол и лишь после этого повернулся к ним лицом. Стоявшая в дверях Бригитта, которая успела накинуть на себя лишь аляповатый халатик, сразу узнала «неприятеля». Я взглянул на кровать: там валялось обнаженное, как Ной, огромное тупое животное. Совершенно очевидно, что занимались здесь отнюдь не шпионажем. Но все‑таки, кто может поручиться?
— Выметайся отсюда, свинья!—рявкнул я.—Вон! Быстро, пока я не вышвырнул тебя в таком виде на улицу!
Он увидел, что перед ним не муж. Балансируя как на трамплине, он выпрямился во весь рост и—голый до неприличия, с покачивающейся маленькой мошонкой—двинулся по кровати на меня. По‑горильи раскинув жирные руки, Вурцель угрожающе зарычал. Видимо, он собирался, добравшись до края кровати, прыгнуть на меня, однако я стоял слишком далеко. И тут ублюдок поманил меня пальцем, словно мы с ним находились на ковре, и вот‑вот послышится рев и свист толпы. Мне сразу стало ясно, что все, на что он способен,—это побеждать в купленных схватках, делая эффектные броски через плечо, вертушки, ножницы на голову и подсады голенью. О настоящих бросках он и понятия не имел. Шестерка! Тут тебе не в поддавки играть! Здесь публику за нос не поводишь! Я‑то уж кое‑что понимал в профессиональной борьбе.
Он спрыгнул с кровати—на тумбочке, в свою очередь, подпрыгнули кувшины и кружки Бригитты. Господи, только сейчас я заметил на стене групповую фотографию шестого класса колледжа Св. Августина. Мы с Роупером стоим в обнимку, рядом улыбающийся, позабывший на время о «мерзкой похоти» отец Берн. Между тем Вурцель приближался, с театральной свирепостью скаля гнилые зубы. Эх, жаль, комната тесновата… Вурцель полагал, что противник уже психологически сломлен, и никак не ожидал моего неожиданного удара головой в диафрагму. Руки у него были широко раскинуты, так что я ему не позавидовал. Он удивленно отпрянул, когда я резко провел с колена захват левой ноги. Вурцель хотел нанести мне удар в затылок, но я был к этому готов. Навалившись всем телом, я опрокинул задыхающегося мясистого противника на спину и, бросившись на него, точно на необъятное меховое ложе, хорошенько придавил негодяя в позе выставленного напоказ Марса. Он попытался высвободиться, но я держал его крепко и к тому же сразу успокоил своим коронным — ребром ладони по горлу: einmal, zweimal, dreimal. Вообще‑то Бригитта должна была бы сейчас колошматить меня по голове туфлей или еще чем‑нибудь, но я видел, что ее обнаженная ножка неподвижно застыла у двери.
— Genug?—спросил я у Вурцеля.
Он прохрипел нечто, отдаленно напоминавшее «genug», но мне казалось, что ответ следует несколько уточнить. Обмякшие, некогда мускулистые руки Вурцеля служили сейчас разве что украшением. Я от души заехал ему в левое ухо. Мерзавец взвыл, но тут же закашлялся. Легким прыжком я вскочил со своей живой, хорошенько продавленной перины, Вурцель тоже поднялся и двинулся на меня, сопровождая наступление кашлем и надсадным «Scheiss»—вариациями. Я схватил с тумбочки маникюрные ножницы Бригитты и—кружась и куражась—стал делать выпады и уколы.
— Genug?—спросил я снова.
Вурцель пытался отдышаться в промежутках между приступами кашля. С опаской поглядывая на меня, он сказал:
— Я пошел. Но я хочу возвращать деньги. А, так мы еще и деньги берем!
— Отдай,—приказал я Бригитте.
Она вытащила из кармана несколько бумажек. Вурцель выхватил их и сплюнул. Я взял с тумбочки еще более действенное оружие—маникюрную пилку с заточенным концом и сказал:
— Минута на одевание и чтоб духу твоего здесь не было.
Я принялся отсчитывать секунды. Вурцель оказался расторопным. Даже ботинки не зашнуровал.
— И если герр доктор еще хоть раз на тебя пожалуется…
Тут я заметил, что глаза Бригитты устремлены не на Вурцеля, а на меня. Она даже не попрощалась с ним, пока я с ворчанием выпроваживал его из комнаты пинками под зад. На лестничной площадке Вурцелю попались на глаза книги Роупера, и он мстительно шарахнул кулаком по верхней полке, отчего еще несколько книг грохнулось на пол.
— Грязная свинья! Недоумок поганый!—Я пнул по здоровущей заднице.—Может, запалим костерок? Чтоб ни одной книги не осталось?
Он, обернувшись, зарычал, и пришлось не мешкая отправить его вниз по неосвещенной лестнице. По пути Вурцель сбил висевшую на стене картинку (крепившуюся не шурупами, а неумело вбитыми гвоздями). Старомодная одноцветная гравюра изображала Зигфрида, который размахивал Нотунгом и орал нечто героическое. Я рассвирепел. Кто они такие, чтобы считать Вагнера своим? Вагнер мой! Я помог Вурцелю преодолеть оставшиеся ступеньки, после чего позволил ему самостоятельно добраться до наружной двери. Отворив ее, он обернулся и разинул пасть, чтобы напоследок измазать меня в дерьме, но, увидев мой угрожающий жест, выскочил на улицу.
Все это время я оставался в верхней одежде. Поднимаясь по лестнице, я скинул плащ и пиджак, а, переступая порог спальни—на этот раз с новыми (впрочем, не слишком) намерениями,—уже стягивал галстук. Как я и предполагал, обнаженная Бригитта ждала меня в постели. Мгновение спустя я был при ней. Все произошло безо всяких затей, однако основательно и ко взаимному удовлетворению. Снова я вступал в Германию победителем, снова кошмар сменялся земными радостями. Ей не требовалась нежность, она привыкла быть жертвой—матери, Вурцеля, моей. Трижды возобновлял я свое победное шествие. Стало темнеть, и она заговорила со мной на немецком, языке тьмы. Не приготовить ли мне чаю, не хочу ли я шнапса? Я спросил:
— Ты всегда брала с него деньги? Наверное, я тоже что‑нибудь должен?
— Сегодня—нет. Но если ты придёшь еще paз…
Затягиваясь поочередно, мы выкурили мою любимую сигapу.
— Ты должна развестись—сказал я.—У нас такие вещи не приняты. Возвращайся в Германию. Там на каждом шагу прекрасные новенькие Dirnenwohnlieime. В Дюссельдорфе. В Штутгарте. Дома тебе понравится. Заработаешь кучу денег. А беднягу Эдвина оставь в покое.
— Я и сама об этом думала. Но все‑таки в Лондоне лучше. И достаточно небольшой квартирки, не нужен мне Dirnenwohnlieim.
Она мелодраматично поежилась—было темно, но я это почувствовал. В темноте над кроватью мы с Роупером, обнявшись, смотрели в будущее: отец Берн улыбался, лицедействуя на свету, в сумерках, во тьме. Что ж, на месте Бригитты я бы тоже предпочел квартирку с пуделем в тихом, грешном Лондоне какому‑нибудь шумному гарнизонному борделю в Германии.
— У тебя есть деньги?—спросил я.
— Да, немного… Но если я разведусь, меня вышлют из страны.
— Попробуй что‑нибудь придумать. Но, как бы то ни было, из его жизни ты должна исчезнуть. Роуперу надо продолжать исследования—это очень важно.
Поглаживая правой рукой ее правую грудь (сосок уже начал оживать), я чувствовал себя настоящим другом и патриотом.
— Каждый из нас,—добавил я нравоучительно,—обязан выполнять свой долг.
Сигара потухла, но я не потянулся за спичками. Прежде всего, нужно было обезопасить Роупера и британскую науку. Я ощутил в себе прилив великодушия.
— Будем считать это,—сказал я, поворачиваясь к Бригитте,—моим следующим визитом.

5.

Имел ли я право давать ей совет, которому она вскоре последовала? Бригитту я больше не видел, хотя при наличии времени и желания прогуляться по Сохо или Ноттинг‑хилл без труда мог бы продолжить наблюдение за дамочкой, кокетливо прогуливавшей собачонку. Я позвонил Роуперу и рассказал, как намял бока «западногерманскому дьяволу». Тот был в восторге. Он полагал, что если исчезнет этот, как его называла Бригитта, Hausfreund, то брак еще можно спасти. Они с Бригиттой ни разу не обсуждали, как Вурцель моими стараниями проехал задницей по лестнице—что проехало, то проехало. Бригитта стала терпимее, нежнее (верный признак решимости прислушаться к моему совету), она не стала (тоже верный признак) выдумывать душераздирающих историй о том, как ее изнасиловал ближайший приятель или, если угодно, «неприятель» мужа (смотри: вон огрызок его второпях затушенной сигары!). Однако спустя неделю Роупер появился у меня дома. Я это предвидел. Каждый вечер, слушая «Мейстерзингеров», я ожидал его прихода. Звонок раздался как раз в начале третьего акта—звучал монолог Ханса Сакса о сумасшедшем мире: «Wahn, Wahn…».
— Догадываюсь, в чем дело,—сказал я.—Снова занялась тем же, чем занималась еще в Германии?
— Явных доказательств нет.—Роупер шмыгнул носом и так сжал стакан с виски, словно собирался его раздавить.—Бедняжка…
— Бедняжка?
— Сирота…—Ну, начинается!—Жертва войны… Во всем виноваты мы.
— Кто? В чем?
— В неуверенности. В ненадежности. В гибели всего, что она считала своим. Я говорю о Германии. Бригитта совершенно потеряна, сама не знает чего хочет.
— Ой, ли! То, что она не хочет тебя—это точно. Да и ублюдка Вурцеля она не слишком хотела. А хочет она заниматься тем делом, к которому чувствует призвание.
— Она хочет быть независимой,—сказал Роупер,—Бригитта не уверена в себе. Она все время говорит, что хочет зарабатывать, но что она может—без профессии, без образования? Мерзкая война!
Мерзкая… Что‑то знакомое.
— Роупер, ты просто прелесть. Нет, это невероятно! Бригитта—обыкновенная проститутка. Она хочет этим зарабатывать—и слава Богу! Забудь ты о ней, займись работой. А почувствуешь себя одиноко, заходи ко мне. Отравимся и какую‑нибудь забегаловку и хорошенько напьемся.
— Напьемся,—хрипло сказал Роупер.—Пьяные звери, вот мы кто. Поджигатели войны, насильники, пьяные звери. Но,—после большого глотка, который он только что сделал, что прозвучало, как запоздалый тост,—я надеюсь, она еще вернется. Я буду ждать. Она возвратится в слезах, истосковавшись по дому.
— Ты должен развестись. Найми частного детектива. Рано или поздно он ее отыщет. Появятся доказательства. Вас мгновенно разведут.
Роупер отрицательно покачал головой.
— Я не разведусь,—сказал он.—Это будет окончательным предательством. Женщины совсем не такие, как мы. Они нуждаются в защите от могучих разрушительных сил.
Я мрачно кивал. Роупер спутал Бригитту с Девой Марией (которую все мы в колледже называли BVM, (словно она была шпионкой или автомобильной компанией), с Гретхен из гётевского «Фауста». Я сказал: «Das Ewig‑Weibliche zieht uns hinan», но Роупер не узнал цитаты.
Что мне следовало предвидеть, сэр, так это то, что Роупер окажется в огромной пустой яме, где не во что верить и не на что надеяться. Не на что? А как же его работа? В том‑то и дело, что, хотя Роупер действительно был поглощен исследованиями, которыми деликатно, по твердо руководил профессор Дакуэрт, какие‑то области его мозга так и остались незаполненными. Мозга? Может быть, сердца, души или еще чего‑то? Конечно, вину за неверность Бригитты можно возложить на Англию, но—и это существенно—почему тогда не на всю Западную Европу или не на Германию, которая не была для Бригитты таким уж уютным гнездышком? Но одними упреками в адрес иррационального прошлого не проживешь. Нужно нечто позитивное. Иррациональная часть нашего «я» должна быть заполнена чем‑то безобидным (жена с вязаньем у телевизора), чтобы рациональная часть могла преследовать то, что мы—возможно, по недомыслию—называем высокими жизненными целями. Здесь, по существу, и заключена опасность для ученого, воспитанного в бескомпромиссной, всепоглощающей вере. К двадцати годам он усваивает скептический рационализм (столь благотворный для вступающего в жизнь) и уже не сомневается в том, что Адам и Ева, пресуществление и Страшный Суд—пустая болтовня. И, увы, слишком поздно он начинает осознавать, что важны не догматы, а желание и способность воспринимать зло серьезно, стремление его понять. Сверхприрода не терпит сверхпустоты. Вернувшись с курсов, на которые Вы, сэр, отправили меня освежить в памяти сербохорватский, я с радостью обнаружил, что Роупер ведет нормальную, размеренную, приличную жизнь, не отличающуюся от жизни британского среднего класса. Как‑то вечером я решил узнать, как у него дела, и, позвонив, сразу определил по голосу Роупера, что в тот день он не отказывал себе в пиве. Из глубины квартиры долетали звуки разумно дозированного веселья. Роупер сказал, что у него небольшая вечеринка. Я должен немедленно приехать и познакомиться с его друзьями. А как поживает Бригитта? Кто? Ах, Бригитта. Понятия не имею.
— Приезжай!—воскликнул Роупер.—Я вступил в лейбористскую партию.
— Ты вступил…
Отбой. Роупер вступил… Вот так нечаянная радость. Страны НАТО снова могут спать спокойно. Кто может быть безопасней Роупера, вступившего в партию, из которой формируется правительство Ее Величества или оппозиция? Все, конец тошнотворным покаяниям, больше не придется, тяжело дыша, клясться, что Бога‑нет‑раз‑Он‑не‑наказал‑Англию, когда, сжимая в каждой руке разгоряченную Бригитту, погружаешь раскаленную ложку в восхитительный кувшин с медом. Я решил поехать. Эркер сверкает, веселье в разгаре. Дверь открыла какая‑то брюнетка. Холл хорошо освещен: тонковата, бледновата, одета без выкрутасов—твидовая юбка, желтый джемпер.
— А, вы, наверное… В холле появился Роупер.
— Приехал, наконец!
Его взъерошенные, торчащие во все стороны волосы напоминали шевелюры первых рабочих лидеров. Роупер попросил прощения за запах клея: гостиную со столовой он соединил лишь пару дней назад. А вот и друзья: Бренда Каннинг, позвякивающая дешевым браслетом рыжая хохотушка в отсвечивающих очках; застенчивый Шоу, работает вместе с Роупером; Питер—нет, извиняюсь—Пол Янгхазбанд, бренчащий на гитаре толстяк, приветливо улыбается; Джереми Кавур, высокий, с трубкой, волосы густые, с проседью, слева пробор. Прочие.
— Это, скорее, не вечеринка,—сказал Роупер.—а рабочее собрание нашей группы.
На столе сыр, хлеб, банка маринованных огурцов и несколько бутылок светлого пива.
— Над чем вы работаете?—спросил я.
— Мы говорили о том, что нам, ученым, следует сообща написать нечто на тему «Социализм и наука». Мы еще не сошлись в названии, правда, Люси?—Люси оказалась впустившей меня брюнеткой, которую он не представил, видимо, полагая, что фактически мы уже знакомы и не нуждаемся в дополнительных формальностях. Эта самая Люси стояла рядом с Роупером и, как мне показалось, слегка прижималась к нему бедром. «Ага, значит, не просто друзья»,—подумал я. Посмотрев на Люси внимательнее, я нашел, что она не так уж плоха: широкий рот (благородство), просвет между зубами (чувственность), узкие глаза (проницательность), высокие брови. Изящная, с приятным южно‑лондонским выговором. Славная девочка, но куда ей до Праматери, до грубочувственной Бригитты! Дома было прибрано, и впустила меня именно Люси.
— Принести вам пива?—спросила она.—Ничего другого у нас, по‑моему, нет. Я отметил «у нас» и сказал:
— Да, и если можно, в кружке.
Заметив, что Роупер смутился, я воскликнул:
— Какой я болван! Конечно, у тебя не осталось ни одной кружки. Stein! Что ж, время собирать камни.
Из угла комнаты тотчас отозвался тщедушный, ученого вида человек с кругами под глазами:
— Не осталось камня на камне! Бедняжка Гертруда…
Толстяк с гитарой (Питер? Пол?) тотчас выдал дурацкую импровизацию на мотив «собачьего вальса»:
— Einstein, и Weinstein, и Kleinstein, и Schweinstein, и Meinstein, и Deinstein, и Seinstein, и Rheinstein.
Роупер посмотрел на меня с довольной улыбкой: какие у него теперь остроумные и образованные друзья! Всем этим молодым ученым было уже за тридцать, но or вечеринки им требовалось не больше, чем школьникам,—легкого пива и пения под гитару. Мне тоже принесли легкого пива. Я поблагодарил Люси. «Винни, а тебе что принести?»—спросила она у Роупера. Ах, значит, все‑таки есть выбор? А говорила, что у них только пиво. «Стаканчик лимонада»,—сказал Роупер. Хорошо хоть, что потерю Бригитты не заливает спиртным. Или заливает? Может быть, Люси как раз за ним и присматривает? Люси ушла на кухню.
— Она называет тебя Винни?—спросил я у Роупера.
— Это уменьшительное от Эдвин.
— Сказал бы раньше, а то двадцать лет мучаюсь, Эдвином тебя называю!
— Неужели двадцать? Как летит время!
— Ты что‑нибудь предпринял для развода?
— Ничего не требуется. Мы живем порознь уже три года. Сейчас бы та история не повторилась. Гераклита читал? Все течет. Дважды в одну и ту же реку не войти. А жаль. Очень жаль. Бедная девочка.—Предвидя надвигающуюся Weltschmerz, я его перебил:
— А как насчет этой девочки?
— Люси? Люси—моя опора. Настоящий друг, но не больше. Иногда мы вместе ходим в какой‑нибудь ресторанчик, но, бывает, она и дома для меня что‑нибудь приготовит. Она страшно умная.
— Как я понял, последнее качество совершенно необходимо в кулинарии.
— Делает для нас расчеты на компьютере. Правда, Люси?—улыбаясь, спросил Роупер, беря у нее лимонад.—Подтверди, что на компьютере.
— Да,—сказала Люси.
Видно было, как ей хотелось, чтобы Роупер определил характер их отношений не только как профессиональный.
— Вы член нашей партии?—спросила меня Люси,
— Я, конечно, придерживаюсь прогрессивных взглядов. Не сомневаюсь, что богатых надо хорошенько потрясти. Но вместе с тем я не сомневаюсь в первородном грехе.
— Эх, старина Хильер,—усмехнулся Роупер,—ты по‑прежнему веришь в эти байки.
— Моя вера не имеет отношения к отцу Берну. Просто жизнь убеждает меня, что люди обычно выбирают худший путь, а не лучший. Теологический термин я использую просто для обозначения тяги к лучшему.
— Все зависит от окружения. От воспитания. Роупер хотел еще что‑то добавить, но Люси ему не позволила.
— Гости хотят петь,—сказала она.—А вообще‑то пора приниматься за дело.
Услышав о «деле», Роупер мгновенно стал серьезным и значительным.
— У нас тут небольшое обсуждение,—пояснил он.—Бренда стенографирует основные предложения. Останься, вдруг ты сможешь предложить что‑нибудь интересное. Все‑таки со стороны виднее. Кажется, члены нашей группы все больше становятся похожими друг на друга. Я имею в виду образ мыслей. Только, пожалуйста,—Роупер улыбнулся,—никаких рассуждений о первородном грехе.
Началось обсуждение (совсем как в школе: предельная откровенность, споры о смысле жизни), и я прислушался, не заинтересует ли оно меня профессионально? Но нет, рассуждения о месте науки и технологии в прогрессивном обществе были вне подозрений. Теперь Британии от социализма не отвертеться, какая бы партия ни пришла к власти. Члены группы обсуждали серию статей, в которых разрабатывалось кредо ученого‑социалиста. А написать их, по‑видимому, поручалось Кавуру (тому, что с трубкой): именно он, поминутно экая в поисках mot juste и, исправляя грамматические неточности, облекал каждое положение в тяжеловесно‑литературную форму.
— Получилось у меня вот что,—сказал он.—Мы провозглашаем, что, э‑э, прошлое мертво и мы стоим, э‑э, на пороге будущего. Наши идеи носят характер, э‑э, планетарный в противовес, э‑э, изжившему себя национальному. В конце концов, человечество придет к Всемирному Государству и Всемирной Науке. Э‑э…
Бренда записывала за ним, позвякивая браслетиком. Люси сидела в одном из двух кресел с плюшевыми накидками. Роупер—рядом, на подлокотнике. Он был счастлив. Он избавился от чувства вины. Он был безопасен, сэр. Да и какая опасность могла исходить от Роупера, погруженного в гуманистическую, рациональную философию, которой время от времени Британия обязана своим правительством? «Дело» Роупера (если позволительно применить это слово к тому, что они затеяли) во время долгого правления тори ограничилось бы политической болтовней экстремистского толка, которой и суждено было остаться болтовней в стране, не слишком жаждущей Всемирного Государства и Всемирной Науки. Но следует ли осуждать человека за то, что он логически мыслит? Не знаю, в какой степени Люси—девушка, производившая серьезное впечатление,—ему в этом помогала. Я оказался за пределами Англии задолго до Роупера. Что я хочу сказать, сэр (точнее, что бы я сказал, если бы говорил с Вами), — это то, что не следует обвинять человека, идущего по предначертанному ему пути. Если Вы нуждаетесь в логике Роупера,—а Вы нуждаетесь, и нуждаетесь до сих пор,—то придется Вам с этим смириться. Именно потому я не смогу с чистым сердцем убеждать Роупера вернуться, когда, наконец, увижу его послезавтра вечером. От денег он, разумеется, откажется и правильно сделает. Придется применить ампулу и похитить советского гражданина, на время представив его перепившим британским туристом. И сделаю я это за деньги.
Да, я сделаю это за деньги, за свое выходное пособие (подкупить меня сейчас проще простого), в котором, когда выйду в отставку, буду сильно нуждаться. Если бы не отставка, я бы никогда не стал проделывать такие гнусности со своим другом. Но, как я уже написал Вам в другом, настоящем, письме—отправленном, полученном, обдуманном и отвеченном,—я ухожу в отставку именно из‑за того, что смертельно устал от подобных гнусностей. Однако пока я еще в игре, и Вы напоследок смогли воспользоваться моей квалификацией.
Квалификацией, которой я беззастенчиво торгану в предпоследний раз перед тем, как навсегда распрощаться со шпионской карьерой. Вы получили мое короткое, четкое донесение об успешной выдаче Мартинуцци. Подготовленная нами шифрограмма, в которой Мартинуцци упоминался в качестве двойного агента, была, как и предполагалось, перехвачена. Оказавшись в Румынии, Мартинуцци, наверное, ожидал похвал, премий и продвижения по службе. Что он получил, нам известно. Мартинуцци больше нет. И нет больше в Триесте синьоры Мартинуцци и трех ее малышей, хотя это, конечно, к делу не относится. Взрыв парафиновой плиты в маленьком домике Мартинуцци на Виа де‑ла Барриера Веккиа, в результате которого заживо сгорели мать со старшим ребенком и кошка с котятами, был, разумеется, чистой случайностью. Шпион не должен передоверять судьбе заботу о заложниках—так считал тот, кто разрабатывал эту операцию. Я почувствовал тошноту, меня всего вывернуло в канаву. Мерзко было на душе и оттого, что как раз в это время в городе проходили гастроли английских парней с гитарами—они распевали тошнотворные песенки и наполняли здание Оперы инфантильными визгами. Я читал, что они получают около двух миллионов лир в неделю; Мартинуцци был бы счастлив заработать половину этой суммы за год. Согласен, Мартинуцци—враг, и все‑таки, кто, по‑вашему, мне ближе? Можете спросить у моей доброй «неприятельницы» Бригитты. На то, чтобы пристроить двух оставшихся сиротами вражеских детей (которым, кстати, требовалась сложная пластическая операция), я выложил несколько миллионов лир из собственного кармана. По натуре я игрок, но игра стала слишком грязной, и я из нее выхожу.
Письма этого Вы не получите, потому что я его не написал. Но, если я доставлю Вам Роупера и, несмотря на хранящиеся у меня под подкладкой письменные заверения, Вы сделаете с ним то, чего я опасаюсь, у меня по крайней мере будет что сказать в его защиту.
Сейчас без двух минут четыре. От полдника я воздержусь и постараюсь поменьше есть вечером. Сатириазу я скажу: «Спокойно, сэр, спокойно». Послезавтра мне необходимо быть в своей лучшей форме, все‑таки это мое последнее задание. А теперь надо вздремнуть. Ваш (впрочем, уже не совсем) Д. X. (729).

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1.

Хильер проснулся весь мокрый, если не считать пересохшего рта. Было ужасно душно. Он лежал на койке в старых серых выходных брюках и зеленой рубашке с короткими рукавами. Брюки липли к телу. Рубашка пропиталась потом. Хильер чувствовал его острый запах. Пробудившийся Адам вдыхает эдемские ароматы; падшего Адама, которому недавно перевалило за сорок, встречает благоухание дня: въевшийся в кожу табачный смрад, едва уловимый дух кисло‑сладкой мясной подливы; словно астронавт, вышедший в открытый космос и удалившийся (но не слишком!) от своего корабля, Хильер ощущал исходивший из его собственного рта зловонный запах горелого картофеля и сыромятни. Он встал и мрачно сглотнул слюну. Надо было перед сном включить вентилятор. Включил его сейчас, раздеваясь. Прохладный ветерок развеял остатки только что снившегося кошмара: орущая толпа хлещет его колючими розами, он ковыляет по круто уходящей в горы дороге, обессилевший, хилый. Хильер, хилый—несомненно, сон был навеян его именем. Огромный рупор, который он тащил, ассоциировался с именем его жертвы —Роупер. Как будто не могли сниться другие имена!
В зеркале, стоявшем на туалетном столике, отражалось его обнаженное тело—пока еще стройное и годное к употреблению. Но, казалось, оно вот‑вот обмякнет под тяжестью бурного прошлого, запечатлевшего на нем свои следы в виде шрамов и оспин. На левом плече красовалась несмываемая отметина, настоящее тавро. Соскис (который в итоге получил свое и, подыхая, проклинал все на свете) скалил свои гнилые пожелтевшие зубы, наблюдая, как Хильера прижигают раскаленным добела тавром в форме буквы S. «Подпись под не самой сильной моей работой,—прошамкал Соскис. — Резьба по телу. Хотя до неузнаваемости не изрезали». Привязанный к стулу Хильер пытался вложить в букву (изображение которой в зеркале постепенно расплывалось) другой смысл—Sybil, Сивилла, имя его матери. Так лучше Помощник Соскиса сладострастно оттягивал момент прижигания, а Хильер убеждал свое тело: «Будет не больно! Не больно! Не больно!» И снова: «Стремись к этому,—твердил он коже,—зови, желай. Обыкновенная припарка. Полезная». Он не вскрикнул, почувствовав невыносимую, раздирающую S‑образную боль, проникавшую до кишок,—сфинктер, слабейший из мускулов, умолял их открыться и извергнуть землю с телом, усеянным зубами. Соскис брезгливо скривился. Хильер тоже. «Я не хотел,—простонал Хильер.—Извиняюсь». Они не убрали за Хильером, но дали ему передышку перед окончательным прижиганием. Это и спасло ему жизнь (долгая история: помог человек по фамилии Костюшко). И сейчас он снова видит в зеркале S —перевернутое, выжженное S. Для бывшего разведчика будет неплохим сувениром. Женщины расспрашивали его об этой змейке и—когда в постели наступало затишье —томно поглаживали ее извивы. Соскис, Брейи, Чириков, Тарнхельм, Арцыбашев, еще вчера числившиеся среди его заклятых врагов, станут героями щемящих, полных ностальгии (подобно школьному томику Вергилия с загнутыми страницами) воспоминаний, которым он будет предаваться, выйдя в отставку.
Вещи Хильера были еще не распакованы. Он открыл один из двух своих чемоданов,—тот, что постарее—и из‑под бумажных и железных коробок с дешевыми сигарами («Сумована», «Кастанеда», «Уифкар империалес») достал старый цветистый халат. Хильер подумал, что вряд ли кто‑нибудь зайдет к нему в каюту, пока он будет принимать душ. Тем не менее «Айкен» с глушителем и коробку передач с ампулами PSTX лучше все‑таки спрятать. PSTX считался последней разработкой, и он еще не видел ее в действии. Говорят, что подкожная инъекция немедленно вызывает пьяную эйфорию и сговорчивость. Затем наступает сон, и после пробуждения—никакого похмелья. Он оглядел каюту и остановился на висевшем над тумбочкой шкафчике со спасательным поясом. Сойдет на время. Лучше лишний раз перестраховаться—враг не дремлет. При посадке на корабль его наверняка засекли, на измененную внешность особо полагаться не стоит. Перед тем как пойти в душ, Хильер тщательно изучил в зеркале плод своих стараний — новое лицо. Слегка набитые щеки выдавали некоторое самодовольство, лицемерно скрываемое его обычной худобой. Седоватые усы и такие же чуть поредевшие волосы, коричневые глаза (так изменили их светло‑карий цвет контактные линзы), заостренный нос, презрительно искривленный рот—все это принадлежало уже не ему, Хильеру, а находящемуся сейчас в отпуске Джаггеру, эксперту по пишущим машинкам. Что ж, предпоследний в жизни маскарад. А где то, что он приготовил для Роупера? Когда‑то бороды были в моде, а теперь…—теперь никто не дернет за бороду, не крикнет: «Эй, борода!» Хильер спрятал в шкафчик бороду, «Айкен» и ампулы. Упитанный человечек в эдуардовском костюме плотно затягивал спасательный пояс, равнодушно взирая на Хильера‑Джаггера с пожелтевшего листка инструкции,—столь же функциональный и обезличенный, как и стоящий перед ним шпион.
Хильер вышел в коридор. Аромат верхней палубы мог убедить любого запершегося в своей каюте первого класса пассажира, что он не зря столько выложил за билет. Никаких тебе запахов бензина или капусты, вместо них—нечто сугубо сухопутное, отдающее лепестками роз. Матово светились витые пластиковые фонари. Хильер запер дверь и, сжимая ключ в кармане халата, направился в душевую. Неожиданно в тишину коридора ворвались раздраженные голоса. Дверь каюты (третьей от его собственной) распахнулась, и из нее попятился кричащий мальчуган. «Детей еще не хватало»,—вздохнул Хильер. Детей он недолюбливал: слишком непоседливы и бесхитростны—попробуй, проверни с ними что‑нибудь. К тому же во время путешествий они маются от скуки и путаются под ногами. Мальчику было лет тринадцать—тот еще возраст!
— Очень она мне нужна,—проговорил он обиженно.—Уж нельзя посмотреть, про что там. Да, выговор не отличается благородством.
— Мал еще,—отвечал девичий голос.—Погоди, скажу папе. Иди лучше покидай кольца.
— Да я больше тебя про это знаю. Нужны мне твои кольца!
Небольшого роста крепыш выглядел как типичный взрослый турист в миниатюре: яркая рубашка навыпуск, зауженные коричневые брюки, сандалии, не хватало только фотоаппарата на шее. Хильер отметил, что в зубах он сжимал сигарету, судя по запаху—«Балканское собрание»[ Балканское собрание» — дорогие английские сигареты с фильтрами разных цветов.
]. Подойдя ближе (чтобы попасть в душевую, надо было пройти мимо их каюты), он увидел девушку. Одного взгляда хватило, чтобы у него вырвался слабый стон, реакция тела как всегда была мгновенной и непроизвольной: перехватило дыхание, появилась легкая боль в уздечке, в артерии хлынула кровь, возникло смутное ощущение полета. Пшеничные волосы небрежно уложены на голове, носик с горбинкой чуть вздернут, губы, излияния которых так и хочется прервать поцелуем,—хороша! Открытое золотистое платье с высоким разрезом оставляло восхитительные ноги, руки и шею сладостно‑обнаженными. На вид ей было лет восемнадцать. Хильер заскулил, как дремлющий пес.
— К тому же, папу это не волнует. Не говоря уже про нее. Они своим делом заняты. Только одно на уме.
У меня тоже, подумал Хильер. Он увидел, что мальчик требовал от сестры книгу некоего Ральфа Куинтина. Крупный заголовок гласил: «Секс и его садистские проявления». В столь юном возрасте читать подобные вещи! Какие глаза! Голубые глаза Эдема, напоенные первым дождем! Ее огромные глаза смотрели на Хильера, затем, раздраженно сощурившись, она крикнула брату:—Грязный поросенок!
— Между прочим, свиньи вовсе не грязные,—сказал мальчуган.—Это ошибочное мнение. И о «вонючих козлах» тоже.
Она захлопнула дверь. Хильер сказал мальчику:
— Грязь—неизбежный атрибут любого живого существа. Именно поэтому люди принимают душ. Именно поэтому и я сейчас иду в душ. Но, к сожалению, ты мешаешь мне пройти.
Мальчик внимательно посмотрел на Хильера и неторопливо—люди на этом корабле отдыхают!—прижался к стене.
— Вы тут новенький. Только что сели. А мы—с самого отплытия. Мы сели в Саутгемптоне. Обжираловка плавучая,—добавил он доверительно.—Жрут, пока худо не сделается. Недаром некоторые сползли на берег в Венеции и покатили домой. Я надеюсь, вам здесь понравится.
— Я тоже.
— Не надо мне было злить сестру. Она помешана на сексе, но это то, что Д. Г. Лоуренс называл «головным сексом». Обожает про это читать. Сигарету хотите?
Из нагрудного кармана рубашки он вытащил сигаретницу и дорогую зажигалку.
— Спасибо, но я предпочитаю сигары.
— Тогда после обеда я угощу вас «Ресервадос». Кстати, для своих в баре есть графинчики в стиле Людовика XIV с потрясающим «Реми Мартеном». Никто не может определить, какого он года.
— Непременно попробую. А теперь—в душ.
— Да, обязательно попробуйте. Надеюсь, мы встретимся во время аперитива.
Из молодых да ранних, подумал Хильер, направляясь в душ. И всё туда же—секс у него на уме. Спокойно, сэр, спокойно. Голубая Адриатика его поддержала—громко загудел проплывавший мимо корабль.
Хильер открыл дверь в душевую и застыл на пороге. Нет, это уже слишком! Белокурая красавица, которую он только что видел, была, по крайней мере, одета. Здесь же перед ним—словно в противовес—предстала обнаженная жгучая брюнетка. Индианка вытирала свое смуглое тело, полуночным потоком струились к ягодицам распущенные волосы.
— Тысяча извинений,—с трудом проговорил Хильер.—Дверь была…
Она обернулась банным полотенцем с надписью «Полиольбион», словно победительница корабельного конкурса красоты. Из них двоих Хильер был смущен гораздо сильней. Прямой нос и благородные арийские черты составляли контраст с кофейным цветом ее лица.
— Да,—сказала она,—дверь была не заперта. Я часто бываю такой рассеянной.
Особенности ее английского произношения напомнили ему интонации валлийской школьницы. Она невозмутимо наблюдала, как Хильер пятился в коридор. И, кажется, снова не заперла дверь. Хильер зашел в другую душевую. Неплохое начало. Или плохое? Зависит от точки зрения. Перед операцией надо быть предельно собранным, а тут за несколько минут он уже дважды испытал плотский соблазн, увидел оба экстремума континуума. Хильер, фыркая, принял ледяной душ и, глядя только вперед, высоконравственно прошествовал к себе в каюту.
Дверь оказалась распахнутой, и кто‑то, мурлыкая себе под нос, рылся в ящиках тумбочки. В чемоданах уже тоже покопались. Однако на повернувшемся к Хильеру жизнерадостном лице не было и тени смущения.
— Как я понимаю, мистер Джаггер? А где другой джентльмен, мистер Иннес?
— Присоединится позже. В ближайшем порту.
— Это будет Ярылык. Занятное местечко. Он, снова напевая, переложил несколько рубашек Хильера в выдвижной ящик.
— Наверное, я вам что‑то должен,—сказал Хильер. Открыв шкаф, в котором висел летний пиджак, он полез в карман за кошельком.
— Да, сэр, тут так принято, сами увидите. Называется «подсластить».
Трудно было определить, что у него за выговор: то ли восточно‑лондонский, то ли сиднейский, а скорее, оба—интонации моря, двух противоположных его; концов. Хильер выкладывал банкноты на его ладонь, пока она, подобно лыжному креплению, не захлопнулась.
— Меня зовут Ричард Рист. Но Ричардом меня называют редко: обычно Риком или Рики.
Рист выглядел лет на тридцать пять. На нем была тельняшка и синие парусиновые штаны. Обветренная кожа пропиталась солью, а морщины и тени на северном лице, казалось, появились в результате долгого травления кислотой. Все свидетельствовало о том, что этот человек не первый год в море. Глаза его были постоянно устремлены куда‑то вдаль. Разговаривая, он сильно вытягивал губы, даже во время пауз они не сразу возвращались в нормальное положение, и эта манера только усиливала сходство его шамкающего—без зубов и протезов—рта с рыбьим. Темно‑каштановые волосы Риста казались приклеенными к черепу. На ногах были удобные домашние туфли из очень дорогой кожи.
— Что вы обычно пьете, сэр? На корабле есть шикарное виски. Только у нас. Называется «Олд морталити». Кстати, сэр, для вас письмо. В Венеции получили, там столько писем было—не поверите. У нас же пассажиры—сплошь бизнесмены, магнаты. Все время должны быть в курсе дела.
Письмо в стандартном служебном конверте было адресовано Себастьяну Джаггеру, эсквайру.
— Вы, наверное, захотите его прочесть, сэр. Давайте, а я пока сбегаю за «Олд морталити».
Напевая, Рист вышел из каюты. Хильера охватили тяжелые предчувствия. Предупреждение об опасности? Изменения в плане? Хильер вскрыл конверт. Как он и предполагал, письмо было закодировано: ZZWM DDHGEM EH IJNZ OJNMU ODWI E XWI OVU ODVP. Послание, однако, не маленькое. Хильер нахмурился. Как его прикажете расшифровывать? Никто не предупредил, что на корабль будет передана шифровка. У него не было с собой ни дешифратора, ни шифроблокнота. Еще раз заглянув в конверт, Хильер увидел крошечную полоску папиросной бумаги, которую он сначала не заметил. На ней было напечатано двустишие:
Ноябрьская богиня постаралась,
Чтоб Англия на месте не топталась.
И ниже ободряющая приписка: «Привет от всех». Пульс Хильера забился спокойней. Похоже, ничего серьезного. Шутливое послание из Департамента, разумеется, закодированное—других писем он не получал. Какой‑нибудь ребус с зашифрованным ключом. Чтобы развлекся на досуге (когда он, наконец, появится).
К приходу Риста, который принес виски со льдом, Хильер уже переоделся в вечернюю сорочку и легкие черные брюки. Послание лежало в заднем кармане. Может, выдастся время…
— К вечеру здесь переодеваются?—спросил Хильер.
— Еще как! С первого же дня! Хотят убедить себя, что шикарно отдыхают. А женщины!—Вытянув рыбьи губы, он безнадежно присвистнул.—Какие вырезы! Надо видеть! Этот народ не признает полумер. Потому я богатых и уважаю. Но не все, конечно, такие щедрые.
С этими словами он почти до краев наполнил рюмку Хильера. Сквозь кубики льда поблескивало золото. На подносе стояло две рюмки, и Хильер кивнул Ристу—наливай. Тот воспринял это как должное и развязно провозгласил: «Ваше здоровьице». Хильер не помнил, когда в последний раз пил такое мягкое виски. Он налил себе еще. Повязывая черный галстук, Хильер уже нетерпеливо предвкушал предстоящий вечер, глубокие вырезы, запах богатства. Рист снова принялся распаковывать чемоданы.
— Между прочим,—сказал он,—пара, которая жила здесь до вас, денег не считала. Не жалуюсь. Они сошли в Венеции, чтобы проехать по Восточному побережью. Равенна, Римини, Анкона, Пескара, Бари, Бриндизи, а там—на чью‑то яхту. Ничего жизнь! Каждый день оплачивали нам с напарником по дюжине пива. Он тоже стюард в первом классе.
— Я почту за честь,—сказал Хильер,—если вы согласитесь…
— Значит, сэр, я в вас не ошибся. Мы с Гарри будем с радостью каждый вечер пить за ваше здоровье. В Венеции отпуск проводили, сэр?
— Нет, приехал по делам,—сказал Хильер. Он был доволен предоставившейся возможностью заранее опробовать свою легенду.—Я разрабатываю новые модели пишущих машинок.
— Неужели?—спросил Рист восхищенным шепотом, словно в жизни не слышал ничего более поразительного.—Ваша работа, наверное, как‑то связана с «Оливетти»?
Так, осторожно…
— По крайней мере, в Венеции у меня были другие дела,—сказал Хильер.
— Да, я понимаю. Но надо же какое совпадение: у меня сестра работает секретаршей, и ее однажды тоже подключили к одной из исследовательских групп. Им дали новую машинку, в которой размеры букв были разными, знаете, как при обычной печати, Я в этом слегка разбираюсь, потому что работал в корабельной типографии, правда, не на этом корабле. Например, «т» в два раза шире, чем «n», то же самое с «о» и «i». Но вы‑то как профессионал прекрасно понимаете, что ей больше всего не понравилось!
Рист собирался положить пачку платков в выдвижной ящик, но остановился в ожидании ответа Хильера.
— Конечно! Когда буквы разных размеров, то очень неудобно исправлять опечатки. Вы начинаете бояться опечаток. Машинисткам это страшно действует на нервы.
— Вот именно,—подтвердил Рист.—Вы совершенно правы.—Он продемонстрировал Хильеру свои розовые беззубые десны.—Итак, сэр, чем я могу быть для вас полезен? — Он сказал это так, словно Хильер успешно сдал экзамен,—по сути дела, так и было. Рист задвинул ящик и подошел ближе.—Могу, скажем, заказать для вас место в ресторане.
Хильеру требовалось выбрать между светлым и темным.
— Я тут видел девушку… Впрочем, нет, не надо.
— Если мы думаем об одной и той же, то я вас понимаю. Но братец у нее—настоящая бестия. Зато денег невпроворот. Уолтерс, их папаша,—большой человек в мучном бизнесе. Мне сдается, что его половина—она, кстати, здорово моложе—не прочь бы от него избавиться. Каждый раз заказывает ему дополнительную порцию. Дети у него от первого брака. Пацан, его зовут Алан, участвовал в телевизионной викторине в Штатах. Думает, что знает все на свете. Лучше от него держаться подальше. Иначе доведет вас!
— Я еще видел какую‑то индианку.
— Тут далеко ходить не надо, точно, сэр? Да, на этом деле у нас можно все потерять. Любая готова, только позови. Мужьям своим они уже не интересны. Так что вам и одного вашего коридора хватит,—все, так сказать, под рукой. А индианка, про которую вы говорили, это мисс Деви. Она вроде секретарши у одного заграничного бизнесмена. Теодореску его фамилия. Богатый и здорово шпарит по‑английски. Оксфорд небось кончал. По крайней мере, он утверждает, что она секретарша. Вы бы проверили, что ей известно про машинки!—Рист опустил глаза, что‑то обдумывая.—Еще надо успеть разложить вещи пассажирского помощника. Но ведь и вашу каюту так не бросишь. Несколько фунтов заставили бы меня шевелиться побыстрее.
Хильер со вздохом протянул пять фунтов и подумал, что, выйдя в отставку, он себе такого уже не позволит.
Рист преданно поглядел ему в глаза.
— Если есть какие‑нибудь просьбы, не стесняйтесь—постараюсь исполнить все, что скажете.

2.

Направляясь в бар для пассажиров первого класса, Хильер ожидал увидеть там стены, обитые мягким шелком, изысканный полумрак, лишающий предметы тени, сиденья у стойки—со спинкой и подлокотниками, и под ногами пушистый, как снег, ковер. Но увидел он копию «Таверны Фицрой» в Сохо, какой она была до того, как любители современного дизайна там все не перепортили. В лужицах пива валялись размякшие окурки, напоминая открывшиеся бутоны, патлатый тип в серьгах барабанил по безнадежно расстроенному пианино, с закопченного потолка свисали обрывки сигаретной фольги, заброшенной туда разгоряченными посетителями. Вдоль стойки шли небольшие, затейливо обрамленные матовые оконца, которые поминутно открывались, мешая делать заказы. Стены украшала ученическая мазня. Магнитофонная запись шума Сохо безжалостно заглушала шум Адриатики. Хильер подумал, что в баре пассажиров туристского класса наверняка все наоборот—роскошный интерьер, никаких дизайнерских шалостей. Впрочем, судя по нарядам, среди посетителей не было ни одного маклера, работяги, наркомана или неудавшегося писателя. Одежда соответствовала классу, которым они путешествовали, ткани пушились роскошным ворсом, некоторые мужчины были—по последней американской моде — в золотистых смокингах. В баре стоял тяжелый табачный дух, и Хильер заметил, что пиво они пили подозрительно водянистое. Профессиональное чутье сразу подсказало: пиво здесь разбавляли отнюдь не водой. Кто мог ожидать, что дорогу к стойке придется прокладывать локтями? Но для пассажиров первого класса в этом, по‑видимому, состояла своеобразная экзотика. Впрочем, наличными здесь никто не расплачивался и не получал на сдачу горстку мокрой мелочи. И в правдоподобии следует соблюдать меру!
Хильер заказал джин с тоником. Видно было, что одетому в грязные лохмотья бармену не терпится поскорее переодеться. Не прошло и минуты, как к Хильеру опять прицепился этот маленький хлыщ, Алан Уолтерс. Он был в прекрасно скроенном миниатюрном смокинге, в петлице красовался изысканный желтый цветок. Хильер с надеждой подумал, что, может быть, у Алана хватило ума не разбавлять водкой свой томатный сок.
— А я ведь все про вас выяснил,—сказал маленький мистер Уолтерс.
— Поздравляю!—воскликнул Хильер, не на шутку опасаясь, что мальчишка не шутит.
— За тридцать шиллингов Рист мне выложил все, как есть. Насквозь продажный тип.—Произношение его не отличалось ни правильностью, ни изяществом.—Вас зовут Джаггер. Вы занимаетесь пишущими машинками. Расскажите мне про них.
— Нет уж, я сейчас в отпуске,—сказал Хильер.
— Не надо только говорить, что в отпуске люди не любят обсуждать свои дела. Большинство только этим и занимается.
— Сколько тебе лет?
— К делу это не относится, однако я отвечу. Тринадцать.
— Господи,—пробормотал Хильер.
Сидевшие поблизости (толстые мужчины, казавшиеся благодаря портновским стараниям чуть полноватыми, и влекущие, окутанные шелками женщины) взглянули на Хильера с неприязнью и состраданием. Они‑то знали, что ему предстоит, и в то же время их злило, что мучения Хильера, в отличие от их собственных, начинаются только сейчас.
— Начнем,—сказал мальчуган.—Кто изобрел печатающую машинку?
— Это было в далеком прошлом,—сказал Хильер,—а меня больше интересует будущее.
— В 1870 году ее изобрели три человека: Скоулз, Глидден и Соул. Было это в Америке, и вся работа оплачивалась неким Денсмором.
— Только что где‑то вычитал,—мрачно произнес Хильер.
— Почему же только что,—возразил Алан.—Я прочел это, когда увлекался огнестрельным оружием. Меня в то время занимала техническая сторона вопроса. Теперь же—практическая.
Сидевшие поблизости рады были бы не обращать внимания на Алана, но это им никак не удавалось. Они слушали с открытыми ртами, зажав в руке бокал.
— Первой наладила серийное производство компания «Ремингтон». Пишущая машинка—это тоже своего рода оружие.
Неожиданно кто‑то сказал:
— Конечно, для Чикаго это вполне естественное помещение капитала.
Хильер увидел, что к соседней группе присоединилась мисс Деви. Она была головокружительно хороша в своем багряном сари, по которому были вышиты золотом многорукие боги с высунутыми языками. Нос ее украшало серебряное колечко. Прическа была традиционной: две косы, прямой пробор. Но замечание относительно «помещения капитала» исходило от стоящего рядом с ней мужчины. Судя по всему, это и был ее босс, мистер Теодореску. Тучность придавала ему величие, лицо не казалось заплывшим, наоборот, не будь полным, оно выглядело бы непропорциональным, пухлые щеки и тяжелая челюсть естественно гармонировали с крупным, правильным носом. У него был упрямый подбородок, глаза же казались не смородинами в тесте, а огромными сверкающими светильниками с начищенными до блеска белками. То, что благоухающий фиалками череп был абсолютно голым, в данном случае являлось не недостатком, а достоинством—признаком мудрости и зрелости. На вид Хильер дал бы ему лет пятьдесят. Пальцы Теодореску украшало множество колец, что, однако, не производило вульгарного впечатления, напротив, его холеные руки казались большими и могучими, а сверкающие камни, которыми они были усыпаны, можно было принять за своеобразный цветочный венок, по праву врученный этим божественным творениям, сильным, искусным и прекрасным. Фигура Теодореску выглядела настолько огромной, что его белый смокинг напоминал грот‑марсель. В его высоком бокале плескалась, как показалось Хильеру, чистая водка. Теодореску внушал Хильеру страх. Таким же страхом наполняла его и мисс Деви, представшая перед ним совершенно обнаженной. Кто‑то уже был невольным свидетелем купания богини. Актеон? Его, что ли, боги превратили в оленя, которого загрызли пятьдесят собак? Мальчишка наверняка помнит.
— Но кто действительно был талантливым конструктором,—сказал Алан,—так это Йост. Блестящий механик. Однако от его метода пропитки красителем почти мгновенно отказались. Между прочим,—небрежно бросил Алан,—в чем заключался метод Йоста?
— Когда‑то помнил,—сказал Хильер.—Но я уже столько лет варюсь в этом деле! Что‑то неминуемо забывается. К тому же меня больше интересует будущее.
Хильер уже это говорил.
— Йост использовал красящую пластину, а не ленту,—ледяным голосом процедил Алан. Хильер поймал на себе несколько косых взглядов.—Я считаю, что вы ничего не смыслите в машинках. Вы—самозванец.
Хильер взорвался:
— Скажи, тебе не надоело молоть языком? Бог, которого, как полагал Хильер, звали Теодореску, расхохотался, и от раскатов смеха, казалось, затряслась стойка бара. Затем голосом, напоминающим шестнадцатифутовый регистр органа, изрек:
— Извинись перед джентльменом, мальчик. Он не хочет распространяться о своих знаниях, но это еще не означает, что их у него нет. Зачем задавать такие узкопрофессиональные вопросы? Спроси его, например, какие машинки используют в Китае.
— Пять тысяч четыреста идеографических печатных литер,—с облегчением выпалил Хильер.—Цилиндр состоит из трех частей. Сорок три клавиши.
— Говорю вам, он понятия не имеет о пишущих машинках,—упрямо повторил Алан.—Зуб даю, что это самозванец. Не удивлюсь, если он окажется шпионом.
Снисходительно поклонившись, словно скрипач в окружении музыкантов своей секции, Хильер расхохотался. Однако ответного смеха не послышалось. Хильер явно перепутал партитуры.
— Где твой отец?—воскликнул Теодореску.—На его месте я бы положил тебя к себе на колени и хорошенько отшлепал. А потом заставил бы извиниться перед джентльменом. Безобразие!
— За отцом далеко ходить не надо,—сказал Алан,—но он и слова не скажет.
За столиком у двери, будто выходившей на Фицрой‑стрит, сидел опухший, болезненного вида человек. Курчавая женщина, выглядевшая значительно моложе мистера Уолтерса, уговаривала его поскорей доедать и заказывать следующее блюдо.
— В таком случае,—сказал мистер Теодореску, тяжело поворачиваясь, словно приводимый в движение бесшумным гидравлическим двигателем,—я готов извиниться вместо тебя.—Он сверкнул на Хильера своими громадными светильниками.—Мы‑то его знаем, поверьте. А вы, насколько понимаю, присоединились к нам недавно. В каком‑то смысле каждый из нас несет за него ответственность. Уверен, что он искренне раскаивается, мистер…
— Джаггер.
—…мистер Джаггер. Моя фамилия Теодореску, хотя я не румын. А это моя секретарша, мисс Деви.
— Мы, вообще говоря, уже встречались, правда, мне крайне неловко об этом вспоминать. Ситуация вышла весьма деликатной, и я еще раз приношу свои извинения, хотя, в сущности, не виноват.
Да, вины Актеона за Хильером не было.
— Я вечно забываю запереть дверь в душ,—сказала мисс Деви.—В гостиницах у меня всегда отдельный номер. Но, как бы то ни было, мы выше этих дурацких табу.
— Отрадно слышать,—сказал Хильер.
— Литеры, литеры,—пропел вполголоса Теодореску.—Мне всегда хотелось, чтобы документы нашей фирмы печатались особым шрифтом, крупным, может быть, похожим на готический. А можно на одной машинке печатать и по‑английски, и по‑арабски?
— Сложность заключается в том,—ответил Хильер,—чтобы иметь возможность печатать и слева направо, и справа налево. Сделать это, конечно, можно, но дешевле использовать две машинки.
— Очень любопытно,—проговорил Теодореску, изучая Хильера одним глазом, словно полагая, что и этого вполне достаточно.
Тем временем Алан Уолтерс с надутым видом потягивал у стойки томатный сок, в который, как показалось Хильеру, теперь была щедро добавлена водка.
— Ничего он не знает,—ворчал Алан. Присутствующие единодушно не обращали никакого внимания на маленькою наглеца.—Про Йоста и Соула даже не слышал,—бормотал он, глядя в бокал.
Хильеру это очень действовало на нервы. Но Теодореску, который и в прямом и в переносном смысле был выше таких мелочей, мягко сказал Алану:
— А почему не видно твоей очаровательной сестры? Осталась в каюте?
— Тоже прикидывается. Как Джаггер. Помешана на книгах про секс и делает вид, что все знает, а на самом деле ни черта в этом не смыслит. Точь‑в‑точь как Джаггер.
— Допустим, ты проверил, как мистер Джаггер разбирается в истории пишущих машинок,—проговорил Теодореску учтиво,—но как он разбирается в сексе, ты пока не знаешь, — и, видя, что Алан уже открыл рот, поспешно добавил, — и не узнаешь.
— Джаггер,—бесполый шпион,—сказал Алан. Хильер подумал, что он здесь вовсе не для того, чтобы терпеть выходки этого наглого шпингалета. Он наклонился к не слишком чистому левому уху Алана и прошептал:
— Запомни, нахаленок, если еще раз что‑нибудь вякнешь, я возьму остроносый ботинок и воткну его тебе в жопу. Причем несколько раз.
— В жопу? — громко переспросил Алан. Экзотическое для светских ушей слово вызвало осуждающие взгляды.
В этот момент появился стюард в белой куртке с карийоном, настроенным на минорный аккорд. Черты его лица выдавали индийское, точнее даже гоанское происхождение. Словно актер с телестудии, находящейся неподалеку от Сохо, он прошествовал через «Таверну Фицрой», небрежно наигрывая начальные такты партии правой руки из бетховенской «Лунной сонаты».
— Обед,—с удовлетворением констатировал Теодореску.—Очень кстати: я проголодался.
— Но ведь у вас был такой плотный полдник,—сказала мисс Деви.
— Комплекция обязывает.
Хильер вспомнил, что просил для себя место за столиком мисс Деви, что означало и соседство Теодореску. Сейчас выбор казался ему уже не столь удачным. Раньше или позже под весом Теодореску и градом каверзных вопросов Алана (забившегося сейчас, слава Богу, в дальний конец зала) личина Джаггера—а вместе с ней и Хильер—должна была расколоться. К тому же Хильера печалило, что он собственноручно испортил себе внешность и в таком виде должен предстать перед мисс Деви. Как вам это нравится: «Дурацкие табу»? Так она, кажется, сказала?

3.

— Здешняя кухня вам по душе?—спросил Теодореску.
Обеденный зал даже отдаленно не напоминал ресторанчика, располагавшегося, как помнил Хильер, напротив «Таверны Фицрой»,—в его меню в голодные послевоенные годы красовался лишь бифштекс из конины с яйцом. В янтарно‑пепельном воздухе стояло урчание кондиционера, смешанное с едва ли более громкой, способствующей пищеварению инструментальной музыкой, которая доносилась с галереи над позолоченным входом в зал. Старые, всю жизнь отдавшие родному кораблю музыканты искренне полагали, что от артрита, поразившего их пальцы, Ричард Роджерс только выигрывал, делаясь благородней и торжественней. Роскошную обстановку дополняли тончайшие камчатные скатерти и стулья, на которых, должно быть, уютно себя чувствовала любая, даже самая массивная задница. Возле столика Теодореску стоял мягко подсвеченный аквариум, фантастические обитатели которого—мохнатые, закованные в броню, светящиеся, усеянные шипами и распушившие огромные хвосты—невесело навещали замки, гроты и бельведеры, то и дело, разевая рот и неслышно делясь впечатлениями с проголодавшимися высшими позвоночными. Кроме Теодореску, мисс Деви и Хильера за столиком никого не было. Но особо обрадовало Хильера то, что семейство Уолтерсов отделял от него частокол упитанных и довольно шумных бизнесменов с супругами. Впрочем, радость его была бы еще больше, если бы мисс Уолтерс не была столь хороша в своем переливающемся бархатном платье‑«рубашке». На шее у нее висел медальон на длинной массивной золотой цепочке. Она читала за столом, чего, конечно же, делать не следует, но что ей еще оставалось? Брат сидел надутый, а отец с мачехой были полностью погружены в процесс молчаливого и торжественного поглощения пищи. Время от времени миссис Уолтерс втолковывала своему мрачному и прожорливому супругу, что тому непременно следует отведать что‑нибудь еще.
Хильер присоединился к Теодореску, который уже поедал медальоны с омарами в винном соусе. Как утверждал шеф‑повар, омар сначала вываривался в крепком пряном бульоне из собственного панциря, затем в белом вине, после чего опускался в горящий анисовый ликер. В зале было множество молчаливых официантов, в большинстве своем гоанцы, хотя встречались и англичане (один из них—напарник Риста—подошел к Хильеру и прошептал: «Спасибочки за пиво»). Из кухни не доносилось никакого лязга и грохота, в зале царило величественное спокойствие.
— А теперь давайте закажем розовую кефаль с артишоком,—предложил Теодореску. — Человек, прежде сидевший на вашем месте, не отличался хорошим аппетитом, а меня раздражают люди, которые едят намного меньше, чем я. Впрочем, наесться мне никогда не удается.
Хильер взглянул на проворные пальцы мисс Деви с длинными алыми ногтями. Перед ней было огромное блюдо с мясом в соусе кэрри и множеством разнообразных гарниров. Вряд ли она сумеет управиться с такой порцией до полуночи.
— Я бы предпочел, если вы не возражаете, именно это шампанское,—сказал Теодореску, имея в виду «Боллинже» 1953 года, первую бутылку которого они уже почти допили.—Обычное, безобидное шампанское, однако вино для меня как хлеб: оно должно сопровождать еду, но не должно от нее отвлекать. Поклонение вину—наиболее вульгарная форма язычества.
— Позвольте только,—сказал Хильер,—записать следующую бутылку на мой счет.
— У меня другое предложение: кто съест меньше, тот и будет оплачивать спиртное.
— Тогда уж мне точно придется раскошелиться,—сказал Хильер.
— Боюсь, что маленький нахал просто подорвал вашу веру в себя. За столом поджарый человек—опасный соперник. Не бойтесь толстяка, который, посмеиваясь, набивает свою утробу. Это только показуха. Скажите, вы любите заключать пари?
Хильер почувствовал, как в закупоренном чане начался процесс ферментации, и, словно под давлением Schaumwein, выпалил, неожиданно для самого себя:
— Ваши условия?
— Сумма на ваш выбор. «Дуэль желудков» интересует меня сама по себе.—Мисс Деви звонко расхохоталась.—Тысяча фунтов вас устроит?
Хильер прикинул, сможет ли он в случае поражения списать всю сумму на путевые расходы. Впрочем, какая разница? Чек за подписью Джаггера—это просто бумажка.
— По рукам,—сказал Хильер.—Блюда заказываем по очереди. На тарелках не должно оставаться ни крошки.
— Прекрасно. Начинаем, не откладывая. Они приступили к кефали с артишоком.
— Только не так быстро,—сказал Теодореску.—Торопиться нам некуда. Кстати, о шампанском. В свое время, кажется, в 1918 году—да, ровно через двести лет после того, как игристое вино Отвийе получило свое нынешнее название,—была попытка канонизировать изобретателя шампанского Дома Периньона. Из этого ничего не вышло, хотя многие, я вам скажу, удостаивались канонизации и за меньшие заслуги.
— Намного меньшие,—подтвердил Хильер.—Я бы с большим удовольствием искал заступничества святого Периньона, чем святого Павла.
— Вы, значит, верующий?
— Как вам сказать… Пожалуй, уже нет. (Осторожно… осторожно.) Я верю, что у человека есть право на выбор. Я признаю основной догмат христианства—свободу воли.
— Вот и замечательно. Неплохо бы и нам реализовать свое право на выбор…
Он подозвал официанта, и к ним подошел предупредительный рыжеусый человек. Это был сам старший стюард. Хильер и Теодореску заказали по два блюда. Хильер—филе палтуса «Королева Елизавета» в белом соусе. Теодореску—креветки, запеченные в тесте с соусом «Ньюбург». Хильер—souffle au foie gras с мадерой. Теодореску—ломтики авокадо с черной икрой и холодным сбитым соусом.
— И еще шампанского,—сказал Теодореску. Они приступили к еде, а сидящие поблизости пассажиры, слышавшие об условиях состязания, стали с интересом следить за его ходом, забыв о собственных тарелках. Теодореску с похвалой отозвался о черной икре, венчавшей ломтики авокадо, и спросил:
— А где находился ваш католический колледж, мистер Джаггер?
Стараясь не отвлекаться от еды, Хильер небрежно бросил:
— Во Франции.—Что‑то он чересчур разговорился, а надо бы сохранить инкогнито. — В Кантенаке, к северу от Бордо. Но вряд ли вы знаете этот городишко.
— Кантенак? Кто же не знает Кантенак или, по крайней мере, вино «Шато Бран‑Кантенак»!
— Конечно,—сказал Хильер,—но мне показалось, что вина вас не интересуют. Да, барон де Бран прославился еще своим «Мутон‑Ротшильдом».
— Однако странное место для воспитания юного англичанина. Наверное, ваш отец был как‑то связан с виноградарством?
— Моя мать была француженкой,—солгал Хильер.
— Правда? Какая у нее девичья фамилия? Возможно, я знаю ее родственников.
— Сомневаюсь. Она происходила из ничем не примечательного семейства.
— Но, насколько я понял, техническое образование вы получили в Англии?
— В Германии.
— Где в Германии?
— Предлагаю,—сказал Хильер,—filet mignon a la romana, фигурную лапшу и кабачки.
— Прекрасно. (Старший стюард заскрипел карандашом.) И, пожалуй, жареной ягнятины, но чтоб с прослойками жира. И жюльен из швейцарского сыра с зеленой фасолью и сельдереем.
— Еще шампанского?
— Я бы предпочел что‑нибудь покрепче. В пятьдесят пятом году было прекрасное бордо. Может быть, «Лафит Ротшильд»?
— Лучше не придумаешь!
— А для вас, дорогая?
Мисс Деви так и не доела кэрри, хотя все‑таки с большей частью управилась. Она заказала обыкновенное крем‑брюле и бокал мадеры. Шампанского ей было достаточно: глаза мисс Деви светились, причем не тлели, как джунгли, а сверкали, как Нью‑Дели. Когда Хильер увидел, что в ожидании филе‑миньона Теодореску жадно откусил кусок хлеба, ему стало не по себе. Что‑то здесь не то, надо не спускать с него глаз. Обеденный зал постепенно пустел, престарелые музыканты удалились, и их место занял эстрадный ансамбль. У сидевших поблизости пассажиров интерес к состязанию заметно поугас, на сытый желудок они воспринимали его как бессмысленное обжорство. Мужчины окутывали себя голубым дымом, потакая очередной слабости—на этот раз роскошным кубинским сигарам. Уолтерсы сидели все там же: девушка читала, Алан посасывал коньяк, миссис Уолтерс курила, мистер Уолтерс куксился.
— Так где в Германии?—спросил Теодореску, разрезая филе.—Я очень неплохо знаю эту страну, да и другие страны тоже—куда меня только не забрасывали дела бизнеса!
Хильер воспринял это как предупреждение.
— Я изучал пишущие машинки после войны. В Вильгельмсхафене.
— Как же, знаю. Некогда крупная военно‑морская база, а сегодня заурядный прибрежный центр легкой промышленности. Вы, возможно, встречались с герром Лутвицем из «Олимпии»?
Хильер нахмурился, выигрывая время.
— Нет, герра Лутвица я что‑то не припомню.
— Ах да, я перепутал, он же не в «Олимпии» работает.
Подали жареную ягнятину. Она оказалась восхитительной, чего нельзя было сказать об обороте, который принимала беседа.
— А в чем состоит ваш бизнес?—спросил Хильер.
— Чистая купля‑продажа,—ответил Теодореску, тяжело пожав плечами. Хильеру показалось (хотя он и не был уверен), что Теодореску уже без особого желания отправил в рот очередную порцию жюльена.—Я ничего не создаю. Трость надломленная в великом—вашем великом—созидающем мире.
— Фазана, фаршированного пеканами,—заказал Хильер.—Хлебный соус, чипсы к дичи и (о, Господи!) немного брокколи.
— Пожалуй, еще цыпленка с ячменем и соусом «бешамель», только не острым. Грибную икру со шпинатом и печеный картофель с колбасной начинкой.
Хильеру показалось, что Теодореску заказывает с каким‑то вызовом. Может быть, он, наконец, подустал? Что там у него над верхней губой—не пот ли?
— Прекрасный выбор,—воскликнул Хильер.—Пить будем то же самое?
— А почему бы нам не попробовать бургундского? Я бы заказал «Шамбертен» сорок девятого года. Трапеза становилась все более мрачной.
— Если позволите,—сказала мисс Деви,—я выйду на палубу.
Хильер немедленно приподнялся и сказал:
— Разрешите, я провожу вас,—и, обращаясь к Теодореску, добавил,—я вернусь через минуту.
— Э, нет! —воскликнул Теодореску.—Останьтесь, пожалуйста. Нет лучшего рвотного, чем океан.
— Вы полагаете,—спросил Хильер, садясь на место,—что я способен на столь бесчестный поступок?
— Я ничего не полагаю.
На пороге комнаты, специально предназначенной для пассажиров, желающих избавиться от рвотных позывов, мисс Деви обернулась и посмотрела на Хильера с печальной улыбкой. Хильер ответил легким поклоном, но приподняться уже не пытался.
— Возобновим борьбу,—хмуро сказал Теодореску.
— Я возражаю против слова «борьба». Это звучит оскорбительно в отношении таких кулинарных шедевров. Лично я ем с наслаждением.
— В таком случае продолжайте наслаждаться и прекратим разговоры.
Хильер предвкушал победу (вкушая при этом довольно безрадостно). Вдруг со стороны столика Уолтерсов послышался грохот, глухой удар, стоны и выкрики. Голова главы семейства покоилась на столе среди фруктовых очистков. Рядом валялись опрокинутые кофейные чашки и молочник. Похоже на сердечный приступ. Стюарды, которые, по мере того как обеденный зал пустел, подбирались поближе к месту состязания, теперь бросились с оставшимися в зале пассажирами к столику Уолтерсов. Происходившее напоминало ожог, внезапно обезобразивший нежную кожу праздника. Хильер и Теодореску виновато посмотрели на свои уже почти пустые тарелки. Один из стюардов кинулся за корабельным врачом.
— Может быть, согласимся на ничью?—предложил Хильер.—Думаю, мы оба были великолепны.
— А, не выдержали!—воскликнул Теодореску.—Сдаетесь?
— Почему же не выдержал? Просто я считаю, что было бы разумнее внять только что сделанному нам страшному предостережению.
Врач в парадном кителе, принятом на торговых судах, громко требовал, чтобы его пропустили к столику.
— Предлагаю продолжать,—сказал Теодореску и подозвал старшего стюарда.—Привезите столик с холодными десертами.
— Сэр, джентльмену очень плохо. Не могли бы вы немного подождать?
— Глупости. Тут вам не госпиталь.
Между тем основания для такого сравнения, несомненно, имелись. В зале появились два санитара с носилками. В то время как жутко хрипящего мистера Уолтерса укладывали на носилки, стюард‑гоанец вкатил столик с холодными десертами. Миссис Уолтерс рыдала. Дети куда‑то исчезли. Санитары, окруженные толпой, вынесли мистера Уолтерса из зала. Вскоре в нем не осталось никого, кроме Хильера и Теодореску.
— Шербет «Арлекин»?—предложил Теодореску.
— Шербет «Арлекин»,—согласился Хильер. Они наполнили тарелки друг другу.
— И, если не возражаете против белого вина, «Бланкет де Лиму»,—сказал Теодореску.
— С удовольствием.
С кислыми физиономиями они приступили к сладкому. Персиковый мусс с малиновым сиропом. Кольцо со сливками «Шантийи» с фруктовой подливкой. Груши «Элен» в холодном шоколадном соусе. Холодный пудинг «Гран Марнье». Клубничное желе. Засахаренные каштаны.
— Послушайте,—задыхаясь, проговорил Хильер,—мне это перестает нравиться.
— Правда, мистер Джаггер? А что же в таком случае вам нравится?
— У меня во рту пожар.
— Потушите его пирогом с нектаринами,
— Боюсь, меня сейчас вырвет.
— Нет уж, так мы не договаривались. Это против правил.
— Кто это, интересно, установил такие правила?
— Я.
Теодореску наполнил бокал Хильера холодным пенистым «Бланкет де Лиму». Отпив, Хильер почувствовал себя лучше. Он заставил себя съесть шоколадно‑ромовый десерт со взбитыми сливками и ликером «Калуа». Затем заглотил апельсиновый мармелад по‑баварски, пропитанный ликером «Куантро».
— Как насчет яблочного пирога по‑нормандски с бокалом кальвадоса?—спросил Теодореску.
Но перед глазами Хильера встала апокалипсическая картина собственных внутренностей: осклизлое мясное хлёбово, лениво текущие по трубам сливки, ароматные ликеры, готовые в любой момент самовоспламениться, винное внутреннее море, прокисшее и пенящееся. Этого хватило бы на день жителям целого индийского городка. Вот он, Запад, от которого бежал Роупер.
— Сдаюсь,—с трудом проговорил Хильер.—Вы победили.
— С вас тысяча фунтов. Я хотел бы их получить до того, как мы прибудем в Ярылык. Нет, возможно, я покину корабль еще раньше. Так что потрудитесь заплатить не позже завтрашнего полудня.
— Но Ярылык — это ближайший порт. Вы не сможете покинуть корабль раньше.
— Разве вам не известно о существовании вертолетов? Всё зависит от того, получу ли я одну важную телеграмму.
— Я могу хоть сейчас выписать вам чек.
— Не сомневаюсь, что вы можете выписать чек. Но я хочу получить наличными.
— У меня нет наличных. По крайней мере, в таком количестве.
— В корабельной кассе достаточно денег. Уверен, что у вас имеются дорожные чеки или аккредитивы. Так что извольте заплатить наличными.
Он зажег сигару с такой невозмутимостью, словно съел на обед пару яиц всмятку, и ни крошки больше. Затем уверенной походкой направился к выходу. Хильер бросился на палубу, на бегу стукнувшись о Теодореску. Нет лучшего рвотного, чем океан!

4.

— Как самочувствие вашего мужа?—спросил Хильер.
Голос у него был немного виноватым, поскольку Хильер считал, что в сердечном приступе мистера Уолтерса есть доля и его вины: он с видимым удовольствием обжирался, вместо того чтобы (по крайней мере, после филе‑миньона) встать и произнести античревоугодную проповедь на манер отца Берна. Он‑то надеялся заработать тысячу фунтов, которая перед выходом в отставку казалась совсем не лишней. Теперь же придется самому платить эту сумму, и непонятно было, где ее взять. Деньги, хоть и с небольшой отсрочкой, востребованы. Тем не менее, профессиональная интуиция подсказывала Хильеру, что, возможно, все еще обойдется. Первым делом следовало побольше разузнать о Теодореску. Для этого он и примостился сейчас здесь, возле открытой танцплощадки, у незамысловатой, но изящной металлической стойки бара, заказав себе шампанское «Кордон блё» со льдом и мятным ликером. Он поджидал мисс Деви. В любом случае—даже если не рассматривать мисс Деви как источник информации—Хильер считал встречу с ней необходимым атрибутом роскошной летней адриатической ночи с дорогостоящим лунным и звездным шоу, поставленным специально для танцующих толстосумов и их дам. Будь его золя, он, возможно, предпочел бы мисс Уолтерс, но не учитывать состояния ее отца просто неприлично.
Между тем миссис Уолтерс была выше подобных сантиментов и, несмотря на то, что муж ее хрипел сейчас в лазарете, опрокидывала одну за другой двойные порции виски с содовой. Хильер наконец‑то смог хорошенько рассмотреть миссис Уолтерс, в особенности (проявляя постыдную заинтересованность) высокий разрез ее прямого платья цвета ночной синевы и плечи, укутанные в тонкий прозрачный темно‑голубой шарф; волосы не представляли собой ничего особенного, лицо по форме напоминало сердце, глаза—видимо, по причине врожденной хитрости их обладательницы—все время щурились. Он взглянул на уши: мочки практически отсутствовали, впрочем, серьги тоже. Ей можно было дать от силы лет тридцать восемь.
— Сам виноват,—сказала она необычайно густым контральто.—Это уже третий приступ. Сколько раз я его предупреждала, но он твердит свое: «Хочу наслаждаться жизнью». Донаслаждался.
— Если бы жизнь была устроена справедливо, то ее наслаждения доставались бы не обеспеченной старости, а беспечной юности,—глубокомысленно изрек Хильер.
— Смеетесь, что ли!—воскликнула миссис Уолтерс, и Хильер отметил про себя, что собеседница, по‑видимому, довольно вульгарна.—Он утверждает, что в детстве ничего, кроме хлеба с джемом, не видал. И чай пил из жестяной кружки. Зато сколько у него хлеба сейчас благодаря всем этим пекарням! А детки его—поверит ли?—ни разу не пробовали хлеба. Он не хочет видеть хлеб у себя дома.
Говоря с Хильером, она все время рассеянно посматривала как бы поверх него, словно поджидая кого‑то.
— Но все‑таки как он себя чувствует?—снова спросил Хильер.
— Выкарабкается,—равнодушно бросила миссис Уолтерс.—Они его там чем‑то колют.
Вдруг она очаровательно зарделась и чуть заметно шевельнула бедрами; к ней направлялся смазливый—словно с обложки модного журнала—мужчина, но Хильер явственно почувствовал, что, несмотря на зеленый смокинг, напомаженные волосы, гигиеническую пудру, одеколон, лосьон после бритья и дезодорирующий аромат, источаемый подмышками, от него попахивало кулинарным жиром. И этот вульгарен! Недурная парочка.
Хильер взял коктейль и, не вынимая другой руки из кармана, отошел от стойки. Хорошо еще, что мысль о кулинарном жире не вызвала у него рвоты. Что касается чудовищного обеда, то он уже поделился большей его частью с морем, отыскав для этого укромный уголок возле спасательных шлюпок. Из утробы изверглось нечто совершенно пресное—перемешанные лакомства уничтожили вкус друг друга. Чувствовал он себя прекрасно, признаков голода пока не было. Добродушно взглянув на танцующих, которые, словно подростки, ритмично трясли головой и крутили бедрами, Хильер с радостью увидел среди них мисс Деви, танцевавшую с кем‑то из корабельной прислуги. Отлично. Он пригласит ее на следующий танец. Хильер надеялся, что это будет танец, достойный джентльмена, то есть позволяющий крепко прижать к себе тело партнерши. Современная молодежь, которая могла бы удовлетворять под музыку свои сексуальные потребности, оказалась совершенно нетребовательной. Танцы для них—всего лишь форма самолюбования. Да и ведут они себя, как гермафродиты. Возможно, это первый шаг на долгом эволюционном пути к превращению человека в червя. Хильер представил себе человекообразного червя и брезгливо поежился. Нет уж, пока половые различия не исчезли, надо этим чаще пользоваться! (Сколько раз я его предупреждала, но он твердит свое: «Хочу наслаждаться жизнью».) Миссис Уолтерс со своим красавчиком уже куда‑то убежала. Может быть, за спасательные шлюпки? Почему, интересно, они действуют возбуждающе? Наверное, как‑то связано с опасностью. Адам и Ева на надувном плоту.
Танцующие прекратили вертеть бедрами и возвратились к столикам. Рядом с мисс кроме ее спутника никого не было. Ну уж от прислуги Хильер как‑нибудь избавится. Хильер неторопливо наблюдал, как они медленно потягивают что‑то через соломинки. Руководитель ансамбля, по‑видимому, изрядно навеселе, провозгласил: «Если бы среди вас были пожилые, то я бы сказал, что следующий танец для них». Здесь все уже оплачено, и лесть тоже. Музыканты заиграли медленный фокстрот.
Мисс Деви охотно приняла приглашение Хильера.—Мне стыдно за наше дурацкое пари,—сказал Хильер, плавно скользя по танцплощадке.—И не потому, что проиграл—это как раз пустяки,—а из‑за того, что в некотором смысле оно было оскорблением для Индии. Ведь это напоминало сцену из какого‑нибудь спектакля, к примеру, Брехта: двое европейцев обжираются тоннами лакомств, а на них печально взирает Индия, размышляя о миллионах голодающих.
Мисс Деви рассмеялась. Хильер почувствовал, как восхитительно выгнулось ее тонкое тело. Как обычно, находясь рядом с женщиной, возбуждавшей в нем желание, Хильер почувствовал голод.
— Миллионы голодающих,—бесстрастно передразнила мисс Деви.—Я думаю, каждый получает то, что хочет. Нарожать столько детей, не умея при этом как следует обрабатывать землю, то же самое, что сказать: «Я хочу голодать».
— Иными словами, вы не испытываете таких чувств, как сострадание или жалость?
Чуть помедлив, мисс Деви ответила:
— По крайней мере, пытаюсь не испытывать. Надо думать о последствиях своих поступков.
— Но случаются и неожиданности. Скажем, в мой дом врывается грабитель и всаживает в меня нож.
— Значит, так на роду написано. Все изначально предопределено. Нельзя противиться воле Бога. Сочувствие жертве означает осуждение палача. Но Бога осуждать нельзя.
— Странно слышать из ваших уст упоминание о Боге.—(Мисс Деви холодно взглянула на Хильера и слегка отстранилась.) —Я хочу сказать, во время роскошного круиза, под звуки медленного фокстрота.
— Почему? Бог объемлет все: и медленный фокстрот, и саксофон, и соленые орешки на стойке бара. Что тут странного? Мир един.
Хильер украдкой вздохнул: роуперовские рассуждения. Правда, Роупер обходился без Бога.
— И весь мир подчинен единому закону?—спросил он.
— Мир не подчиняется законам, он их содержит в себе. В любых своих поступках мы следуем предначертанному свыше.
— Интересно, как относится мистер Теодореску к подобным рассуждениям?
— В принципе, он со мной согласен. Он верит в свободу воли. Человек должен делать то, что хочет. Не следует подавлять свои желания.
«Неплохо», подумал Хильер и сказал:
— А если желаешь не чего‑то, а кого‑то?
— Необходима гармония желаний. Иногда так и предопределено. Но чаще желание одного осуществляется вопреки желанию другого. Задача того, кто испытывает желание, возбудить ответное желание. Возможно, это самое божественное деяние, на которое способна душа человека. Человек как бы сам творит свою судьбу.
С теоретической точки зрения, рассуждения мисс Деви мало интересовали Хильера, хотя он, разумеется, вида не подавал. Равно как не желал немедленно предлагать ей себя для их практического воплощения. К чему торопиться, впереди еще вся ночь! Плита включена—пусть цесарка доходит в духовке.
— Не сомневаюсь,—сказал Хильер,—что такую женщину, как вы, много раз желали в надежде встретить ответное желание. И, думаю, во многих странах.
— В одних странах чаще, в других реже. Однако у меня не так много времени на светские развлечения.
— Мистер Теодореску перегружает вас работой?
— Он, как он отвратительно сфальшивил!—Мисс Деви сделала очаровательную гримасу.—Саксофонист, должно быть, пьян. Что вы спросили? Ах, да, конечно, я очень занята.
У двери в дальнем конце танцплощадки Хильер увидел Риста. Тот, покуривая, наблюдал за танцующими. На Ристе была рубашка и вечерний галстук‑бабочка в горошек. Заметив Хильера, он приветливо, но сохраняя достоинство, помахал рукой и разинул рот, чтобы выразить свою беззубую радость.
— Наверное, печатаете?—поинтересовался Хильер.—Я, кстати, сейчас разрабатываю дешевую портативную электрическую машинку. Ее можно носить с собой и подключать к обычной розетке.
— Танцуя со мной под звездами Адриатики, вы считаете необходимым говорить о пишущих машинках?
— Мир един. В нем всё: и Бог, и пишущие машинки, и пьяный саксофонист. А чем занимается мистер Теодореску? Ведь и он—часть этого мира.
— Он называет себя entrepot промышленной информации. Он ее покупает и продает.
— И всегда получает наличными?
Оставив этот вопрос без ответа, мисс Деви сказала:
— Если вы пытаетесь выяснить, связывают ли меня с мистером Теодореску личные отношения, то могу сразу ответить: нет. Если же вы хотите, чтобы я использовала свое личное влияние на мистера Теодореску, с тем чтобы он простил вам долг, то могу снова сказать: нет. Играть с ним в азартные игры бессмысленно: мистер Теодореску всегда выигрывает.
— А если я, предположим, откажусь платить?
— Это было бы крайне неразумно. С вами может произойти несчастный случай. Мистер Теодореску обладает огромной властью.
— Вы хотите сказать, что он способен на оскорбление действием? В таком случае, я сделаю это первым. Дерусь я, слава Богу, неплохо. Я полагаю, джентльмен обязан принять чек от другого джентльмена. Но мистер Теодореску требует наличными и даже способен подстроить мне несчастный случай. Не думаю, что после этого мистера Теодореску можно назвать джентльменом.
— Не советую говорить такое при нем.
— Я с удовольствием скажу ему это прямо в лицо. Где он? Разлегся, наверное, на койке у себя в номере—небось в люксе.
— Ошибаетесь, мистер Теодореску сейчас в радиорубке. Отправляет какие‑то телеграммы. Что бы он ни выпил, что бы ни съел, ему никогда не бывает плохо. Более сильного мужчины я, пожалуй, не встречала.
— Простите,—извинился Хильер перед соседней парой, в которую он едва не врезался, и продолжил, обращаясь к мисс «танцующей Деви»,—однако он недостаточно силен, чтобы пробудить в вашей душе ответное желание.
— Что‑то вы заговорили высоким слогом. Мистера Теодореску интересуют сексуальные отношения иного рода. Он утверждает, что исчерпал возможности женщин.
— Если я вас правильно понял, нашему не по годам смышленому Уолтерсу следует опасаться.
— Мистер Теодореску невероятно разборчив. Разборчив во всем.
— Зато я, хотя и не всеяден, не столь разборчив.
— Что вы хотите сказать?—Не дав ему ответить, она внимательно посмотрела на Хильера своими кошачьими глазами и сказала:—Мне кажется, вы зачем‑то стремитесь казаться уродливее, чем есть на самом деле. Я почти уверена, что в действительности вы выглядите совершенно иначе. Что‑то здесь не так. Маленький наглец утверждал, что вы ничего не смыслите в пишущих машинках. Минуту назад вы довольно неуклюже пытались перевести разговор на машинки, словно желая убедить себя самого, что имеете к ним отношение. Зачем вы здесь? Кто вы?
В ответ Джаггер исполнил импровизацию на мотив арии Мими из первого акта «Богемы»:
— Меня зовут Себастьян Джаггер. Я специалист по пишущим машинкам.
Его импровизация почти естественно вписалась в фокстрот. Пианист, который, похоже, был пьян не меньше, чем лидер ансамбля, выписывал нечто атональное и алеаторическое, в то время как бас и ударник пытались убедить танцующих, что музыканты по‑прежнему исполняют фокстрот.
— У меня заказ от «Оливетти». Сейчас я в отпуске, а потом на некоторое время возвращусь в Англию.
— Я хотела бы разоблачить вас, понять, кто вы на самом деле.
В глазах мисс Деви сверкнула сладостная угроза.
— Мы могли бы разоблачиться вместе,—галантно предложил Хильер.
Музыканты (за исключением пианиста) вдруг прекратили играть. На эстраде появился пышущий здоровьем, несмотря на тучность, седой человек в смокинге с высоким жестким воротником.
— Друзья мои,—провозгласил он профессионально поставленным голосом. Пианист отозвался речитативным аккомпанементом, но на него сразу шикнули. «Друзья» все еще прижимались друг к другу, словно участвовали в языческом празднике любви. — Нас попросили, чтобы мы, если можно, сегодня больше не танцевали. Большинство из вас знает, что один из пассажиров находится сейчас в лазарете. И, разумеется, там слышно, как мы веселимся. Боюсь, что положение его критическое. Думаю, нам следует проявить понимание и участие и закончить сегодняшний вечер в тишине, возможно, даже в медитации. Благодарю за внимание.
Под жидкие аплодисменты он спустился с эстрады. Руководитель ансамбля с воодушевлением поддержал его:
— Эй, ребята, вам все ясно? Быстренько по домам и чтоб по дороге не баловаться!
— Мне кажется,—сказала мисс Деви, левая рука которой по‑прежнему покоилась на плече Хильера,—что вы позволяете себе дерзости.
— А мне кажется, что вы придаете слишком большое значение условностям. Вас восхищает разборчивость, вас возмущает дерзость. Что ж, неразборчивый Бог имел дерзость создать меня таким, каков я есть. Так узнайте же на досуге, что у него получилось. Вы, кажется, говорили что‑то о разоблачении?
— На сей раз я не забуду запереть дверь в каюту.
— Нисколько в этом не сомневаюсь.
Хильер почувствовал голодную резь в животе. Рука мисс Деви все еще лежала на его плече. Он осторожно опустил ее.
— Серебряное колечко в носу,—Хильер потянул за колечко, и мисс Деви слегка отпрянула,—непременно оставьте. На остальных предметах туалета я не настаиваю, но колечко пусть будет.
Мисс Деви высоко вскинула голову, словно собиралась водрузить на нее кувшин с водой, сделала неопределенный, но, в общем, неодобрительный жест и с арийским достоинством прошествовала сквозь расходившуюся толпу.
Рист по‑прежнему стоял у двери. Рядом с ним находился его неизменный напарник, худощавый, смуглый человек средних лет с довольно неприветливой наружностью. Одет он был так же, как и в обеденном зале.
— Ну что, дело движется?—спросил Рист, а его напарник снова сказал: «Спасибочки за пиво»,—и заговорщически посмотрел на Хильера.
— Принесите мне в каюту поесть,—сказал Хильер.
— Это его дело,—напарник кивнул на Риста,—не для красоты же он тут стоит.
— Все разумные желания пассажира должны выполняться по первому требованию,—важно изрек Рист.—Что вы предпочитаете, сэр?
— Ракообразных, если вам известно это слово. Без гарнира, но не забудьте красный перец. И ледяное шампанское.
— Понятно, сэр. Кстати, если еще не выяснили, номер интересующей вас каюты —пятьдесят восемь. Разрази меня гром!—старомодно воскликнул Рист,—живут же люди!

5.

Хотя час был поздним и светильники в коридоре горели вполнакала, Хильер не сомневался, что добраться до заветной каюты незамеченным ему не удастся. Из‑за дверей доносился храп такой силы, что трудно было поверить в его естественное происхождение; того и гляди распахнется какая‑нибудь дверь, и из отдыхающих от протезов рта или из‑под бигуди на Хильера обрушится поток негодования. Словно в подтверждение его опасений в конце коридора показался Рист. «Удачи, сэр»,—пожелал он Хильеру, как будто тот находился на крикетном поле и собирался ввести мяч в игру. А вот и маленький мистер Уолтерс в парчовом китайском халате с драконами—вышагивает нервно, как будущий молодой отец возле роженицы, попыхивает «Балканским собранием» в мундштуке «Данхилл». Вспомнив об отце Алана, Хильер участливо спросил, есть ли какие‑то новости.
Несмотря на желание Алана казаться взрослым, выглядел он зареванным ребенком.
— Какие могут быть новости? Пожинает то, что посеял. Он же знал, что заработает артериосклероз.
В его ответе Хильеру послышался отзвук жестокой философии мисс Деви.
— Нельзя обвинять человека в том, что у него больные артерии,—сказал Хильер.—Одному везет, другому нет.
— Что станет со мной и Кларой, если он умрет?
— С Кларой?
— Да, с сестрой. О себе‑то эта сука, как всегда, позаботится. Отец считает себя самым умным. Я ведь предупреждал его, чтоб не женился на ней. Жили мы себе втроем, и все было чудесно. А теперь она все заграбастает. Я‑то знаю, как она нас ненавидит. Не представляю, что с нами будет.
В ответ раздался храп.
— Наука сегодня творит чудеса,—пролепетал Хильер.—Увидишь, через пару дней он будет совершенно здоров.
— Что вы в этом понимаете? В чем вы вообще понимаете? Только и умеете, что шпионить по коридорам. Если он умрет, я ее укокошу. Или вы ее укокошите, раз вы шпион, а я вам заплачу.
— Прекрати болтать глупости,—громко сказал Хильер.
За дверью соседней каюты начали шикать. Как Хильер и подозревал, спали далеко не все.
— Мы продолжим наш разговор утром. Уверен, что к утру все образуется. Засияет солнышко, и все забудется, как страшный сон, А теперь марш в кровать.
Алан взглянул на Хильера, который был в халате на голое тело.
— Снова в душ… Второй раз за полдня.—(Слава Богу, в мальчике еще сохранились остатки невинности!)—Хоть вы и шпион, но очень чистоплотный.
— Слушай, давай покончим с этим раз и навсегда. Я не шпион. Ты понял? Действительно, они существуют, я даже видел пару настоящих шпионов, но я не из их числа. Какой из меня шпион, если ты меня сразу раскусил? Ведь для шпиона главное — это не выглядеть шпионом. Ясно тебе?
— А спорим, что у вас есть пистолет?
— А спорим, что и у тебя есть. У тебя, похоже, все есть.
Алан отрицательно покачал головой.
— Слишком молод, чтобы иметь оружие. Это моя главная беда: что бы мне ни захотелось, всегда оказывается, что я слишком молод. Например, слишком молод, чтобы оспорить завещание.
— И слишком молод, чтобы не спать в такое время. Ступай в кровать. Можешь принять пару таблеток снотворного, не сомневаюсь, что и оно у тебя найдется.
— А вы мне начинаете нравиться. У вас есть дети?
— Нет. Ни детей, ни жены.
— Одинокий волк. Кот, который гуляет сам по себе. Жаль только, что вы со мной юлите, все равно ведь выведу на чистую воду. Все равно разоблачу и узнаю, кто вы на самом деле.
Еще одна мисс Деви!
— Ладно, только завтра,—сказал Хильер.—Завтра все будет по‑другому. Где твоя каюта?
— Вон та. Заходите, пропустим стаканчик перед сном.
— Спасибо, но у меня неотложные дела. Хильер согнулся, словно у него внезапно кольнуло в животе.
— Это все обжираловка,—сказал Алан.—Я видел, как вы начинали, и знаю, чем все кончилось. Не доверяйте этому человеку,—прошептал Алан.—Он иностранец, хотя, наверное, считает, что cвоим шикарным произношением сумел сбить меня с толку. Ладно, идите,—Произнес он вдруг официальным тоном и направился к себе в каюту.
Рист тоже куда‑то исчез, и Хильер поспешил к каюте пятьдесят восемь. Как он и предвидел, дверь была не заперта. Он постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Мисс Деви — он и это предвидел—сказала:
— Опаздываете.
— Не по своей вине,—казал Хильер не в силах перевести дыхание: мисс Деви лежала совершенно обнаженная, за исключением, разумеется, серебряного колечка в носу.—Ничего не мог поделать.
Ее распущенные волосы струились до колен. Обворожительное, смуглое, словно хорошо пропеченное тело чуть отсвечивало матовым глянцем; смолянистый курчавый кустик казался дерзкой пародией на ее восхитительные волосы; грудь, несмотря на внушительные размеры, не свисала, а стояла твердо, словно отлитая из какого‑то божественного каучука; соски уже набухли. Она протянула руки—два золотых меча—к Хильеру. Он скинул Шлепанцы. Халат скользнул на пол.
— Где выключается свет?—спросил он, тяжело дыша.
— Не надо. Я хочу видеть. Хильер приступил.
— Araikkul va,—прошептала она.
Тамильский? Дравидская группа. Значит, с юга, не арийка и, возможно, искусству любви обучалась не по грубой «Кама Сутре», а по малоизвестному трактату «Pokam», название которого врезалось когда‑то Хильеру в память по причине непристойных ассоциаций.
За этим последовало нечто утонченно‑изысканное, граничащее с агонией, давно забытое. Она воспламенила его нежным «объятием павлина», которое перешло в «мадакадам», «потти» и «пуданей». Хильер стал терять ощущение времени и, чувствуя, что сейчас взлетит, кивнул самому себе: «Прощай, Хильер». Чей‑то голос, режущий, как свет, стал задавать нелепые вопросы, но на каждый из них Хильер мог ответить День Воздвижения Креста Господня? 14 сентября. Год публикации «Ипатии»? 1853. Конверт Малреди; «Моральная философия» Дони; «Кеннингтон Оувал», разбита в 1845; «Лотта в Веймаре», «Анна на шее», Анна на рельсах; имя привратника претория Понтия Пилата — Картафил, «Вечный жид». Коронация Елизаветы? Ноябрь 1558. Еще тянуло вниз, еще оставались дела на земле, еще не выполнено было задание, но Хильер взлетал все выше и выше, в запредельные сферы, откуда доносился голос. Он увидел тянущиеся к себе губы, они раскрылись, словно собираясь его всосать. «Первая—пятая, пятая—восьмая»,—шепнул чей‑то беспечный голос, но Хильер криком заглушил его. А губы втягивали все глубже, ласкали все яростней, пока, наконец, из него не брызнул желанный, долгожданный сок. Mani—он не забыл, как это называется. Хильер истекал mani, оно вливалось потоком в сосуд, трепетавший, как живое существо. Потом сосуд запечатали горячим сургучом. Хильер превратился в человека по имени Джонробертджеймсунльям (флейта Бёма запела над Помпеями, Спалато, Кенвудом, Остерли) Бидбеллблэр, и ему приказали: «Отдать швартовы!» Но вплыть в эту узкую, сладостную пещеру означает потопить все корабли мира: «Алабаму», Ковчег, «Бигль», «Беллерофон», «Баунти», «Катти Сарк», «Дредноут», «Индивор», «Эребус», «Фрам», «Гоулден хайнд», «Грейт Гарри», «Грейт истерн», «Марию Селесту», «Мейфлауэр», «Ривендж», «Скидбладнир», «Виктори». Но не останется и клочка земли, на который не упадет его семя: из пещеры под землю уходили миллиарды каналов, они просвечивали сквозь толщу, напоминая кровеносную систему человека из учебника анатомии. А mani все прибывало, и вот уже потоки слились в единый обжигающий океан, и военные корабли, поскрипывая мачтами, приветствовали друг друга. Раскаленная добела тридцатиметровая башня, возвышавшаяся из его чресел, обвалилась, наконец, миллионами кирпичей. Он избавился от гнетущей ноши. «Уриил, Рафаил, Рагуил, Михаил, Сариил, Гавриил, Иеремнил!»—провозгласил величественный голос, всемерно слитый, но распадающийся на семь разных голосов. Но—о, чудо!—сосуд вдруг вновь стал наполняться из каких‑то неведомых источников.
«Madu, madu!»,—кричала она. Вот оно, неистовство юга! Она вдруг стала магическим образом разбухать, превращаясь в необъятную Праматерь; громадная грудь уже не умещалась в его руках, но короткие пальцы вдруг тоже стали расти! Соски буравами вгрызались в ладони! Затихавший было костер снова вспыхнул—это жаром полыхнуло из благословенного адова пекла, что располагалось (прав был Данте!) в самом центре земли. Его зажало в расщелине меж громадных холмов. Он двигался медленно, затем все быстрее и вдруг услышал, как заголосили бакланы, олуши, выпи, ибисы, розовые цапли, фламинго, краксы, куропатки, погоныши, лысухи, бухарские голуби, дрофы, ржанки, шилоноски, сорочаи, кроншнепы, иволги, клесты, зяблики, сорокопуты, веретенники, каменки, варакушки. Клекот птиц превратился в клекот крови, каюта взмыла в воздух, но в стратосфере сорвало потолок, и они оказались на воле. Он сидел на ней верхом, держась что есть силы, чтобы не упасть, но послышалась сладкозвучная кантилена, и, когда он уже смирился с тем, что они сейчас пойдут ко дну, она сжалась до прежних размеров, и бушующий, гонимый бурей поток волос наконец угомонился.
Но и это было не все. Начался последний пароксизм, правда, ощущение времени и пространства уже не исчезало, проступила реальность: тавро на левом плече, нежная шелковистость кожи, пот, склеивший два тела. Каждый старался проникнуть в jaghana другого, чтобы внутренности обоих сплелись в единый извивающийся змеиный клубок. Здесь природа должна была бы позволить полное взаимопроникновение, слияние линги и йони. «А теперь—боль», — сказала она и впилась в спину Хильера ногтями, словно в попытке пригвоздить его к себе. Почувствовав, что он слабеет, она отлепилась: змеиный клубок распутался, змеи заползли обратно, каждая—в свое лоснящееся логово, захлопнувшееся за ней, словно дверь на невидимых петлях. Шлепок по шее Хильера, шлепок по груди—такой, что волосы стали дыбом,—и она перешла к «полумесяцу», затем «тигриный коготь», «павлинья нога», «прыжок зайца», «лист голубого лотоса». Затем, взяв на себя роль мужчины, она заставила Хильера испытать столь острую и сладостную боль в промежности, что он едва не лишился чувств; еще немного, и она пробурит его насквозь. Она села верхом, и он вошел, но казалось, что вошла в него она. Хильеру почудилось, что его вот‑вот приподнимут над простыней за горящие, оттянутые соски. В ответ он вонзил собранные в щепотку пальцы в пламя, бушевавшее в темной пещере, и, погружаясь все глубже, вскоре достиг ее предела. С ловкостью гимнаста он вернул ее в исходное положение и, заржав табуном диких лошадей, задрожав, словно тело—все, кроме вонзенного кинжала—превращалось в протоплазму, сделал последний неистовый выпад и стал изливаться огненной лавой. Она ответила воплем пылающего города. Стонущий, выжатый до капли вампирами, Хильер застыл на ней. Закружились галактики, пронзительно вскрикнула и стихла история, тело начало обретать чувствительность, появились знакомые желания. Он вышел из нее, как из моря—по соленому телу катились капли. Хильер потянулся за халатом, но она схватила его раньше и набросила на себя. Улыбнулась, но не нежно, а злобно (он даже удивленно скривился) и крикнула:
— Войдите!
И он вошел—по‑прежнему в вечернем костюме, огромный, лысый, улыбающийся; мистер Теодореску
— О, вот этому знаку я верю,—пробасил орган.—Такое не подделаешь.
Слишком поздно было пытаться скрыть букву «S», пылавшую на влажном обнаженном теле.
— Мистер Хильер!—сияя провозгласил Теодореску. — Я подозревал, что это мистер Хильер. Теперь я в этом уверен.

6.

— Да,—сказал Теодореску,—теперь я в этом уверен. В руке он сжимал трость с грушеобразным набалдашником.
— Конечно, вы, мисс Деви, узнали об этом раньше меня,—продолжил Теодореску.—Знак «S» говорит сам за себя. Работа безжалостных подручных Соскиса. Внешность Хильера пока еще скрыта, но змейка эта снует по всей Европе и показывается только вашим врагам‑потрошителям—впрочем, ребята эти, мистер Хильер, получили в детстве прекрасное воспитание—или женщинам со столь многообразными талантами, как у нашей мисс Деви.
— Конечно, глупо было скрывать свое подлинное имя,—сказал Хильер.—Слушайте, я себя чувствую, как на приеме у врача. Позвольте я что‑нибудь надену.
— Нет,—сказал Теодореску.
Халат Хильера был по‑прежнему на мисс Деви, к тому же она так и не встала с постели, и он не мог обернуться простыней или одеялом. Хильер уселся на единственный стул, стоявший возле иллюминатора. Слева от него была тумбочка. Внутри, наверное, лежала одежда. Даже сейчас одна лишь мысль, что он может надеть трусики или сари мисс Деви, вызвала физическую реакцию, которую ему пришлось прикрыть ладонями. Между тем в одном из ящиков может быть и пистолет. Он рискнул дернуть ручку одного из них, но тот оказался запертым.
— Мистер Хильер, лучше будет, если вы останетесь, как говорится, in puris naturalibus. Дайте посмотреть, какой же вы есть на самом деле. Боже, Боже, как изувечено ваше тело на полях военных и любовных сражений. Но меня интересует лицо. Под щеками, наверное, парафиновые подкладки; а презрительно опущенные уголки рта это, должно быть, обыкновенные накладные швы. Усы настоящие? Почему так блестят глаза? Ладно, у нас не так много времени на разговор. Итак, начнем.
— Прежде всего,—сказал обнаженный Хильер,—скажите мне, кто вы.
— Я действую под своим настоящим именем,—проговорил Теодореску, прислонившись к шкафу.—Я сохраняю абсолютный нейтралитет, и ни одна страна—ни большая, ни малая—мне не платит. Я собираю информацию и продаю ее тому, кто предложит самую большую—точнее, просто большую—цену. Покупателей, непосредственно связанных со мной, только двое, и обычно мы встречаемся в Лозанне. Они торгуются, исходя из сумм, отпущенных их организациями. Это довольно доходный бизнес и сравнительно безопасный. Иногда я совершаю целевую продажу, не прибегая к торгам. Такие вот дела. Мисс Деви, не могли бы вы одеться? Мы, как подобает джентльменам, отвернемся. Затем сходите, пожалуйста, в радиорубку и отправьте телеграмму. Содержание вы знаете.
— А я—нет,—сказал Хильер.—Но подозреваю, что речь пойдет обо мне?
Мисс Деви встала, сгребла простыни и одеяло и бросила бело‑бурый ком между Теодореску и дверью—так, чтобы Хильер не мог до него дотянуться. Теодореску грациозно посторонился, пропуская мисс Деви к шкафу, где лежала одежда. Она выбрала черные брюки с белым джемпером. Хильер, по причине наготы не причислявшим себя к джентльменам, заинтересованно следил за ее действиями. Не снимая халата, она натянула брюки. Затем скинула халат (Хильер тоскливо вздохнул, вспоминая о только что разделенной страсти), швырнула его в валявшуюся на полу кучу и надела свитер. Распущенные волосы остались под свитером, она их вытащила—с долгим электрическим потрескиванием. Хильеру дышалось все тяжелее. Теодореску по‑прежнему благовоспитанно устремлял взор в иллюминатор, в адриатическую тьму. Мисс Деви безадресно улыбнулась, надела босоножки и молча вышла. Теодореску грузно опустился на койку.
— Думаю, вы догадываетесь о содержании телеграммы. Если мои осведомители в Триесте не ошиблись, это ваше последнее задание. В чем оно состоит, я не знаю, да и не слишком стремлюсь узнать. Но в Ярылыке вы на берег не сойдете. Мисс Деви сообщит береговым службам, используя доступный их разумению шифр, о вашем пребывании на борту. Так что в порту вас будут ждать. Поверьте, я ничего не хочу на этом заработать, поскольку вы, разумеется, на берег не сойдете. Они будут поджидать мистера Джаггера или любого другого джентльмена, за которого вы попытаетесь себя выдать, но никого, похожего на вас, не обнаружат. Конечно, в поисках предательского клейма они могут счесть необходимым раздеть нескольких пассажиров. Те, кого разденут—а много их не будет, ведь большинство наших compagnons de voyage старые и толстые,—даже не станут возражать: по возвращении домой будет что рассказать за бренди и сигарой о приключениях в бесчеловечном полицейском государстве. Предпочтя остаться на борту, вы, конечно, тоже подвергнетесь определенной, хотя и небольшой, опасности. Вам прекрасно известно упорство, с которым эти славные ребята преследуют свою жертву. Некоторые из них, разумеется, в целях углубления международного взаимопонимания, могут подняться на корабль. Ярылык—это кисло‑сладкая подлива ко всему нашему гастрономическому круизу. Для них британские продукты, британское виски и несколько сувениров из судового киоска — достаточная причина, чтобы позволять нашим судам пользоваться их черноморскими портами. Так что, мистер Хильер, вас будут искать и на корабле. Возможно, у них даже будет ордер на арест по сфабрикованному обвинению. И капитан не захочет поднимать лишнего шума.
— Однако вы разговорчивы,—сказал Хильер.
— Ну, вот видите!—радостно проговорил Теодореску.—Теперь самое время перейти к главному. Завтра за мной и мисс Деви прилетит вертолет. Мы собираемся поплавать на яхте у острова Закинф. И мы бы очень хотели, чтобы вы разделили нашу компанию.
— Где вы собираетесь остановиться?
— Штаб‑квартиры у моей фирмы не имеется. Но мы могли бы прекрасно провести время втроем на моей небольшой вилле возле Амальяса.
— После чего меня, разумеется, продадут.
— Продадут? Продадут?! Будь у меня такое желание, я бы мог продать вас хоть сейчас. Нет, мистер Хильер, я торгую только информацией. И у вас ее должно быть в избытке. Мы сможем не спеша потолковать о том, что вам известно. А затем, получив хорошее вознаграждение, отправитесь куда душе угодно. Что скажете?
— Нет.
— Так я и думал,—сказал Теодореску, вздыхая.—Жаль. Мисс Деви, как вам известно, обучена искусству дарить весьма изощренные наслаждения. Точнее, вам это еще не известно. То, что вы испытали, было только прелюдией. Лично меня женщины не интересуют—предпочитаю свеженьких греческих пастушков,—однако многие из тех, к чьим гедонистическим пристрастиям иного рода я отношусь с уважением, уверяли меня в совершенно выдающихся качествах мисс Деви. Подумайте, мистер Хильер. Вы оставляете свою небезопасную шпионскую деятельность. Что вас ждет впереди? Жалкая пенсия и никакого выходного пособия.
— Если я выполню это задание, мне обещано крупное вознаграждение.
— Если, мистер Хильер, если… Вам ведь известно, что вы его не выполните. Скоро у вас не останется сомнений и относительно «если». Я предлагаю вам деньги, а мисс Деви—себя. Как вы на это смотрите? Уверяю вас, что я вознаграждаю не менее щедро, чем мисс Деви.
— Мне будет легче думать, если вы позволите мне одеться.
— Я рад. Начало положено. Видите, вы уже согласны подумать.
— Нет, ваше предложение я уже обдумал: я никуда не поеду.
— Как угодно,—сказал Теодореску.—Я признаю свободу воли. Я ненавижу принуждение. Разумеется, стимулирование вознаграждением—это нечто совсем другое. Что ж, есть кое‑какие вещи, которые я хотел бы узнать немедленно. И я хорошо заплачу. В доказательство своей щедрости начинаю с того, что прощаю вам поражение в «дуэли желудков».—Он рассмеялся.—Можете не платить мне тысячу фунтов.
— Спасибо,—сказал Хильер.
Довольный, словно не он, а Хильер сделал ему одолжение, Теодореску достал из внутреннего кармана сигарочницу, позаботившись, чтобы при этом из‑за пазухи выглянули пухлые пачки долларов.
— Стодолларовые купюры, мистер Хильер, «сотенки». Угощайтесь сигарой.
Он раскрыл сигарочницу, в которой оказались толстые «Ромео и Джульетта». Хильер сигару взял—ему до смерти хотелось курить. Теодореску добыл огонь из золотого «Ронсона». Оба затянулись. Дамские ароматы каюты мисс Деви растворились в атмосфере мужского клуба. Теодореску задумчиво спросил:
— Среди прочих наслаждений, которые, как мне кажется, вы испытали с мисс Деви, помните ли вы то восхитительное до боли ощущение, будто острый, как игла, коготь вонзается в самую интимную часть вашего существа?
— Откуда вы знаете?
— Оно было вызвано искусственно: укол замедленного, но чрезвычайно сильного действия. Вам ввели «веллоцет В», разработанный доктором Победоносцевым из Юзова. Примерно через пятнадцать минут вы с предельной откровенностью ответите на любой мой вопрос. Мистер Хильер, пожалуйста, прислушайтесь к моим словам, поверьте мне, а потом уже, если сочтете необходим, говорите, что я все это выдумал. В отличие от других препаратов такого рода «веллоцет В» не погружает человека в сон, во время которого ему задают вопросы. Напротив, вы сохраните совершенную ясность рассудка, но впадете в столь сильную эйфорию, что сокрытие правды покажется вам недостойным топ долгой, нежной дружбы, которая, как вам будет казаться, связывает нас обоих. Мне остается только ждать.
— Сволочь!—воскликнул Хильер и попытался встать со стула, но Теодореску немедленно ударил его тростью по glans penis.
Хильер попробовал дотянуться до Теодореску, но тот, с наслаждением попыхивая сигарой, ловко парировал нападение тростью. Хильер оставил свои попытки и, постанывая, сгибаясь пополам, пытался превозмочь мучительную боль.
— Я разделяю ваше уважение к свободе воли и потому хотел бы, чтобы вы ответили на мои вопросы добровольно. Первый вопрос оценивается в пять тысяч долларов. Похоже на глупые телевикторины, правда? Заметьте, мистер Хильер, что я могу вообще не платить вам. Но я лишил вас возможности получить вознаграждение и считаю своим долгом компенсировать его.
— Ни слова не скажу, сволочь!
— Скажете, скажете, в этом я определенно уверен, но не лучше ли отвечать по собственной воле, отдавая себе отчет в своих действиях, чем выдавать информацию, будучи одурманенным этим дурацким препаратом?
— Какой первый вопрос?—спросил Хильер, думая при этом: «Я не должен отвечать, я не должен отвечать, у меня есть выбор».
— Прежде всего, я хочу знать—и, не забудьте, плачу за это пять тысяч долларов —подробности о восточногерманском канале эвакуации агентуры, известном, если не ошибаюсь, как «Карл Отто».
— Не знаю. Я действительно не знаю.
— Понимаю, но попытайтесь все‑таки вспомнить, и побыстрее: у меня мало времени, а у вас и того меньше. Второе: за шесть тысяч долларов я хотел бы получить имена членов харьковской террористической организации «Вольрусь».
— О, Господи, ну как же…
— Послушайте, мистер Хильер, я же не говорил, что передам эту информацию Советам. Еще посмотрим, сколько они за нее предложат. И потому вы должны сообщить мне код, по которому я смогу связаться с ними. Насколько я знаю, следует поместить объявление в «Дейли уоркер». Эта единственная британская газета, доступная в Советском Союзе, является прекрасным каналом связи с дерзкими антиправительственными группировками, которые (хотя их действия не опаснее комариного укуса) так тревожат КГБ. Но сомневаюсь, что Советы предложат больше, чем заграничные покровители конспираторов.
Расплывшись в блаженной улыбке, Хильер смотрел на Теодореску—исчезли боль и раздражение из‑за того, что он сидит голый; Хильер испытывал прилив сил, возбуждение, уверенность в себе. Он думал о том, какой Теодореску умный и талантливый, как он здорово умеет есть и пить. С ним приятно завалиться куда‑нибудь вечером. Какой же он враг? Он сохраняет строгий нейтралитет и искусно делает деньги на всей этой идиотской мышиной возне, от которой Хильер решил теперь отказаться, поскольку степень идиотизма сделалась невыносимой. Но тут он заподозрил, что это начинает сказываться действие препарата. Надо во что бы то ни стало заставить себя ненавидеть Теодореску. Он встал со стула и, дружески улыбаясь, проговорил:
— Я надеваю халат, и ничто не сумеет мне помешать. Теодореску тут же наотмашь, хотя и беззлобно, ударил его тростью по голеням. Боль кипятком окатила Хильера.
— Сука вонючая,—процедил он сквозь зубы.
Но Хильер был благодарен Теодореску за то, что тот снова превратил себя во врага. Спасибо и на этом! Хильер понимал, что происходит, понимал, что надо торопиться.
— Где деньги?—спросил Хильер.—Одиннадцать тысяч долларов.
Теодореску вытащил все свои деньги. Хильер сказал:
— «Карл Отто» начинается в Зальцведеле, с дома номер сорок три по Шлегельштрассе.
— Так, так.
— Я могу назвать только пятерых членов харьковской группы: Н. А. Брусилов, И. Р. Столыпин, Ф. Гучков, отчества не помню.
— Дальше.
— Может быть, лучше записать?
— Все записывается. В верхнюю пуговицу моей ширинки вмонтирован микрофон. Вот здесь, в левом внутреннем кармане, спрятан магнитофон. Только что, когда вы подумали, что я почесал подмышку, я его включил.
— Оставшиеся: Ф. Т. Крыленко и X. К. Сковорода.
— Так, последний— краинец. Прекрасно. Теперь код.
— Элкин.
— Элкин? Гм… Ладно, ну а теперь за двенадцать тысяч долларов я хочу узнать точное—подчеркиваю: точное—местоположение Департамента 9‑А в Лондоне.
— Этого я не могу сообщить.
— Обязаны, мистер Хильер. Более того, непременно сообщите. Ждать осталось недолго.
— Не могу. Это будет предательством.
— Отнюдь. Мы живем в мирное время, никакой войны не предвидится. Все это детские игры на всемирном полу. О каком предательстве может идти речь?
В его огромных глазах светилась добрая улыбка. Хильер улыбнулся было в ответ, затем вскочил и ударил Теодореску. Тот тоже поднялся во весь свой исполинский рост и, не вынимая изо рта сигару, мягко взял Хильера за руки и сказал:
— Ну зачем же так, мистер Хильер? Кстати, как вас зовут? Ах, да, вспомнил—Денис. Мы друзья, Денис, друзья. И если вы не скажете сейчас за двенадцать тысяч долларов, то через несколько минут скажете бесплатно.
— Ради Бога, ударьте меня. Ударьте посильней!
— Нет, мой дорогой, никогда,—вкрадчиво сказал Теодореску.—Итак, мой милый Денис, Департамент 9‑А. Точное местонахождение.
— Если вы меня ударите,—сказал Хильер,—я вас возненавижу, но если после этого я вам что‑то скажу, то сделаю это по своей воле. Вы ведь этого и добиваетесь, верно?
— Стадия «затмения» уже близко, но еще не наступила. Вы будете говорить совершенно добровольно. Взгляните, вот деньги. Двенадцать тысяч долларов.—Он помахал пачкой перед Хильером, у которого уже поплыло в глазах.—Советую поторопиться.
— Район Чизик. Глоуб‑стрит. Недалеко от Девоншир‑роуд. От дома номер двадцать четыре до молочной на углу. Боже, Боже, прости меня!
— Простит, не волнуйтесь. Сядьте, мой милый Денис. Хорошее имя—Денис. Оно происходит от «Дионис». Сядьте и успокойтесь. Вам, кажется, некуда положить деньги. Наверное, будет лучше, если я отдам их, когда вы оденетесь.
— Нет, сейчас. Они мои, я их заработал!
— И заработаете еще больше. Хильер выхватил деньги и словно фиговым листком прикрыл ими пылающие гениталии.
— Жаль, что мы с мисс Деви уедем завтра без вас. Но не беспокойтесь, мы вас найдем. Не так уж много мест, где вы сможете поселиться, выйдя в отставку. Впрочем,—задумчиво добавил Теодореску,—вполне вероятно, что вы сами пожелаете разыскать мисс Деви.
Жгучий стыд боролся в Хильере со все усиливающейся эйфорией. Он зажмурил глаза и закусил губу, чтобы не улыбнуться.
— «Веллоцет В» на вас подействовал не слишком сильно,—сказал Теодореску.—Система кровообращения оказалась весьма мощной. Любой другой давно бы уже меня слюнявил и признавался в любви.
— Ненавижу,—с нежной улыбкой проговорил Хильер.—Ненавижу это мерзкое жирное брюхо. Теодореску отрицательно покачал головой.
— Ненависть появится завтра. Но будет слишком поздно. Вы крепко заснете, и рано пробудиться вам не удастся. Но даже если вы и проснетесь до того, как мы с мисс Деви отбудем на вертолете на один из греческих островов, вы все равно не сумеете причинить мне ни малейшего вреда: все утро я проведу рядом с капитаном на мостике. Более того, вам и нечем это сделать. Я предусмотрительно проник в вашу каюту и забрал оттуда «Айкен» с глушителем. Славная игрушка. Теперь она здесь.
Он достал пистолет из левого кармана. Хильер насупился, но тут же улыбнулся. Он чуть было не сказал, что охотно подарит его Теодореску. Но Теодореску, вероятно, предвосхитив его желание, положил пистолет обратно и похлопал по карману.
— Что касается ампул, которые вы спрятали в таком глупом месте—ведь оно действительно глупое и сразу бросается в глаза,—так вот, ампулы эти можете оставить себе, что бы в них ни содержалось. Наверное, яд, но меня это не интересует. Шприц, находившийся в одном из ваших чемоданов, я на всякий случай разбил. Никогда не мешает принять меры предосторожности, не правда ли?
— Да, конечно,—добродушно согласился Хильер.—Но как вы проникли в каюту?
— Мой драгоценный друг,—сказал Теодореску, вздыхая,—у помощника капитана имеются дубликаты ключей. Я сказал, что потерял ключ, и он позволил мне подойти к щиту, на котором висят дубликаты.
— Ну, голова!—искренне восхитился Хильер. За спиной Теодореску приоткрылась дверь, и он, не отрывая глаз от сидевшего у иллюминатора Хильера, сказал:
— Мисс Деви, что‑то вы долго.
— Да неужели,—пропищал женским голосом Рист. Он вытянул губы на обернувшегося Теодореску и прошамкал беззубыми деснами:
— Что вы с ним делаете? Не ровен час, околеет еще.
— Отчего же? Ему очень нравится так сидеть, правда, Денис?
— Конечно, Тео, конечно.
— Если человек маленько перепил,—сказал Рист,—это еще не значит, что над ним можно издеваться. Она выдавала себя за вашу секретаршу. Но теперь‑то все понятно!
— Это каюта дамы,—сказал Теодореску,—и вы не имеете права входить без стука. Прошу вас удалиться.
— Ладно, я уйду. Но только с ним. Я вижу, как вы человека отделали своей проклятой деревяшкой, живого места не осталось. И всего делов‑то: баба его с другим перекинулась.
— Я буду жаловаться!
— На здоровье.
Тут Рист заметил, что Хильер крепко—руками и ногами—сжимает пачку денег.
— Ах, вот оно что… Об этом я не подумал. Никак, он деньжат подкинул, чтобы вы позволили себя отлупцевать?—спросил Рист у Хильера.
— Что вы,—честно ответил улыбающийся Хильер.—Деньги он дал совершенно не за это, просто я предоставил…
— Они были под подушкой. Ясно? Под подушкой,—пробасил Теодореску.—Ладно, забирайте его.
Он поднял с пола халат и бросил его Хильеру.
— Огромное спасибо, Тео. Это так мило.
— Очень мне нужно ваше разрешение,—сказал Рист Теодореску,—и без него бы забрал. Пошли, дружок,—сказал он, словно обращался не к Хильеру, а к собаке.
Затем, повернувшись к Теодореску, пробормотал:
— Почему под подушкой? Чего‑то я не понял.
— Он никому не доверяет,—рявкнул Теодореску.—Повсюду таскает свои деньги.
— Мне он может доверять,—сказал Рист, беря Хильера за руку.—Мы же доверяем, правда?
— Правда.
— Вот и хорошо. А теперь папочка уложит нас в кроватку.
Рист вывел его в коридор. Сияющий Хильер засыпал на ходу.

7.

Минула махаманвантара, прежде чем Рист рискнул растолкать Хильера.
— Вставайте, сэр,—твердил Рист.—Если сейчас не позавтракаете, то не успеете проголодаться к ленчу.
Хильер почувствовал запах кофе. Он разлепил веки, но сразу сощурился и сквозь образовавшуюся щелочку стал постепенно привыкать к свету. Он уже знал, что его ждет сухость во рту, головная боль, тяжесть в конечностях, но по какой причине—этого он еще не вспомнил. Вспомнив, Хильер обнаружил, что чувствует себя прекрасно и на удивление бодро. Тело наливалось энергией—она понадобится очень скоро. Для чего? Он увидел, что одет в свою китайскую пижаму, на нагрудном кармане которой был вышит иероглиф «счастье». На тумбочке лежали деньги. Иностранные деньги. На Хильера сурово взирал бородатый американский президент. Доллары, много долларов. Вспомнил. О Господи!
— О Господи,—простонал Хильер.
— Подкрепитесь—сразу полегчает,—посоветовал Рист.—Держите.
Хильер приподнялся, Рист взбил у него за спиной подушки и вручил поднос. Охлажденный апельсиновый сок, печеная лососина, бекон, почки с пряностями, яичница из двух яиц, подрумяненный хлеб, джем с марочным бренди, кофе.
— Кофе?—спросил Рист.
Он наполнил глубокую—размером с бульонную—чашку из двух серебряных кувшинов. Тело Хильера пропитывалось целительным, ароматным теплом. Целительным? Но тело его не нуждалось в исцелении. Кожа мисс Деви была смуглее этого кофе с молоком. Телекамера повернулась к минувшей ночи и представила ему во всех деталях ярко освещенное тело мисс Деви.
— Этот человек… и женщина… они уже улетели? Рист кивнул.
— Еще как! Над палубой завис стрекочущий вертолет, оттуда спустили лестницу, и они по ней полезли наверх. Я боялся, что под тяжестью этой туши стрекоталка сразу рухнет, но он так легко вместе с багажом взлетел по лестнице, что твой эльф. И помахал всем на прощание. Кстати, он оставил для вас письмо.
Рист протянул дорогой глянцевый конверт, благоразумно адресованный «С. Джаггеру, эсквайру».
— Наши воротилы только рот разинули. Вот это, я понимаю, бизнес: посреди путешествия возникают дела—и тут же прилетает вертолет!
Хильер пробежал глазами письмо: «Любезный друг, Мое предложение остается в силе. Связаться со мной можно по адресу: Стамбул, улица Джумхуриет, 15. Мисс Деви шлет трепетный привет. Будьте осторожны, когда корабль пришвартуется в Ярылыке. Рекомендую спрятаться в личном клозете капитана. Советы были благодарны за предупреждение. Они телеграфировали о своей признательности и посулили вполне приемлемое вознаграждение в швейцарских франках. В отеле „Черное море“ проводится научный симпозиум, поэтому меры предосторожности удвоены. Ну что вы за человек! Постарайтесь остаться в живых, от этого будет существенно больше пользы. Любящий вас Р. Теодореску».
— Плохие новости, сэр?
— Ругань,—солгал Хильер.
Он засунул письмо в карман, залпом допил ледяной сок и приступил к лососине. Примостившийся на койке Рист надулся, показывая, что заслужил более подробную информацию. Хильеру пришлось уважить его любопытство:
— Эти деньги,—начал он вдохновенно,—я у него выиграл. Он обожает пари, и мы поспорили, справлюсь я с мисс Деви или нет.
— Поэтому он и взъерепенился?
— Да. Горячий оказался. Вовремя вы появились! Почему, кстати, вы решили войти?
— Случайно увидал, как эта индийская телка отправляет телеграмму, и очень удивился: я‑то считал, что вы ее сейчас натягиваете. Я и подумал, что толстяк вас, видать, застукал. Подошел к каюте, услышал из‑за двери голоса и понял, что так и есть.
— Весьма признателен,—сказал Хильер.—Надеюсь, что двести долларов будут для вас не лишними.
— Спасибо, сэр,—сказал Рист, быстро отправляя в карман три сотни.—Вообще он очень странный тип. Приставал к пацану этому, всезнайке. Норовил его погладить и все такое. Не знаю, добился ли чего‑нибудь. Вряд ли, мальчишка‑то головастый. Но перед отлетом толстяк вручил ему подарок. Дает и ласково так поглаживает—я сам видел. Маленький сверток, судя по упаковке, купил что‑то в корабельном магазине. Но мальчишка его не открыл, по крайней мере, при мне. Он совсем расклеился: отец‑то его, говорят, готов. Вот‑вот концы отдаст.
— А что будущая вдовушка?—спросил Хильер, отправляя в рот пряные почки,
— Хороший вопрос, сэр. Как вспомнит супружника, начинает рыдать в три ручья, а так все лижется со своим испанцем. Говорят, кондитер он, что ли.
— А дочь?
Рист продемонстрировал беззубые десны.
— Знал я, что рано или поздно вы о ней вспомните. Такой, как вы, своего не упустит, тут уж никуда не денешься. Она валяется на койке, читает свои книжонки. Те еще книжечки—сплошной секс. Но за отца переживает, сразу видно. За столиком у них будет, наверное, не слишком весело, но если хотите, я вас туда посажу. Не рубать же в одиночку на старом месте—парочка‑то ваша улетучилась.
Рист вытянул губы и жадно взглянул на американского президента.
— Полагаю, еще сто долларов вам тоже пригодятся. На этот раз Хильер отсчитал деньги сам и опустил пачку в тот же карман, где лежало письмо Теодореску. Позавтракав, Хильер почувствовал, как карман жжет стыдом его сердце. Пора подумать о делах. Часы показывали двадцать минут первого. Рист убрал поднос, и Хильер раскурил сигару.
— Теперь до двух вряд ли проголодаетесь,—сказал Рист.—Отдыхайте, я потом здесь приберу. А пока что ненадолго исчезну.
Рист удалился,
Измена, измена, измена. Предательство и измена. Но у него не было выбора. Точнее, у него не было иного выбора, как сделать этот выбор. Если бы он мог сейчас телеграфировать об опасности! Но ни с «Карлом Отто», ни с «Вольрусью» не связаться. К тому же это подвергло бы их дополнительной опасности. А Департамент 9‑А? Хильер представил себе номер в лозаннской гостинице и двух мрачных людей, сидящих за столом друг против друга. Посредине восседает Теодореску, перед ним на столе конверт. Джентльмены, кто сделает первое предложение? Когда же прекратятся торги? Налогоплательщики выжаты, как лимон, миллионы тратятся на устаревшие самолеты, ракеты и боеголовки. Что ж, торгуйтесь, раскошеливайтесь. Когда же прекратятся торги? Хильер пощупал в кармане пачку—несколько тысяч долларов. Он был зол на Теодореску. Разве это сумма? Нет, он еще заработает свои премиальные, он доставит Роупера в Англию. Но как? Документы Джаггера уже не помогут. И все другие тоже. Д. Уишарт, инженер‑сантехник; Ф. Р. Лайтфут, педиатр; Хит Верити, малоизвестный поэт; Джон Джеймс Поумрой‑Бикерстафф, сотрудник фирмы IBM; П. Б. Шелли, КитСмарт, Матчлнс Оринда—у всех у них слева будет выжжено «S». Оказывается, благодаря этой отметине его знает вся Европа. Теодореску, которого он в первый раз видел, сразу назвал его имя. Выходит, у него, Хильера, известность несколько большая, чем он предполагал. А это означает, что в качестве разведчика его песенка спета. Все, что у него есть,—это информация, да и она быстро устаревает по мере устаревания военных секретов. Может быть, организовать собственный бизнес и конкурировать с Теодореску? Но у Теодореску есть мисс Деви. Облаченное в пижаму тело Хильера сладострастно поежилось. Он перечитал письмо Теодореску. Стамбул, улица Джумхуриет, дом 15. Где‑то неподалеку от отеля «Хилтон». Поехать? Но, став пленником тела мисс Деви, он превратится в говорящее приложение к Теодореску.
Он встал с постели, скинул пижаму, подставив тело лучам полуденного солнца, и в который раз посмотрел на свое S‑образное украшение. Вдавлено глубоко. Запекшаяся кожа светится, как фосфоресцирующая пластмасса. Нет, такое не скрыть никакими косметическими ухищрениями. Он быстро оделся, словно пытаясь поскорее скрыть свою отметину, ополоснулся, побрился, отхлебнул виски с содовой и вышел на палубу. Вокруг простиралась восхитительная голубизна—уже не адриатическая, а ионическая. Вдали, слева по борту, виднелись очертания южной Греции. Кипарисня? Филиатра? Пилос? Завтра корабль уже будет плыть по Эгейскому морю, лавируя среди хаотично разбросанных островков. Затем — сквозь чрево Мраморного моря, сквозь влагалище Дарданелл. Затем Босфор и Понт Эвксинский или, как называют его турки, Караденхиз—Черное море. Не там ли его могила? Хильер поежился на солнце. Черное. Черное. Черное. Море, о котором на глубине ста морских саженей кончается органическая жизнь. Ему хватит и пяти. Вдруг перед его глазами встал дергающийся, икающий Роупер. В чем дело? Что я натворил, что я натворил, о! Иисус, Мария, Иосиф, помогите! Я отказываюсь от всего, что говорил. Я хочу домой. Дом? Сознание Хильера затуманилось, он никак не мог понять смысла этого слова. Оно проплыло перед ним в теплом морском воздухе —четыре пятых русского слова НОМЕР. Дом был как‑то связан с номером, с цифрой, знание которой, как ему почудилось, поможет вернуться домой. Проклятую цифру необходимо узнать. Но почему это так необходимо? Минувшей ночью у него в мозгу мелькнули какие‑то цифры, но он их выбросил из головы, как выбрасывают старые билеты. Небрежность? Нет, просто он стал ни на что не годен.
На палубе полным ходом шло обычное для полуденного отдыха возлияние. Высматривавшие очертания Греции пассажиры сжимали в покрытых старческой пигментацией руках коктейли, джин, вермут «Кампари». Хильер подошел к стойке бара и опрокинул один за другим джин с тоником, водку с томатным соком и двойной «Американо». Думай. Думай. Думай. Он представил себе, как притворяется умершим и несколько человек (среди них Рист) благополучно сносят его на берег. Головорезы в униформе вытягиваются по стойке «смирно» и берут под козырек. Приглядевшись, Хильер вдруг увидел, что труп настоящий. Послышались рыдания Роупера: «Подлец! Бросил меня!» Рыдал он от жалости к себе.
Хильер мрачно размышлял, не завелись ли у него внутри какие‑то прожорливые твари: ни малейших следов недавнего завтрака не ощущалось. Хильер вошел в обеденный зал. Магнаты и их дамы были в шортах. Рист уже обо всем договорился. Старший стюард пригласил его за столик Уолтерсов. Дети выглядели бледными, осунувшимися. Миссис Уолтерс следила, чтобы уголки ее рта были все время опущены, и время от времени прикладывала к сухим глазам платок. С очевидным сожалением она попросила официанта убрать почти не тронутый гуляш. Нет, спасибо, она больше ничего не желает. Ну, разве что салат из фруктов, вымоченных в роме и залитых шампанским. Мы обязаны поддерживать в себе силы. Дети искренне не притронулись почти ни к чему. Поразмыслив, миссис Уолтерс заказала еще крепкий кофейный ликер.
— Ну как?—спросил Хильер с таким участием, словно разговор происходил уже на похоронах.
Девушка (Клара? Так ее зовут?) была и в самом деле очаровательна: вздернутый, чуть приплюснутый носик, соблазнительные волосы, круги под карими глазами—следствие бессонницы. Она была в прямом черно‑оранжевом платье с диагональными полосами. На коленях лежал небрежно сложенный черный палантин. Она не читала, не ела, лишь крошила вилочкой меренгу. Появление за их столиком Хильера оставило ее совершенно равнодушной. На Алане была «рубашка‑газета». Он нехотя доедал свой медовый мусс. На вопрос Хильера отозвалась миссис Уолтерс:
— Говорят, и дня не протянет. Совсем плох. Кома. Но утешением может служить то, что пожил он на славу, имел все, что желал. Надо стараться, чтобы в жизни все было в радость.
С этими словами она накинулась на фрукты в шампанском.
— Что станет со мной и Кларой?—спросил Алан.
— Мы уже говорили на эту тему. Что бывает с детьми, когда умирает их отец? О них заботится мать. Что тут непонятного?
— Ты нам не мать,—огрызнулся Алан.—Тебе на нас ровным счетом наплевать.
— Алан, попридержи язык в присутствии джентльмена.
Хильер подумал, что, наверное, характер v миссис Уолтерс не дай Бог. Ему подали запеченное в лапше телячье филе, жюльен из молодой моркови с сельдереем и «Марго» сорок девятого года. Неожиданно девушка воскликнула:
— Всем наплевать! Вам бы только набить утробу, а на остальное—плевать! Я пошла к себе в каюту.
У Хильера замерло сердце, когда она встала — такая юная, грациозная!—и с достоинством вышла из зала. Бедная, бедная девочка! Однако требовалось кое‑что уточнить.
— Простите, что касаюсь болезненной темы, но как вы собираетесь разрешать те сложности, которые скоро возникнут?
— О чем вы?—спросила миссис Уолтерс, остановив на полпути ложку с фруктовым салатом.
— Об организации похорон. О панихиде. Следует заранее подумать о транспортировке. О найме самолета, о доставке тела домой.
— В России самолет не наймешь,—сказал Алан.—У них там летают только самолетами государственной авиакомпании. Кажется, она называется «Аэрофлот».
— Я обо всем этом еще не думала,—сказала миссис Уолтерс. Она машинально посмотрела вокруг в поисках мужчины, своего мужчины, но, по‑видимому, сразу рассудила, что от одних ждут утешений, от других—утех.—Ужасно неприятная ситуация. Что же нам делать?
— Оберни его в «Юнион Джек» и похорони в море. Для себя я бы выбрал именно такие похороны.
— Мне кажется, что это несколько странный способ, тем более что порт совсем близко,—сказал Хильер.—В подобных случаях следует…
Хильер заметил, что Клара забыла свой черный палантин. Когда она резко встала, он скользнул на пол. Хильер незаметно подтянул его к себе ногой и зажал между щиколоток. Довольно скоро она получит его обратно.
— Что следует делать в подобных случаях?—спросила миссис Уолтерс.
— Сказать пассажирскому помощнику, чтобы велел столяру околотить гроб. С помощником надо поговорить обязательно: возможно, на корабле имеются готовые гробы. Во время таких круизов частенько должны случаться инфаркты. Может быть, лучше посоветоваться с судовым доктором? Боюсь, я недостаточно искушен в подобных вопросах.
— Зачем тогда беретесь советовать?
— Мне гадко вас слушать,—сказал Алан. Хильер подумал, что совершенно с ним согласен. Разговор действительно был гадким.—Вы говорите так, словно хотите лишить его малейшей надежды на выздоровление.
— Готовиться надо заранее. Джон Донн, настоятель собора Святого Павла, заблаговременно заказал себе гроб и иногда даже спал в нем. Разговор о живом как о мертвом иногда помогает вдохнуть в него новые силы. Это как соборование, как напечатанный заранее некролог.
— К чему пустые надежды?—процедила миссис Уолтерс и отхлебнула ликеру. — Я привыкла смотреть в лицо фактам, какими бы печальными они ни были.
— Ты тоже поддерживал гадкий разговор,—сказал Хильер Алану.—Кто говорил про «Юнион Джек»?
— Это совсем другое,—ответил Алан.—Так хоронят героев. Я вспомнил, как хоронили Нельсона.
— Можете во всем рассчитывать на мою помощь,—сказал Хильер, уписывая спаржу с голландским соусом.—Абсолютно во всем.
Не так‑то просто будет сбросить за борт настоящий труп. Понадобится помощь. Рист? Придется сочинить историю, что свинья Теодореску похитил его паспорт, а ему, Хильеру, надо сойти в Ярылыке, чтобы встретиться со специалистом по машинкам, печатающим кириллицей. Меньше чем за тысячу долларов Ряст ему не поверит. Дороговато. Можно, конечно, самому попробовать взломать гроб, дотащить его до кормы и столкнуть в море. Человек за бортом! Придется и самому прыгнуть, чтоб хоть было кого спасать. А трупы не всплывают? Может, гири привязать? Хильер представил себе стоны умирающего, и сам не удержался от стона.
Миссис Уолтерс и Алан встали из‑за стола.
— Вы собираетесь в лазарет?—спросил Хильер. Алан ответил утвердительно, а миссис Уолтерс, как выяснилось, направлялась в бар: по ее словам, без двойного коньяка она не в силах выдержать эту нервотрепку.
— Хороший сувенир?—спросил Хильер у Алана.—Я про подарок Теодореску.
— Прекрасный,—ответил Алан.—То, что надо. После ухода Уолтерсов Хильер съел персиковое желе. Затем бутерброд с ланкаширским сыром. Затем кофе с ликером. Он чувствовал, что необходимо подкрепиться.
Посещение Клары Уолтерс откладывать не стоило, и Хильер отправился к девушке, всем своим видом демонстрируя невинность намерений. Перед тем как постучать в дверь, он прислушался. Изнутри, похоже, доносились всхлипывания. Он постучал —робко, с предупредительностью стюарда — и услышал слегка осипшее «войдите». Девушка едва успела спустить ноги с койки и теперь одной рукой отирала глаза, а другой приглаживала волосы.
— Это всего лишь я,—сказал Хильер.—Принес палантин. Вы обронили его за обедом.
Она подняла на него юные заплаканные глаза и взяла палантин, отрешенно пробормотав слова благодарности.
— И простите, пожалуйста, мою черствость,—продолжил Хильер.—Я имею в виду то, что ел с таким аппетитом. Я был ужасно голоден и ничего не мог с собой поделать.
— Конечно,—сказала она, поглаживая щеку палантином.—Отец же не ваш.
— Сигарету?
Для дам у него всегда был наготове полный портсигар. Мужчинам же приходилось делить с Хильером его крепкие бразильские сигары.
— Я не курю.
— И правильно делаете,—сказал Хильер, пряча портсигар.—Что касается отца, то, как и у всех, был он и у меня. Я знаю, что это такое. Правда, не могу сказать, что меня так уж потрясла его смерть. Мне тогда исполнилось четырнадцать лет. Через месяц после похорон у меня обнаружилась одна интересная болезнь, которая вообще‑то не к лицу сыну, оплакивающему отца.
— Правда?
— Да. Я имею в виду сперматорею. Знаете, что это такое?
Появились первые признаки заинтересованности.
— Судя по названию, что‑то связанное с сексом,—сказала она без тени смущения.
— Это случалось, когда я спал. Никаких снов я не видел, но ни с того ни сего у меня начиналось семяизвержение. Так было каждую ночь, иногда по пять‑шесть раз за ночь. И каждый раз я просыпался. Мне было, конечно, стыдно, но стыд являлся конечным, а не побочным продуктом. Вы не читали про такое в какой‑нибудь из ваших книг?
Он подошел ближе, чтобы прочитать названия книг, которыми была забита полка, висевшая над койкой. «Приап. Анализ мужского влечения», «Разновидности оргазма», «Восторги в камере пыток», «Механические усовершенствования процесса соития», «Словарь секса», «Клинические исследования половых извращений», «Знак Содома», «Юный Эрот». И так далее, и так далее. Боже, Боже! На красотку в одном нижнем белье с обложки книги, лежавшей на столике, облизнулся бы человек и с менее острой формой сатириаза, чем у Хильера. Книги эти исступленно клялись в непорочности Клары, словно ангелы‑хранители ее постылой девственности. Хильер подсел к девушке.
— При случае поищите в ваших книгах эту болезнь. Да, в половых вопросах вы наверняка гораздо искушеннее меня. Психиатр, к которому я обращался, сказал, что у меня, если не ошибаюсь, бессознательное проявление инстинкта продолжения рода. Он что‑то говорил про «мимесис». Я, дескать, играл роль отца, но рассматривал его в качестве архетипа. Словом, я абсолютно ничего не понял.
Клара слушала его, чуть приоткрыв рот, но вдруг плотно сомкнула губы, уголки рта опустились, лицо сделалось хмурым и раздраженным.
— Я тоже в этом ничего не смыслю,—казала она.—Столько раз пыталась разобраться во всех этих высоких материях, но так и не смогла.
— Есть еще время! Ведь вы так молоды.
— Мне об этом твердят с утра до вечера. Именно об этом мне твердили в Америке. Но Алан, который младше меня, участвовал в знаменитой телевикторине и отвечал на любые вопросы, а я бы не смогла. Мне дали плохое образование.
Хильеру показалось, что, раздраженно качаясь на койке, она старалась придвинуться к нему поближе. Он подумал, что сейчас так естественно было бы ее обнять и сказать что‑нибудь утешительное. Она бы охотно всплакнула на плече у мудрого, понимающего мужчины. Однако с книжной полки доносились боевые призывы: «Йони и Линга!», «Секс и смерть среди ацтеков!», и Хильер спросил:
— А что вас привело в Америку?
— Новая мукомольная технология. После смерти мамы отцу посоветовали увезти нас куда‑нибудь на время. Но он считал, что грешно отправляться в увеселительное путешествие, когда мама, как он выражался, еще не успела остыть в могиле, поэтому было решено использовать нашу поездку для знакомства с новой мукомольной технологией.
— Она ему понравилась?
— Ему понравилась она.  Его нынешняя. Он ведь с ней в Америке и познакомился, хотя она не американка, а просто была замужем за американцем из Канзаса. Тот с ней развелся. Отец утверждал, что с ней он не так скучает но Англии.
— И он на ней женился.
— Скорее, она женила его на себе, точнее, вышла замуж за его деньги.
— У вас есть еще родственники, скажем, какие‑нибудь дядюшки, тетушки, кузины или что‑нибудь в этом роде?
— Вот именно, что только «в этом роде». Тоже мне родственники! Укатили все в Окленд—понятия не имею, где это,—и что‑то там делают с каким‑то каури, что это такое, я тоже понятия не имею. Окаменелую смолу, что ли, из него добывают.
Почему‑то последнее было для нее особенно обидным, Клара готова была разрыдаться, и Хильер все‑таки счел своим долгом ласково обнять девушку, но так, как, по его представлениям, сделал бы это школьный наставник.
— Они ее экспортируют,—сказала Клара и в конце концов, расплакалась.
Хильер спрашивал себя, что делать дальше. Можно обнять ее и другой рукой, нежно поцеловать в низкий лобик (служивший гарантией против чрезмерной учености, а не свидетельством женского начала), потом—во влажную щечку, в не тронутый помадой уголок рта… Нет. Он представил себе предсмертные хрипы ее отца в лазарете, и ему сделалось мерзко. Нельзя относиться к человеку, словно он не человек, а только что‑то «в этом роде». К тому же те, кто только «в этом роде», укатили все в Окленд…
— Окленд находится в Новой Зеландии,—сказал Хильер.—Говорят, там очень хорошо.
Реакция Клары на его слова выразилась в еще более бурных слезах.
— Я хочу пригласить вас с братом к себе в каюту на чай. Попьем чайку, перекусимвы же почти ничего не ели, а сейчас уже половина пятого. Хорошо? Я вам что‑то расскажу, что‑то интересное.
Она подняла на него заплаканные глаза. Он сам на себя удивлялся: дядюшка Хильер зовет малышей попить чаек. А ее очаровательные слезы—их без труда можно было бы использовать, чтобы посвятить ее в самое нежное и утешительное из всех таинств. Нет, он этого не сделает, перед ним не цветущая девушка, а плачущая дочурка.
— Передайте мое предложение Алану, хорошо? Скажите, что я хочу поделиться с вами одним секретом. Мне кажется, что вам можно доверять.
А сам‑то он был ли достоин доверия? Книги считали, что нет: «Благоуханный Сад» со злобной подозрительностью следил за ним сквозь душистые заросли.
— Так, значит, придете? Она несколько раз кивнула.
— Сожалею, но мне пора уходить,—сказал Хильер. Он запечатлел на ее лобике невинный поцелуй; девушка не противилась. Хильер вышел, и книги, как псы, зарычали ему вдогонку.
Он отправился в лазарет и сказал санитару, что разбил свой шприц.
— Я диабетик,—пояснил Хильер.—Нельзя ли купить у вас другой шприц?
Шприц был подарен Хильеру с очаровательной щедростью—морское братство!
— Как там наш бедняга?—спросил он шепотом. Хильера заверили, что не произошло никаких изменений. Не исключено, что он еще долго так промучается. Может, дотянет до Ярылыка? Вполне вероятно. Тогда его надо отправить на берег. У русских неплохие больницы. Выходит, сможет выкарабкаться? Кто знает. Хильеру полегчало: хотя бы об одном из фантастических планов можно забыть. Придется импровизировать. Вступим в бой, а там уж подумаем о стратегии. Вернувшись в каюту, он подверг себя болезненной процедуре по возвращению прежней внешности. Оказалось, выражение лица восстановить труднее, чем его черты: «Джаггер» было, скорее, названием стиля поведения, чем именем человека. Но все‑таки псевдоним надо сохранить. На корабле он Джаггер, а Хильер — это для дома. Для дома престарелых, для дома алкоголиков, для дома отставных шпионов. А что касается «дома» tout court, то еще следовало определить для себя, что же это такое.

8.

— У вас изменился цвет глаз,—удивленно сказала Клара.
Она переоделась и предстала теперь перед Хильером в брюках из шотландки и в простой зеленой футболке. Алан был все в той же «рубашке‑газете». На Хильера угрюмо смотрел заголовок: «Полиция предупреждает: этот человек способен на убийство».
— Хорошо, что вы отказались от своих седых усов,—похвалил Алан.—Так значительно лучше.
Алан сложил на груди руки, и заголовок исчез. Хильер наполнил чашки. Вам обоим с лимоном? О, у вас изысканный вкус. Сам он предпочел сладкий чай со сливками. Рист обеспечил гастрономическое разнообразие: бутерброды, пирожные, печенье, горячие сухарики, шоколадный рулет и торт с грецкими орехами.
— Бутерброд?—предложил Хильер.—С семгой. С сардинами и помидором. С огурцом.
— Мы не едим хлеба, — ответили они хором.
— Да, мне говорили. Но когда‑то ведь надо попробовать. Новые впечатления, nouveau frisson. Откусите, не бойтесь.
Но они решили не рисковать и ограничились сладостями.
— Об упадке цивилизации можно судить по ухудшению качества хлеба,—назидательно произнес Хильер.—Английский хлеб есть невозможно. Для состоятельных людей хлеб доставляется самолетом из Франции. Вы не знали? (Нет.) На кораблях хлеб еще ничего, пропеченный, а не моченый, как на суше. Похоже, цивилизация только и сохранилась, что на кораблях, плывущих из ниоткуда в никуда.
— Все равно муку используют нашу,—сказал Алан.
— Как он? — спросил Хильер.
— Плывет из ниоткуда в никуда. Никаких изменений. Кстати,—злорадно добавил Алан,—со своим итальяшкой она расплевалась. Теперь учится нырять под руководством другого типа, норвежца вроде бы. Загорелый, мускулистый—то, что надо.
— Она неравнодушна к мужчинам?
— Этот у нее с дома. Постоянный. А папа делал вид, что ничего не замечает. Он считает, что надо хоть кому‑то доверять. Жена для этой роли подходит.
— А у вас жена есть?—спросила Клара.
— Нет,—  опередил его Алан,—ни жены, ни детей. Одинокий волк. Бродит себе по свету, то за одного себя выдаст, то за другого. Теодореску мне о вас все рассказал.
— Неужели?
— Да, и сказал, что вы бабник.—(Клара встрепенулась.)—Он мне подарил фотоаппарат. Последнюю японскую модель. Называется «мионичи». Посоветовал следовать за вами по пятам и фотографировать, как вы морочите голову женщинам.
— Наверное, завидует. Сам‑то он к женщине и подойти не может.
— Не может,—согласился Алан и заерзал на стуле, словно испытывая легкое недомогание.—Или не хочет.
Повернувшись к сестре, он вдруг с презрением сказал:
— Вот еще такая же. Книжки про Содом читает. Вместо секса в постели—секс на бумаге.
— Зато безопасно,—сказал Хильер.—Мистер Теодореску говорил еще что‑нибудь обо мне?
— Он ужасно торопился. Наклюнулась возможность проглотить какую‑то фирму, и он срочно улетел на вертолете. Но мне и не надо ничего говорить: я уверен, что вы шпион.
— Звучит как оскорбление,—сказал Хильер, подливая чаю.—Я предпочитаю слово «разведчик».
— Так, значит, вот вы кто,—сказала Клара.
— Да, вот я кто. А что?—работа не хуже других. Между прочим, для нее требуются лучшие качества: смелость, изобретательность, высокий патриотизм и умение…
— …залезать под юбку,—добавил Алан.
— Иногда.
— Почему вы решили признаться—спросила Клара.
— Раньше или позже он бы все равно признался. По крайней мере—мне. Поскольку знал, что я все знаю. Выходит, вы отдаете свою судьбу в наши руки?
— В каком‑то смысле, да. Мне нужна помощь. Теодореску сообщил обо мне советским властям, теперь легенда поможет, как мертвому припарки. За кого бы я себя ни выдал, они безошибочно найдут меня по несмываемому пятну на теле.
— Что за пятно? Родинка?—спросила Клара.
— Скорее, уродинка. Клеймо приговоренного к смерти. В свое время мне жестоко прижгли кожу. Эх, сколько у меня было таких приключений,—скромно добавил Хильер и съел бутерброд с огурцом.
— Подождите,—произнес Алан. Он приоткрыл дверь и выглянул в коридор.—Никого, — сказал он, садясь на место.—Что за легкомыслие? Вы уверены, что каюта не прослушивается?
— Да, совершенно уверен, но сейчас не до этого. Мне необходимо сойти в Ярылыке. Следовательно, надо что‑то придумать. Ведь меня уже ждут. И к тому же знают, что я знаю, что меня ждут. Меня будут искать среди пассажиров, там не допускают, что я попытаюсь сойти на берег. Знают, что я не дурак, но с другой стороны, знают, что я знаю, что и они не дураки. На корабле мне оставаться опасно, поэтому я сойду на берег.
— Но они тоже это понимают. Получается, что они все время на шаг впереди,—сказал Алан. — Что касается Теодореску, то я ему никогда не доверял. Что‑то в нем не то. Хорош кораблик—одни шпионы.
— Ну, не преувеличивай.
— Кстати, есть одна вещь, которую мы до сих пор не выяснили,—сказал Алан.—На кого вы работаете? Откуда мы знаем, что вы наш шпион? А вдруг наши скрываются под видом врагов, которые вам угрожают? Или под видом милиционеров. За кого они себя выдают—неважно.
Он взял предложенное пирожное.
— Может быть, вы пытаетесь сбежать в Россию с секретной информацией и кто‑то из наших собирается пробраться на корабль, чтобы убрать вас?
— Слишком сложно. Теоретически все это, конечно, можно раскручивать по спирали, поднимаясь все выше, пока на самом верху противоположности не сольются воедино, однако на практике происходит совсем иное. В Ярылыке проходит научный симпозиум, в котором участвует один британский ученый—по странному совпадению мы с ним когда‑то вместе учились,—и мне поручено доставить его на нашем корабле в Англию. Так что в жизни все проще. Шпионаж здесь ни при чем.
Медленно жуя пирожные, брат с сестрой обдумывали то, что они услышали. Глаза Клары мягко светились, глаза Алана сверкали огнем. Он спросил:
— Чем мы можем помочь?
— Значит, вы мне верите?
Клара решительно кивнула. Алан же нарочито небрежно бросил:
— Верим, верим. По что мы должны делать?
— Я хочу, чтобы ты,—Хильер строго посмотрел на Алана,—прекратил кричать на каждом углу, что я шпион, — даже если заметишь в моем поведении нечто странное. Если мои действия вызовут у кого‑то подозрения, то в твою задачу входит немедленно их рассеять. Я хочу, чтобы вы оба были рядом, когда я попытаюсь сделать то, что должен сделать, а именно сойти на берег. Возможно, вам придется отвлекать внимание. Я еще не знаю, каким способом вы мне сможете помочь. Но уверен, что ты, мой мальчик, способен придумать самые невероятные способы.
— Вы как будто цитируете одну из моих книжек,—нервно хихикнула Клара.—Самые невероятные способы. Там, кажется, речь шла об Аргентине. Удлинители, насадки с пупырышками и все такое.
— Ты можешь хоть на минуту забыть о сексе!—воскликнул Алан.—Мы же обсуждаем серьезные вещи.
— Совсем забывать о сексе не следует,—сказал Хильер.—Клара, вы очень красивая девушка.—Клара кокетливо улыбнулась. Алан вытянул губы и присвистнул.—Если понадобится, надо это использовать, чтобы отвлечь их внимание каким‑нибудь томным взглядов или соблазнительной улыбкой. Не мне вас учить.
— В моих книжках об этом ничего не сказано,—произнесла она хмуро.
— Не сомневаюсь. Там обольщение—пройденный этап.
— Вы будете вооружены?—спросил Алан.
— В этом нет необходимости. К тому же, как ты знаешь, наш общий приятель Теодореску стащил мой пистолет.
— Я не знал,
. — Как бы то ни было, в таких делах пистолет—всего лишь талисман. И лучше его не вынимать: обязательно пристрелят—либо после твоего первого выстрела, либо—до.
— Либидо,—откликнулась Клара.
— Не обязательно,—сказал Алан. Продолжая обдумывать слова Хильера, они взяли еще по пирожному. Наконец‑то проснулся аппетит.
— Хорошо,—сказал Алан,—что еще мы можем сделать?
— Вам поручается так называемый «прощальный привет». Если я не вернусь на корабль, вы должны будете телеграфировать об этом в Лондон.
Он протянул листок бумаги.
Алан нахмурился и шепотом прочел:
— «Литера. Председателю правления». Куцый адресок.
— Не волнуйся, этого достаточно.
— «Контакт разомкнут. Джаггер». Гм. И как это понимать?
— Как мой провал.
— Смерть?—робко спросила Клара.—Это значит, что вас убили?
— Это значит, что я провалился—и ничего больше. Но большего и не требуется. Возможно, они пошлют кого‑нибудь мне на помощь. А еще это значит, что мое досье закрывается. Впрочем, я выполняю сейчас свое последнее задание. Поэтому не думаю, что они так уж станут из‑за меня убиваться.
— Ну и жизнь,—проговорил Алан так, словно речь шла о его жизни.
— Я сам ее выбрал.
— Зачем?—спросила Клара.—Агенты, разведчики, контрразведчики, секретные виды оружия, мрачные подвалы, промывка мозгов—зачем все это?
— Вы когда‑нибудь задумывались над тем, что такое подлинная реальность? Что находится выше феноменов окружающей нас реальности? Что находится даже выше Бога?
— Выше Бога, по определению, нет ничего,—сказал Алан.
— Выше Бога—идея Бога, а в идее Бога заложена идея анти‑Бога. Подлинная реальность—это дуализм, это состязание двух игроков. Мы—мои коллеги и наши коллеги с той стороны—как раз и являемся отражением этого состязания. Впрочем, отражением довольно бледным. Прежде оно было значительно ярче: тогда каждая из сторон олицетворяла собой то, что принято называть добром и злом. Игра была жестче и интереснее, соперник не находился по другую сторону сетки или линии. Его не надо было отличать по форме, цвету кожи, расе, языку или приверженности той или иной историко‑географической абстракции. Но поскольку сегодня мы не верим в добро и зло, то остается лишь продолжать эту глупую, бесцельную игру.
— Но вы же не обязаны в ней участвовать,—сказал Алан.
— Кроме нее играть не во что. Мы слишком ничтожны, чтобы нам противостояли силы света или силы тьмы. Более того, во время игры мы время от времени открываем двери злу. Оно незаметно проникает в наш мир. И оказывается, что в нем отсутствует добро, необходимое для противостояния злу. Вот тут‑то и становится так муторно на душе, что хочется выйти из игры. Потому‑то мое нынешнее задание—последнее.
— Все‑таки вы делаете добро, вызволяя британского ученого из России,—сказала Клара.
— Нет, всего лишь исключаю его из игры. Снимаю с шахматной доски фигуру. Сама игра продолжается.
— Я думаю,—внушительно проговорил Алан, предлагая Хильеру сигарету,—что нам троим надо держаться вместе.—Неожиданно для себя Хильер взял сигарету и прикурил от протянутой зажигалки.—Давайте пообедаем в отдельном кабинете. Я сейчас схожу и закажу места.
Хильер был удивлен и тронут. Он спросил:
— Не покажется ли это подозрительным?
— Ну и пусть. Пусть думают, будто мы что‑то затеваем против неё. Вы утверждаете, что добро и зло больше не существуют, однако она и есть зло.
— Я думал, ее интересы ограничиваются мужчинами. Молодыми мужчинами. Я имею в виду секс.
— Она считает себя богиней секса. Старая потасканная богиня секса.
«Ноябрьская богиня постаралась». Хильер подошел к платяному шкафу и пошарил в заднем кармане висевших в нем брюк.
— Попытайся помочь мне с этим,—сказал он Алану.—Расшифруй, что здесь написано. Конечно, это не столь важно, просто шутливое прощальное послание из Департамента. Но все‑таки попытайся. Думаю, такие вещи у тебя должны хорошо получаться.
Алан взял сложенный листок—слегка изогнутый от того, что на нем сидели,—и счел это намеком на окончание разговора.
— Пойдем, Клара,—сказал он.—Надеюсь увидеть вас за обедом.
— Спасибо, но боюсь, что сегодня меня не будет. Я заказал обед в каюту. А потом займусь самопричащением.
— Кажется, это имеет отношение к религии,—сказала Клара.
— Имеет, — подтвердил Алан. — Все, что он говорил, имеет отношение к религии.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1.

Хрипы хлебного магната становились все слабее, он заплывал все дальше в свое черное море. Ха‑а‑рх. Ха‑а‑рх. Невзирая на столь очевидное memento mori, пассажиры по‑прежнему предавались чревоугодию. «Полиольбион» прошмыгнул между Кикладами. Ха‑а‑рх. Толстые ломти ветчины, вываренные в курином бульоне с мускатом, обсыпанные толчеными каштанами, миндальными орехами, луковым пюре. На них румяные слойки, политые марсальским соусом. Ха‑а‑рх. Милос, Санторин. Жареный цыпленок «Нерон» с картофелем по‑римски. Сифнос, Нарос. Где‑то здесь поют нереиды—златоголосые, златоволосые. Говяжье филе с бордоским соусом и трюфелями. Ха‑а‑рх. У нереид Сикиноса ослиные или козьи копыта. Перченый бифштекс в пылающем бренди. Юный Уолтерс ломает голову над шифровкой. ZZWM DDHGEM. Ха‑а‑рх. Остров Ариадны. Яблоки «Бальбек», Китнос, Сирос, Танос, Андрос. EH IJNZ. Паросский бисквит, вино, масло, анисовый ликер. Ха‑а‑рх. Дробленая кукуруза. Мороженое с коньяком и гоголь‑моголем. OJNMLJ ODWI Е. Ха‑а‑рх. Северные Спорады. Раковый суп с шерри.
UVU ODVP. Xa‑a‑px. Телячьи котлеты в сметане. Справа по борту пролив Митилини и за ним—побережье Турции. Xa‑a‑px. Мисс Уолтерс, возбужденная предстоящими приключениями, успокаивает себя секс‑книжицей. «Полиольбион» осторожно пробрался сквозь Дарданеллы. «Чтобы Англия на». Xa‑a‑px с жареным картофелем и можжевельником. «Месте не топталась» с ха‑а‑рх и кабачками.
Хильер отсиживался в каюте из‑за Клары Уолтерс. Не время высасывать мед из этих сот. Он набивал рот хлебом, сыром, пивом; мучил его русскими звуками, добиваясь естественного произношения. Рист даже забеспокоился—может, ему не по себе? Иногда, когда Хильер ел, Рист усаживался рядом и рассказывал, как работал ассенизатором в Канберре, как отбывал безразмерный срок в аделаидской тюрьме, каких телок можно встретить на сиднейском пляже. Вот так Рист—соль земли! «Месте не топталась». Xa‑a‑px. Мраморное море. Слева по борту—Стамбул; помашем рукой. «Полиольбион» зайдет туда на обратном пути. Босфор. Справа по борту—Бейкоз. Xa‑a‑px. В нем все еще теплилась жизнь, в этом чане с булькающими химикалиями. Может быть, дотянет до Стамбула. Оттуда уже не так трудно доставить его в английский крематорий. Корабль уверенно приближался к Крымскому полуострову. Впереди маячила сомнительная ухмылка Ярылыка.
Близилась ночь. Близилась земля. Плисовый небосвод усеян татарскими бриллиантами; воздух нежный и курчавый, как Бородин. Хильеру захотелось поприветствовать приближавшуюся опасность немедленно — в трусах и халате. Его L‑образная каюта смотрела прямо на гавань; он видел, как в иллюминаторе над умывальником вырастали портовые сооружения, сам при этом оставаясь невидимым. Хильер пребывал во тьме, в беспросветной тьме. Ужас заключался в том, что у него не было плана. Его ждала неизвестность, толстяков же, хохочущих на палубе,—развлечения. Каждый раз, когда после долгого плавания появляется земля, от нее веет какой‑то враждебностью, даже от дома—что бы это слово ни значило. Так больничную тишину прорезает сфорцандо галдящих посетителей, так вспыхивает резкий электрический свет, когда сгущающийся воскресный сумрак, подсвеченный завораживающим огнем из каминной пасти, сменяется вечером и пора собираться в церковь. Вдоль набережной неприкрыто светились лампочки, уродливые пакгаузы зияли выбитыми окнами. Где‑то залаяла собака — слава Богу, хоть у нее язык международный. Тамерлан с сыновьями в вылинявших робах уставился на английский корабль. Жестокие татарские лица, под мохнатыми усами тлеют папиросы. Под аккомпанемент выкриков приняты швартовы. Хильер услышал, как спустили сходни. Кое‑кто из пассажиров приветствовал это событие. Сквозь горы ящиков, тележки, голыши, выбитые стекла, мерцающее на крыше желтое неоновое ЯРЫЛЫК он пытался разглядеть далекие холмы, кипарисы, оливы, виноград, веселые лица—нетленную, девственную жизнь, безыскусные танцы, пестрые народные гулянья. Тяжело дыша, он всматривался вдаль—поверх одетых в гимнастерки и фуражки дымящих солдат, что, подбоченясь, переминаясь с ноги на ногу, маялись у трапа. По обе стороны шоссе, наверное, зажглись уже для иностранцев и менее официальные огни—на дачах и в домах отдыха. Где‑то рядом должны быть лодки и спортивные яхты с флагами. Напротив иллюминатора прогуливались двое военных. Может, эти не такие тертые, как в Москве? Может, здесь что‑нибудь напутали с телеграммой Теодореску или не придали ей большого значения? Двое были обыкновенными милиционерами, которых ничего не интересовало, разве что виски в корабельном баре, шариковая ручка, фотоаппарат или сувенирная кукла в старинном шелковом платьице. Не волнуйтесь, сбагрите свою рублевую требуху, свои рублевые отруби британским туристам.
Мимо иллюминатора прошли трое весело тараторящих пограничников—на этот раз славяне, а не татары. По громкоговорителю уже объявили, что все пассажиры, желающие сойти на берег, должны захватить паспорта и собраться в баре нижней палубы. Всех подозрительных, небось, будут раздевать в специальной каюте? Затем набитый битком автобус домчит их до гостиницы «Крым», где туристам предложат крымских устриц, семгу, осетрину, шашлык, спелый инжир и сладкое, как спелый инжир, вино. Хильер вздрогнул: дверь неожиданно приоткрылась, и в каюту проник свет из коридора.—Сидите в темноте,—сказал юный Алан. «Балканское собрание» служило лучшей визитной карточкой. Хильер задернул шторки иллюминатора, и Ярылык исчез.
— Можешь зажечь свет,—сказал Хильер. Алан щеголял добротным синим эспланадно‑променадным костюмом и бабочкой в горошек. И тут Хильера осенило, почему он медлил и не одевался: Ярылык даст ему униформу!
— Я нашел ключ к шифру,—сказал Алан.
— Сейчас не до него. Где твоя сестра?
— Она уже почти готова. Через несколько минут будет здесь. Так вот, насчет шифра. Ноябрьская богиня—это Елизавета I. Она взошла на трон в ноябре тысяча пятьсот пятьдесят восьмого года.
— Тысяча пятьсот пятьдесят восьмого?
Тут была какая‑то связь с Роупером. Фамильное древо на стене в его манчестерской квартире. Предок, убитый за веру совсем молодым. 1558. Жертва Елизаветы.
— Кажется, я понимаю. Двоичный код, да?
— Да, если вы подразумеваете под этим, что разные буквы закодированы разными способами. Согласно одному, первая буква на самом деле пятая. Согласно другому, пятая буква — восьмая. Так что все оказалось просто. Но я не успел расшифровать до конца. Вас там называют другим именем. Из чего следует сделать вывод, что настоящее ваше имя не Джаггер. Шифровка начинается словами «ДОРОГОЙ ХИЛЬЕ». На английское имя непохоже. Вы действительно были с нами откровенны?—недоверчиво спросил Алан.
— Наверное, опечатка. Они имели в виду «Хильер».
— Дальше я почти ничего не успел. Но и так видно, что они там все время извиняются. И о чем‑то очень сожалеют.
— Наверное, о размере моего выходного пособия. Ладно, дочитаю на досуге. Как бы то ни было, спасибо. Из тебя бы вышел неплохой разведчик.
В дверь постучали, и вошла Клара. Выглядела она восхитительно. Хильер подумал, что правильно делает, уходя в отставку, даже если придется перебиваться хлебом, водой и русским языком. Но почему? Этого он еще до конца не понимал. На Кларе было вечернее парчовое платье с серебряными блестками и пелериной, тройное ожерелье из жемчужин в бриллиантовой оправе и серебристые лайковые туфельки. Из‑за запаха «взрослых» духов, ударивших в ноздри Хильеру, рот его наполнился слюной. Хильер ощутил нестерпимое желание. Проклятая работа! Проклятая смерть!
— Как он?—спросил Хильер.
— Без изменений.
— А эта сука,—злобно сказал Алан,—собирается на берег со своим накачанным скандинавским кобелем. Чтоб они сдохли оба.
— Алан, что за выражения!—укоризненно сказала Клара.
Она недовольно покачала головой и села на койку рядом с Хильером. Из‑под платья выглянули колени, и Хильер почувствовал (стараясь, правда, не показать виду), что еще немного и он за себя не ручается.
— К делу,—торопливо проговорил Хильер.—Мне нужна форма, советская милицейская форма, нужна немедленно. Следовательно, милиционера надо заманить в эту каюту…
Из коридора донесся возмущенный крик:
— Донага раздевают! Оружие, видите ли, ищут! Пусть подавятся своим портом. Лучше я на корабле останусь. Чертовы русские!
Дверь в каюту с грохотом захлопнули. Так, значит, предсказания Теодореску сбываются. Мерзавец, но не глуп.
— Заманить?—спросил Алан.—Каким образом?
— Есть два способа. Если не сработает один, попробуешь другой. Итак, мой мальчик, ты со своим японским аппаратом выходишь на палубу…
— Японским?—удивленно переспросил Алан.
— Конечно, ты же говорил, что Теодореску подарил тебе фотоаппарат. И пусть он будет без футляра…
В дверь постучали. Клара приложила палец к губам.
— Войдите!—отважно воскликнул Хильер. Он встретит пулю, высоко подняв голову—он умел проигрывать. Дверь приоткрылась, и в каюту просунулась голова Риста, а за ней и все остальное. По тому, как он вырядился, сразу было видно, что Рист собирается на берег, и, хотя галстук воспитанника Харроу (разумеется, имитация) совершенно не гармонировал с добротным даже по лондонским меркам серым костюмом, при таких деснах подобные мелочи отступают на второй план.
— Еще не оделись? По‑прежнему хандрим? Увидев на койке Клару, Рист бросил на нее плутоватый взгляд—вылитый Лепорелло.
— Извиняюсь за вторжение, но между прочим, вами интересовались два каких‑то типа в баре.
— Русские?
— Да, но вроде ничего. Веселые такие, шуточки отпускают и довольно прилично болтают по‑английски. Они что‑то говорили про пишущие машинки.
— И спрашивали про Джаггера?
— У них это звучало скорее как «Яггер». Случайно слышал, когда пришел ставить штамп в паспорте. Но я им ничего не сказал, пообещал только посмотреть, не сошли ли вы уже на берег.
— Как видите, еще не успел. Но им скажите, что меня нет.
— На берег еще никто не спускался. Они заводят наших в каюту, и их там осматривает доктор. Боятся инфекции. Основательные ребята эти русские. Наркотики небось, тоже ищут, потому что даже в жопу заглядывают. Простите, мисс. Тысяча извинений. Я совершенно искренне прошу прощения за свою грубость. Зарапортовался. Приношу свои искренние…
— Вы слышали о промышленном шпионаже? Русские в этом деле доки. Подсыпят мне в рюмку какой‑нибудь дури и выудят из меня все секреты. Передайте им,—сказал Хильер, воодушевляясь,—что я покинул корабль вместе с неким мистером Теодореску. Вы же видели вертолет. И все видели. Так им и скажите.
Рист трижды многозначительно потер большим пальцем об указательный.
— Понял,—вздохнул Хильер и достал из тумбочки стодолларовую банкноту.—Только не подведите меня.
— Вас, сэр? Да как можно, мы же с вами приятели! И еще раз тысяча извинений, мисс. Меня иногда заносит.
— А что это за осмотр?—спросил Алан.
— Проверяют, нет ли какой заразы,—важно ответил Рист.—У нас в армии то же самое было, когда из увольнительной возвращались.
— Значит, они всех осматривают?—спросил Хильер.
— В том‑то и штука, что не всех. Выбирают как‑то. Меня не тронули: и так видно, что чистый.
Он встал в позу и подмигнул. Затем помахал на прощание стодолларовой бумажкой и танцующей походкой вышел в коридор.
— Так что вы говорили о фотоаппарате?—спросил Алан.
— Найди какого‑нибудь стоящего на отшибе милиционера и предложи ему аппарат за пять рублей. Конечно, это идиотизм, но тем лучше. Покажи ему пять пальцев и скажи rubl  . Он наверняка не устоит перед таким искушением. И обязательно добавь, что у тебя в каюте остался футляр от него и ты отдашь его просто так.
— Как я скажу, я же не знаю русского?
— Я начинаю в тебе разочаровываться: нет, действительно… А жестами ты объяснить не можешь? Он поймет, не волнуйся. Веди его прямо сюда. Пойдет как миленький. Эти своего не упустят. К тому же подростка он ни в чем не заподозрит. В каюте же вместо футляра окажусь я.
— А если ничего не выйдет?
— Тогда мы приступаем к выполнению плана номер два. Вернее, к нему приступает Клара.
— Что от нее требуется?
— Ты предложишь фотоаппарат, Клара предложит себя.
Оба испуганно притихли, превратившись в тех, кем на самом деле и были: в детей. Брат с сестрой смотрели на Хильера круглыми от ужаса глазами.
— Понарошку,—поспешил успокоить их Хильер.—Это всего лишь игра. Маленькая хитрость. Не бойтесь, ничего не случится. Я спрячусь вот здесь, в платяном шкафу.
Однако они по‑прежнему испуганно и с укоризной взирали на него, и Хильер поспешил добавить:
— Но я уверен, что с фотоаппаратом все пройдет гладко.
— Что я должна делать?—спросила Клара.
— Неужели вас надо учить? Мне казалось, вы интересуетесь сексом. Требуется лишь многозначительная улыбка и один‑два недвусмысленных взгляда,—чтобы, так сказать, соблазнить, этого вполне достаточно. Не противьтесь своей природе, и все получится само собой.
Хильер неуклюже продемонстрировал, что следует делать, но смеха не последовало.
— Хорошо,—уныло произнес Алан.—Я приступаю к плану номер один.
— Желаю успеха.
Алан понуро вышел из каюты.
— Кажется, мои слова его слегка покоробили,—сказал Хильер девушке.—Наш герой оказался не таким уж бравым.
Хильеру хотелось сесть на койку рядом с Кларой, но он нашел в себе силы удержаться от этого и, опустившись на стул, закинул ногу на ногу. Покачивая волосатой ногой, выглянувшей из‑под халата, Хильер вспоминал о том, как некоторые женщины уверяли его, что их возбуждают мужские колени. Но Клара смотрела не на колени, а на Хильера.
— У Алана нет фотоаппарата,—сказала она.
— Как это?
— И никогда не было. Он не интересуется фотографией.
— Но ему же подарили фотоаппарат. Он сам говорил.
— Да. Не знаю, зачем он врал. Если бы ему подарили фотоаппарат, он бы мне его показал. Ручаюсь, что он не стал бы его прятать. А подарок этого человека спрятал.
— Господи, почему же он ничего не сказал. Мы должны быть совершенно откровенны друг с другом.
Последние слова Хильера тронули Клару, ей вспомнились не пособия по технике секса, а брошюра «Что такое настоящая любовь?», Хильеру снова захотелось подсесть к ней поближе.
— Зачем вам это?—спросила Клара.—Такая мерзость: убийства, слежка, похищения. И не только взрослых—сколько похищают детей!
— А вы бы хотели иметь много детей?
— К чему такие вопросы? Они бы имели смысл, не будь вы замешаны во всех этих глупостях. У нас было бы восхитительное путешествие.
— Оно еще будет. Как только я выполню задание. Обещаю. Мы будем вместе читать ваши секс‑книжки, а по утрам пить крепкий бульон. Или, скажем, вместе выкинем все секс‑книжки за борт.
— Вы надо мной смеетесь.
— Нисколько,—сказал Хильер, нисколько не смеясь.—Я смертельно серьезен.
И сразу мелькнуло: серьезно смертелен; состояние серьезное — смертельное; прогноз безнадежный. Он хотел жить. То live. Смена гласной в последнем слове. Вместо тонкой—широкая. То love. Кажется, минула вечность, с тех пор как Рист рассказывал о своей сестре‑машинистке.
— Я думаю,—проговорил Хильер смертельно серьезно,—что это любовь.
Любой мужчина, произнеся последнее слово (конечно, если это не делается «по срочным показаниям»), неизбежно испытывает смущение. Жуликоватое слово. Однако у женщин, особенно у девушек, реакция на него иная. Клара зарделась и опустила глаза на ковровую дорожку. Хильеру самому хотелось понять, что же он имел в виду. Он предлагал (до сих пор не верилось!) любовь единственно подлинную: кровосмесительную.
— Да, любовь,—сказал Хильер и, словно в подтверждение серьезности своих намерений, прикрыл коленку и торжественно застыл на стуле.
— Как вам не совестно?—сказала Клара.—Не предлагайте мне такие вещи. Мы же совсем не знаем друг друга.
— В ваших книжках толкуют совсем не об этом. Скажи я «оральное возбуждение», вы бы меня сразу поняли. Но я сказал «любовь». Любовь.
— Но у нас такая разница в возрасте. Вы мне, наверное, в отцы годитесь.
— Гожусь. И отец вам скоро понадобится. Но я говорю о другом. О любви.
— Так, значит, я должна буду—как это?—соблазнить его и попытаться заманить в свою каюту,—пробормотала она, не поднимая глаз.—Такой предлог более—как это?—благовидный. А что дальше? Об этом вы подумали? Я понимаю, ваше дело стукнуть его по голове и завладеть мундиром. А потом что? Противный старый мужлан в каюте юной девушки…
— Заманите молодого. Он ее любил. Любил.
— А потом будет вот что: после того как вы уйдете в его мундире, я начну кричать, и когда кто‑нибудь прибежит, скажу, что он сам разделся—для чего и так ясно,—но я, усыпив его бдительность, огрела… Чем я его огрела?
— Самой тяжелой из ваших книг.
— Нет, серьезно.—Она нетерпеливо притопнула.—Чем вы его ударите?
— Его собственным пистолетом.
— Ой!—(Авансцена обваливается. Убийца прыгает в зрительный зал.)—Я не подумала, что у него будет пистолет.
— Тут вам не добродушные деревенские полисмены. Но стукну я несильно, только чтобы суметь ввести PSTX. Это вызовет реакцию, напоминающую сильное опьянение. Если от удара он потеряет сознание, то тем лучше—даже укола не почувствует. Придет в себя мертвецки пьяным, раздетым, и тут вы разуетесь и ударите его каблучком—обязательно сделайте это,—а потом…
— Потом я вышвырну его одежду в иллюминатор, что только усугубит его положение. И пистолет тоже выброшу.
Ей не терпелось поскорее начать операцию по совращению незнакомца.
— Вы красивая, соблазнительная, умная, смелая девушка,—изрек Хильер.—Я люблю вас. Где бы я ни был — в тюрьме, в лагере или в соляном карьере — я буду любить вас. Я буду любить вас даже тогда, когда в меня вопьются пули.
Слова его были нелепы. Нелепы, как сама любовь.
— Нет, вы вернетесь. Вы вернетесь, правда? Ответить Хильер не успел, поскольку дверь отворилась и на пороге появился Алан. Вид у него был весьма унылый.
— Ничего не вышло,—промямлил он.—Фотоаппаратом никто не заинтересовался. Я предлагал ручку «Паркер», но оказалось, что и она никому не нужна. Не нашлось покупателей ни на мои рубашки, ни даже на смокинг.
— Сомневаюсь, что русские мальчишки носят смокинги.
— Я старался, как мог!—с обидой воскликнул Алан.—Просто я никогда такими вещами не занимался. Простите.
— Ничего,—ласково сказал Хильер,—Но теперь, надеюсь, ты понял, что в жизни еще есть чему поучиться. Что же, придется за дело взяться нам с Кларой.
— Я собираюсь на берег,—сказал Алан.—К пирсу уже подогнали большой туристский автобус.—Он замолчал, ожидая так и не последовавших советов проявлять
осторожность.—Я буду осторожен,—проговорил он не слишком уверенно.
— Акт второй!—провозгласил Хильер.—Смена декораций. Сцена прежняя, Я выброшу ваши секс‑книжки в иллюминатор. Не то кто‑нибудь впоследствии станет утверждать, будто вы были с ним заодно.

2.

Вот и пришло время, когда Хильер мог выказать нежность к продолжению Клары —ее каюте. Но прежде он показал язык ее книжкам, собрал их в кучу и вывалил во тьму, простиравшуюся за правым бортом. Неграмотное море приняло их с безразличием нацистских костров. Затем он начал на цыпочках кружить по каюте, поглаживая лицо и руки Клариной массажной щеткой (колючие мужские поцелуи, но приходится обходиться ими), вдыхая благоухание ее кремов, румян и чересчур «взрослых» духов. Он попытался задушиться лежавшими на стуле чулками цвета вороненой стали и в то же время ловил губами чуть влажноватые ступни. Девятый размер. Он застыл в нерешительности: то ли зарыться лицом в ее белье, лежавшее в выдвижном ящике, то ли набрать воды в видневшуюся под кроватью туфельку (четвертый размер) и сделать из нее глоток. Но война требует хладнокровия. Любовь должна на время превратиться из трепета пальца на спусковом крючке в призыв военного плаката. Пора в шкаф.
Он втиснулся между ее платьями. Будучи проявлениями ее внешнего, публичного «я», они не возбуждали его в той же мере, как то, что прикасалось к ее коже, нежило, увлажняло и наполняло ароматами. И тем не менее, он целовал кромки ее невидимых платьев и—нисколько тому не удивляясь—молился ей, богине, представавшей миру в этих многочисленных изменчивых обличьях, а не дьяволице мисс Деви, похотью истерзавшей его нервы и оставившей их обвисшими и алчущими—терзали их до состояния святости—более возвышенных раздражителей. Дверца шкафа была закрыта неплотно, и сквозь бесконечно малую—прямо‑таки в математическом смысле!—щель он видел точно такую же койку, как ту, на которой выстрадал упоительные дравидские наслаждения. На ней он вообразил сидящую в позе лотоса многорукую мисс Деви и вознес благодарения очищающему пламени, сквозь которое лежал его путь к Божественному виденью. Но он постарался, чтобы мисс Деви исчезла до того, как, обретя человеческое естество, она зовуще уляжется на покрывало.
Время шло, и Хильер думал о том, имел ли он право вовлекать солнцеподобную Клару в это—пускай притворное—распутство. Между тем никакие ухищрения многопытной соблазнительницы не волнуют кровь так, как очевидная неискушенность неумело выдающей себя за таковую. Тот, кого она приведет,—несомненно мерзавец и заслуживает своей участи. Хильер размышлял о любви, о том, догадываются ли женщины, как мучаются обижающие их мужчины. Трубадуры и альфонсы залапали все слова, низвели физическую любовь до животного соития. Овладевая телом любимой, ощущаешь себя в борделе. Половой акт не превращается в возвышенное таинство, подобно пресуществлению хлеба во время причастия. Вы можете за завтраком набить рот хлебом и, плюясь крошками, рассуждать о проповеди, однако незадолго до того, отнюдь не для утоления голода, вы клали в рот пресную облатку и бормотали: «Господь Бог мой…» И вы верили, что вас слышат. А в любви вы завтракаете и причащаетесь одновременно и не способны—даже в момент Откровения—воскликнуть: «Госпожа Богиня моя!». А если и воскликнете, то твердо зная, что услышать вас некому.
Зажатый между благоухающими платьями, Хильер почувствовал, что у него немеет тело. Он приоткрыл дверь и собрался было размять конечности, как вдруг из коридора послышались приближающиеся шаги. Он снова втиснулся в набитый шкаф (рот набит хлебом) и буквально услышал, как застучало—не в ногу с шагами—сердце. Дверь отворилась и: Господь Бог мой!—как она чертовски ловко все проделала! Перед Хильером предстала угрюмая милицейская форма,  матово поблескивающая кобура, сапоги и—дробящееся на десятки частей, как в глазке стробоскопа, ее усыпанное серебряными блестками платье. Сколько еще это терпеть? Надо, чтобы он снял ремень с кобурой, но сумеет ли она заставить ею расстегнуть пряжку сейчас, пока грубые милицейские лапы не начали ее тискать? Изображение дробилось но звук был отчетливым: хриплое «Razdyevaysya  . .. Razdyevaysya  …». Хильер чуть приоткрыл дверцу,—то, что он увидел, было уже чересчур: разрываемое на плече платье, славянское насилие над Западом, толстая красная шея, поросшая грубой щетиной, чин. («Черт подери, выбрала кого надо!»—отметил он про себя, глядя на знаки отличия; точное звание он припомнить не мог, но не сомневался, что оно выше лейтенанта. Тупая морда предстала в профиль, и при виде нескольких рядов орденских ленточек Хильер почувствовал презрение к тому, кто так отклонился от своих служебных обязанностей; в то же время он был рад, что русский оказался нормальным человеком, способным на подобные отклонения, но тут же с ненавистью заметил, как тот похотливо—вполне по‑человечьи—оскалил покрытые камнем и золотом зубы и заурчал, предвкушая невыносимую для Хильера профанацию. Растрепанная, будто после ночи насильного блуда, она взглянула поверх нависшего над ней плеча на спасительный шкаф. Хильер на мгновение выглянул и выразительно кивнул на кобуру. Клара сразу начала стаскивать с русского китель; тот осклабился, пробормотал «Da , ya dolzhen razdyet ' sya  », встал с Клары, сбросил ремень на пол и принялся неуклюже расстегивать пуговицы. Взглянув на девушку, он снова приказал: «Razdyevaysya  … razdyevaysya  …» «Этот глагол ей следует запомнить»,—мелькнуло в голове у скрючившегося в шкафу Хильера. Русский, оставшись в рубашке, полез на Клару, по‑борцовски растопырив пальцы, и Хильер решил, что время пришло.
«Nu ka , svinyah , vstavay  »,—сказал он, направляя на него пистолет (мощный милицейский «Tigr», одна из последних моделей) и снимая его с тугого предохранителя. Все как тогда, с Westdeutsche Teufel, хотя язык на этот раз более приятный. Русский медленно поднялся, у него, кажется, даже мелькнула мысль попробовать защититься Кларой. Но Хильер, сделав шаг в сторону, гаркнул, чтобы «вонючий кобель» уткнулся «харей и пузом» в «shkaf  ». Тот, мрачно ворча и сплевывая, повиновался, однако в его довольно красивых карих глазах угадывалось некоторое удовлетворение: все‑таки поймали его не где‑нибудь, а в дамском будуаре (символ буржуазности не хуже виски или джаза). «Больно не будет»,—ласково произнес Хильер по‑русски и врезал рукояткой пистолета по коротко остриженному затылку. К его удивлению, это не возымело никаких последствий. Хильер ударил сильнее. Русский попытался обнять шкаф и под мелодичный аккомпанемент, извлекаемый восемью ногтями из его боковых панелей, медленно осел.
Хильер повернулся к Кларе. Его душило негодование, к которому примешивалось мерзостное возбуждение: все плечо и часть правой груди были обнажены. Клара уже успела оправиться от испуга.
— Милая,—выдохнул Хильер.—Я куплю вам новое платье. Обещаю.
— Вы его слабо ударили,—сказала Клара.—Смотрите.
Лежавший ничком русский уперся рукой в пол и, постанывая, попытался приподняться. Хильер снова ударил, на этот раз почти что ласково, и удовлетворенно вздохнувшая жертва затихла.
— Надеюсь, вы еще не раз увидите, как я одеваюсь,—сказал Хильер.—Причем в свою одежду. Помогите, пожалуйста, натянуть сапоги. Великоваты, но ничего.
Хильер поднял брюки. В них обнаружились залатанные кальсоны, вызвавшие в нем прилив сострадания. Хильер, пыхтя, натянул на себя униформу.
— Как я смотрюсь?
— Умоляю, будьте осторожны.
— Так, теперь ремень. Где фуражка? А, прямо возле двери повесил. Чувствовал себя как дома.
Брюки оказались широковатыми, но под кителем это будет незаметно.
— Я бы что‑нибудь подложил,—сказал Хильер.
Он засунул под китель банное полотенце Клары.
— Вот так.
Он достал из кармашка халата наполненный шприц, пустил в воздух тонкую струйку и вонзил иглу глубоко в предплечье своей жертвы. По волосатой руке заструился тоненький ручеек. И вдруг, к их общему изумлению, русский пришел в себя. Произошло это внезапно, как после поцелуя феи. Он очнулся совершенно пьяным, захлопал глазами, облизнул губы и расплылся в улыбке. Хильер удивленно вслушивался в монолог раскрепощенного русского подсознания: «Батя в кровати мамаша пригрелась замело все говорю самовар‑то пустой Юрке в рыло заехали Лукерья в рев слезы мерзнут дай холодного свекольника». Он с умилением посмотрел на Хильера и попробовал приподняться. И тут Хильера осенило.
— Где каюта миссис Уолтерс?—спросил он у Клары.
— Рядом. У нас три каюты подряд.
— А хрыч Николаев как хрястнет школа длины реки не знаю.
— Проверьте, пожалуйста, не заперта ли она. Если да, возьмите у помощника запасной ключ. Только, прошу вас,—побыстрее.
Клара сняла с крючка у двери короткую меховую накидку. Она не могла показаться на людях в разорванном платье. «Я люблю ее»,—подумал Хильер.
— Салгир самая длинная река в Крыму, но короткая. Южные склоны горы очень плодородные.
Он повторил: «Ochin plodorodnyie  ». Затем снова попытался встать. Хильер его беззлобно осадил.
— За сараем летом Наташка юбку задрала живот здоровый показывает я не покажу она показывает я не покажу.
«Теперь бы показал»,—подумал Хильер.
— Она показывает я не покажу она показывает и я покажу.
Наконец‑то.
— Хрыч Николаев обратно по морде заехал бате наябедничал батя по заднице отстегал.
Эх, крымское детство—все по морде да по морде. В каюту влетела запыхавшаяся Клара.
— Я взяла ключ в конце коридора, там, где кипятят чай. Сама открыла. Правильно?
— Умничка. Умная, восхитительная девочка. Одним движением Хильер поставил улыбающееся, бормочущее существо на ноги.
— Обопрись на меня, дружище. Сейчас пойдем баиньки. Тебе надо проспаться.
— В ее кровати?
— А что? Для нее это будет неплохим сюрпризом. Бормотание перешло в песню:
— Напали на козлика серые волки…
Наверное, песня родилась на севере Крыма,—в южной части, где нет степей, вряд ли могли происходить подобные ужасы. Крым—вязаные шлемы, Флоренс Найтингейл. В коридоре никого не было. Без особого труда они плюхнули его на койку миссис Уолтерс.
— Мое сердце словно ситко, в нем не держится любовь…
Хильер сразу почувствовал: в каюте миссис Уолтерс все дышало сексом. V nyom ne derzhitsya lyubov  . Вскоре пение сменилось зычным храпом.
— Я должен идти,—сказал Хильер.
Она подняла на него глаза. На этот раз человек в униформе был необычайно нежен.

3.

Разница между хлебом причастия и тем, что предлагает пекарь, оказалась ощутимой. Подобно хлебу, по карманам мундира были рассованы борода и паспорт Иннеса, ампулы, шприц (на иглу надет защитный колпачок), доллары, полученные от Теодореску, рубли, купленные на черном рынке в Пулдже, принадлежавшие милиционеру пачка «Беломора» и удостоверение (С. Р. Полоцкий, тридцати девяти лет, уроженец Керчи, женат, ублюдок). На бедре рычал поставленный на предохранитель «Tigr». Хильер сошел по скрипучему трапу, весело перебросился несколькими словами со стоящим внизу молоденьким милиционером («Все в порядке, сынок. У них там до хрена пива и несколько отпадных баб. Ну что, ничего подозрительного? Я так и думал, надули нас с этой телеграммой. Ладно, понаблюдай еще маленько».) и, шутливо пихнув удивленного парня в грудь, направился к пандусу, спускавшемуся к маленькому морскому вокзалу. Набережная, к счастью, была погружена во тьму, которую с упорством дебила пытались развеять несколько исправных фонарей. В здании оказалось светлее, но в пустом таможенном зале царил полумрак. Буфетчица наливала пиво грузчикам‑татарам, в сувенирном киоске томилась продавщица. У выхода скучали, покуривая, несколько милиционеров. Увидев Хильера, они вытянулись, чтобы отдать ему честь, но он приветливо помахал им рукой и, напевая, прошел мимо. Песня была из репертуара Полоцкого — о сереньком козлике; там, где Хильер забывал слова, он вставлял «ла‑ла‑ла». Один из милиционеров крикнул ему вслед: «Никого не нашли, товарищ капитан?», и Хильер пропел через плечо: «Nikogooo  , ложная тревога». Он спустился по лестнице. Во дворе валялись тюки и ящики. Неподалеку стояло несколько грузчиков. Ночь была восхитительной. Пахло клубникой. С «большой земли» тянуло прохладой: напоминание о Кремле, для которого этот маленький южный небный язычок с его теплом и апельсинами — всего лишь субтропические проказы.
У входа на территорию порта было непозволительно темно для места, где производится паспортный контроль. Будь Хильер тем, за кого себя выдавал, он бы навел тут порядок: попробуй разбери в такой темени, что за фотография наклеена в предъявляемой пародии на паспорт. Солдат с винтовкой, одетый в поношенную гимнастерку (реликт крымских баталий?), увидел Хильера и вытянулся по стойке «смирно». В караульном помещении двое резались в карты, один из играющих что‑то ворчал по поводу неудачной масти. Игра была довольно бесхитростной: видимо, покер товарищам не потянуть. Третий что‑то сыпал в чайник с кипятком. Хильер прошествовал мимо. Он подумал, что где‑то поблизости должна быть милицейская машина, но, с наслаждением вдыхая воздух пустынной улицы, уводившей в сторону от доков, решил, что в такую погоду пройтись пешком — одно удовольствие. В темных садах, тянувшихся но обеим сторонам улицы, проглядывали кипарисы, розы и бугенвиллеи. Он взглянул направо и увидел на скамейке в саду робко обнявшуюся парочку. На сердце потеплело. В глубине сада кто‑то энергично прочищал горло. Вдалеке залаяла собака, и ее немедленно поддержали. Все это, да и сам воздух, напоенный лимонным ароматом (или он это себе только внушил?), доказывало, что, несмотря на ужасающие различия в языках и системах, жизнь по существу везде одинакова. Хильеру требовалось найти гостиницу «Черное море». Он мысленно поблагодарил Теодореску, проболтавшегося о возможном местопребывании Роупера. Милиционер, конечно, должен знать, где находятся гостиницы. Но, может, его командировали издалека? Вообще‑то, чем дальше те края, откуда прислан милиционер, тем большим уважением он пользуется. Хильер уверенно шагал вперед. Вдыхая чистый, незнакомый с автомобильными выхлопами воздух, он думал об убегающих на север плодородных долинах, о возвышающихся за ними холмах. Но в этот момент Хильер увидел в конце улицы движущиеся огоньки, услышал троллейбусное клацканье и какой‑то лязг. Ясно: трамваи. Хильер любил трамваи. Автомашин не было, весь транспорт двигался по предписанным ему маршрутам. Благословенная страна! — пьяный может валяться на проезжей чисти без риска быть раздавленным. Хильер дошел до перекрестка, и перед ним открылся красивый, вполне европейский бульвар. Деревья, тихо шелестевшие на ветру, он для себя определил как шелковицы. Хотя было еще не поздно, бульвар выглядел безлюдно, лишь кое‑где встречались кучки праздных легко, по‑летнему одетых подростков. Несомненно, где‑то должна быть эспланада, протянувшаяся вдоль мерцающего огнями моря. Там на витой железной эстраде оркестр, наверное, играет музыку Хачатуряна для Государственного цирка, а толпящийся вокруг народ пьет государственное пиво. Он остановился, раздумывая, в какую сторону двинуться.
Хильер свернул налево и увидел работающий, но безлюдный магазин «Сувениры». В тускло освещенной витрине стояли матрешки, деревянные медведи, дешевые грубые бусы, эмалированные чешские броши. Были там и фарфоровые пивные кружки; Хильер нахмурился, ему почудилось, будто он уже видел нечто подобное, хотя, кажется, не на советской территории. На каждой кружке красовалось грубое женское лицо: сморщенные в старческой улыбке нос и подбородок, собранные в пучок черные волосы, злобные ухмылки. Где же, черт побери, он их видел? Вспомнил: на каком‑то итальянском курорте, славящемся слабительными свойствами тамошней минеральной воды (сульфат магния? семиводный гидрат?); горьковатую влагу с улыбочкой наливали в такие же кружки, правда, с них смотрело лицо помоложе, покрасивее, поитальянистее. Да и надпись была Io sono Beatrice chi ti faccio andare. Грубоватый каламбур. У Данте она ведет его к звездной славе, и Чистилище—одна из ступеней в восхождении, а не конечная цель. Он чувствовал, что тут есть какая‑то связь с ним, Хильером, но какая?—этого он понять не мог.
И вдруг стало ясно: Клара! Воплощение чистоты. Вдохнувшая в него веру после стольких лет безверия, заставившая вспомнить о бессмертной душе. Но не могла же она быть единственным оправданием того, что его грешное тело продирается сквозь чистилище последнего задания, входит в огненную пасть и покидает ее, отягощенное священной ношей? Этого недостаточно: domina, поп sum dignus. Сколько чужих лобковых волосков всех цветов—от меда Балтики до смолы Востока —запуталось в его собственных! Сколько зубов (включая вставные) терзали его тело! Хрюкая от удовольствия, он обжирался, опивался. Ложь, предательства—на что он только не шел для достижения своих сомнительных целей! Покачивая головой, Хильер вспомнил свое неправедное прошлое. Ему хотелось поднатужиться и извергнуть багаж прежнего «я» (заляпанные кровью и пивом дешевые чемоданы, полные барахла, завернутого в старые газеты) в мусорный бак,—звонок по телефону, и кареглазый, бородатый мусорщик подкатит к порогу его дома; от чаевых он с улыбкой откажется («Это моя работа, сэр»). Хильер, поскрипывая, обретал себя.
Он обернулся и оглядел улицу. Из закрытого заведения, именуемого «Ателье», прихрамывая, вышел мужчина в грязной рубашке с расстегнутым воротом и брюках цвета хаки. Еще не старое лицо покрывали морщины. В восточном направлении прогромыхал почти совершенно пустой трамвай. Хильер спросил:
— Prostite, tovarishch, gde tut Chornoye morye? 
— Издеваетесь? Тут куда ни кинь—Черное море. Он широко раскинул руки, словно выпуская море из своей груди.
— Я имел в виду,—рассмеялся Хильер,—гостиницу «Черное море».
Незнакомец, от которого потягивало плодово‑ягодным, уставился на Хильера.
— В чем дело? Я в эти игры не играю. Раз вы не знаете, где находится главная гостиница, значит, вы не милиционер. Самозванец, вот вы кто!
Продавщица из «Сувениров» стояла у дверей и внимательно прислушивалась. Хильера распирало раздражение.
— Tovarishch  , вы мараете честь мундира!—взорвался Хильер.—На это есть статья!
— На все есть статья! Нет только на кагэбэшннков, выдающих себя за милиционеров. Еще что придумаете? Так вы меня с ходу и раскололи. Не на того напали!
Он перешел на крик. Высокий светловолосый парень и его маленькая чернявенькая подружка остановились поглазеть на скандал. Девушку это очень забавляло.
— Откуда приехали? Небось, из Москвы! Говор‑то нездешний!
— Ишь надрался,—сказал Хильер.—Несет черт знает что!
Он подумал, что с таким лучше не связываться, и поспешно зашагал в западном направлении; там еще догорали последние лучи заката. Сапоги были сильно велики, и немудрено, что Хильер споткнулся о кусок асфальта. Непонятно откуда взявшаяся сопливая девчонка весело захихикала. А в спину неслось:
— Может, и надрался, но когда мне дело шьют, я соображаю. Мне скрывать нечего. Вон, смотрите,—обратился он к собравшимся зевакам,—гостиница ему нужна, как же! Преспокойненько пошел в другую сторону!
Хильер быстро миновал пустую, пахнущую рыбой столовую, закрытый государственный мясной магазин, сберкассу, напоминавшую тюрьму для денег.
— Ищут, кого бы сцапать! Я хочу, чтобы меня оставили в покое!
Я тоже, подумал Хильер. Свернув в темную улочку, круто поднимавшуюся вверх, он понял, что заблудился. В поисках поворота направо он тяжело поднимался по разбитой мостовой. Вдоль улицы стояли обшарпанные домишки, в одном из которых сквозь распахнутое окно можно было наблюдать телевизионную стихомифию изображения и звука. Остальные дома выглядели совершенно безжизненными, возможно, их обитатели прогуливались сейчас по бульвару. Вот и поворот направо. Хильер свернул в переулок и двинулся по размокшим пачкам из‑под сигарет, по склизким очисткам и огрызкам. Он храбро шлепал на восток, откуда доносились визги кошачьей свары. Хильер подумал, что вот‑вот должна взойти луна, первая четверть. Слева запахло свежескошенным сеном, где‑то неподалеку уже начинались деревни. Поравнявшись с одним из домов, он услышал доносившуюся из глубины двора перебранку. Муж довольно громко настаивал на том, что его жена «kobylа» и «suka» Он свернул вправо, и вскоре улица, окаймленная миниатюрными розовыми палисадничками, вывела его к уже знакомому бульвару. Свежий ветерок по‑прежнему шелестел в тутовых кронах. Он подошел к вывеске «Ostanovka Tramvaya», под которой маялись три tovarishcha.
— А‑а, — послышался знакомый голос,—выследил все‑таки! Вот ведь прилип. Как шпион все равно! И милицией не пригрозишь: сам ментом прикинулся. Это тот самый,—обратился он к стоящей рядом обнявшейся парочке,—samozvanets  . Думает обдурить меня своей ментовской формой. Выкуси! Ну и что с того, что я работаю в «Черном море»?—спросил он Хильера.—Сперва с начальством нашим разберитесь, а потом уж цепляйте кухонных сошек вроде меня. Yас там секут—дай Боже! Но я даже, если б и мог чего стянуть, все равно б не стал. Стану я мараться! Постыдились бы подозревать меня!
Ища сочувствия, Хильер взглянул на разинувшую рты парочку и пожал плечами (как он потом заметил, рты были разинуты от того, что парочка жевала американскую резинку). Наконец, прогромыхал сыплющий искрами одноэтажный трамвай.
— А теперь, небось, заявите, что не знаете, сколько платить за проезд?—сказал усевшийся напротив Хильера новый знакомец.—Давайте спрашивайте.
— Да, я не знаю, сколько стоит билет.
— Что я говорил!—торжествующе воскликнул тот, обращаясь к пяти другим пассажирам.—Билет стоит три копейки, и вы это прекрасно знаете.
Кондукторша отвергла попытку Хильера заплатить за проезд. Ага, значит, милиция ездит бесплатно. Кондукторша напоминала румяный пудинг, облаченный в криво сидящую униформу.
— Вот‑вот,—сказал повар.—Для власти одни законы, для простых—другие. Москва.—Он усмехнулся. — Когда ж они оставят нас в покое?
Хильер поглубже вдохнул и гаркнул:
— Заткнись!
К его удивлению, тот действительно заткнулся, лишь изредка что‑то ворчливо приговаривая себе под нос.
— Тоже в «Черное море»?—спросил Хильер гораздо миролюбивее.—Попутчики, значит.
— Все, больше ни слова,—сказал повар,—И так наболтал лишнего.
Достав из кармана измятый «Советский спорт», он принялся хмуро изучать большую фотографию прыгуна в высоту.
Хильер глянул в окно. Трамвай свернул с бульвара на узкую улочку и покатил мимо украшенных лепниной аккуратных домиков с палисадниками, в которых цвели бугенвиллеи. В свете одного из уличных фонарей отчетливо различались их лилово‑красные листья. Снова этот благословенный, лежащий вне политики мир. Трамвай повернул влево, а справа перед Хильером открылось мерцающее огоньками море. Вместо широкой набережной вдоль моря тянулись дома отдыха (везде одни и те же унылые цвета) с огороженными пляжами. В одном из них были танцы: звучала старомодная музыка, труба и саксофон в унисон выводили уже почти забытое «Для тебя это флирт, для меня—любовь». Неужели в России понимают разницу?
Трамвай остановился. Повар засунул газету в карман и сказал:
— Приехали. Будто сами не знаете. Он пропустил Хильера, вынуждая его сойти первым. Возвышавшаяся слева гостиница находилась в стороне от пляжа, но сквозь богатый, хотя и пребывавший в плачевном состоянии парк к морю вела извилистая тропинка. Название гостиницы освещалось прожектором. Строение это было выдержано в добром викторианском стиле и—за исключением разве полосатых навесов от солнца—вполне бы подошло для Блэкпула. Хильер с тревогой поглядел на помпезно‑декоративный вход, возле которого прохаживались несколько головорезов в штатском. Наверное, в другое время их бы здесь не было, а сейчас удивляться не приходится: научный симпозиум—крупное событие, государственное дело. Несмотря на то, что в порту никого не обнаружили, комитетчики все равно не зевают. А тут еще этот ублюдок за спиной:
— Вот это я понимаю гэбэшники. Настоящие. Любого насквозь видят. Таких ни один samozvanyets  не проведет.
Терпение Хильера лопнуло. Он повернулся и, схватив повара за ворот грязной рубашки, отволок его в боковую аллею, обсаженную кипарисами, миртами и бегониями.
— Видишь этот пистолет?—спросил Хильер.—Думаешь, для красоты болтается? У меня так и чешутся руки всадить в тебя пулю. Не люблю, когда поганые ничтожества вроде тебя путаются под ногами и мешают важному государственному делу.
— Я во всем признаюсь!—затараторил повар.—Всего‑то взял два блока. А шеф‑повар их загребает обеими руками.
— Английские или американские?
— Lakki Straiyk  . Клянусь—два блока, ни пачкой больше.
— Ладно, марш на кухню. Через служебный вход. И учти, еще одно слово—и я тебя продырявлю.
— А директор, между прочим, занимается часами. Швейцарскими. Если хотите, я вам целый список фамилий представлю.
— Потом, а сейчас ступай на кухню.—Хильер подтолкнул его рукояткой пистолета.—Я никому сообщать не буду. Но если ты еще хоть раз что‑нибудь пикнешь про самозванца…
— Опять все, как при Сталине,—хлюпая носом, запричитал повар.—Угрожают, запугивают… То ли дело при Никите было…

4.

Nichtozhestvo ,  полный нуль, точнее—худой: наверняка ведь разболтает все на своей кухне или судомойке, а любое сказанное там слово через минуту становится известно Direktsyy  . Мол, какой‑то мент вынюхивает, кто скупает фирменные сигареты. Может, его и резина интересует. Громила в неказистом костюме (правый карман пиджака оттянут) смерил Хильера не слишком уважительным взглядом и, ворочая челюстями, спросил:
— Какие новости? Так никто и не появился?
Из гостиницы доносились крики и звяканье бокалов: за тебя! за меня! за советскую науку!
— Ложная тревога,—сказал Хильер.
Подошел еще один громила, на вид прибалт. Он уставился на Хильера, словно никак не мог—а собственно, так и было—понять, кто это такой. Хильер сказал:
— Есть тут один англичанин, доктор Роупер…
— Да, Doctor Ropyr, Anglichanin  . Что, неприятности?
— Да нет, какие могут быть неприятности?—Хильер предложил комитетчику «Беломор». Потом закурил сам. Он безумно истосковался по настоящему табаку, по своим зловонным бразильским сигарам. Слава Богу, что прихватил с собой парочку. Беседуя с Роупером, он будет попыхивать своими!—Все нормально. Просто необходимо кое‑что уточнить в его документах. Обычные формальности.
— Formalnosti , formalnosti  …
Громила, пожал плечами, раз такое дело, можно и пропустить. Второй спросил:
—Iz Moskvy? 
— Из Москвы.
— Странно, говор какой‑то немосковский. И не ярылыкский. Ни за что не угадаешь.
— Да англичанин я,—сказал Хильер.—Просто по‑русски хорошо болтаю.
Шутка пришлась по вкусу. Они рассмеялись, не вынимая изо рта papirosi  , и помахали ему на прощанье.
Безвкусно обставленный холл выглядел довольно убого. Входящего с молчаливым равнодушием приветствовали две безносые, ноздреватые (ноябрьский дождь?) мраморные богини, лишенные даже намека на величие. На ковре зияли большие проплешины, a кое‑где и просто дыры. Самая заметная была у входа в мужской tualet  . У лифта с табличкой « Nye rabotayet »  топтался, пожевывая бороду, старик в ливрее. Стоять на посту—больше от него ничего не требовалось. Обеденный зал был переполнен. «Советские ученые»,—догадался Хильер. Радостные, раскрасневшиеся, довольные, что симпозиум проводится на курорте. Столики—на четверых и на шестерых—украшали флажки союзных республик, но, разумеется, все тут уже давно перемешалось, никто и знать не хотел о каких‑то там различиях, кроме разве что ярко выраженных этнических. Щурясь от табачного дыма, Хильер разглядывал бумажные флажки Советских Социалистических Республик (Украинской, Азербайджанской, Грузинской, Узбекской, Казахской, Таджикской, Киргизской, Туркменской) и яркие знамена (несколько) Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Время поджимало. Кухонное ничтожество, наверное, уже делает свое худое дело. Где Роупер? Хильер прочесал взглядом галдящее, тостующее славянско‑литовско‑молдавско‑армянско‑кетско‑узбекско‑чувашско‑чеченское скопище в поисках англосаксонского лица. Неудобство состояло в том, что никто не сидел на месте. Появление милиционера не возымело никакого эффекта, ученые продолжали возлияние (пиво, советское шампанское, грузинский мускат, водка, коньяк в стограммовых бутылочках), всем своим видом выражая взаимное расположение: сплетя руки и крепко обнявшись, они пили на брудершафт и потрепывали друг друга по щекам. Некоторые ученые, из тех, что постарше—с бородкой, окаймлявшей влажные губы и немногочисленные зубы (если таковые вообще имелись),—с отрешенными улыбками склонялись над своими рюмками. Куда же, черт возьми, подевался Роупер? Мимо пробегал с мокрым подносом нагловатый молодой официант в белой куртке. Надо лбом у него завивался жесткий черный кок.
— Gdye Doctor Ropyr  ? — спросил у него Хильер.
— Kto  ?
— Anglichanin  .
Официант с улыбочкой кивнул в дальний конец зала. Там виднелась стеклянная дверь, которая, по‑видимому, вела в сад.
— Blyuyot  ,—весело уточнил официант. Что ж, похоже на Роупера. Хильер направился к двери.
В гирлянде, натянутой между кипарисами, многие лампочки не горели. Могли бы и получше подготовиться к научному симпозиуму. Но и на том спасибо, иначе было бы совсем темно, луна ведь еще не взошла. Хильер стал шептать по сторонам: «Роупер, Роупер…» Из глубины донеслось специфически российское: ик, ик, ик… Он был где‑то, куда не доставал свет из окна. Хильер щелкнул зажигалкой: пока суд да дело, можно выкурить, наконец, свою — крепкую, бразильскую. Лучше, много лучше. «Роупер…» Из темноты показался человек с фонариком. Очередной комитетчик. Хильер затушил сигару. Скользнув лучом по милицейской форме, человек удовлетворенно хмыкнул и осветил бесформенную массу, икавшую на каменной садовой скамейке.
— А‑а, говорящий по‑русски англичанин,—со смехом проговорил комитетчик.—Вот вам еще один англичанин, не сумевший избавиться от акцента.
— Оставьте нас,—сказал Хильер.—Мне надо с ним поговорить.
Услышав это, бедняга Роупер совсем расклеился.
— Иисус, Мария, Иосиф,—зашептал он по‑английски слова молитвы.
— Amin  ,—сказал русский по‑русски.—Если надо поговорить, идите лучше вон в тот домик, у нас там массажный кабинет. Подождите, я включу свет. Принести вам крепкий кофе?
— Буду очень признателен,—сказал Хильер, удивляясь, как все легко получилось.
— Ик, ик,—вступил Роупер.
В конце тропинки, из роз и миртов, сверкнул яркий, как во время допроса, свет. Хильер взял Роупера под руку.
— Kto eto  ?—с сильным акцентом выдавил Роупер.
— Militsia. Proverka documentov  .
— Господи!—Роупер перешел на английский.—Я вышел безо всякой задней мысли. Я не могу хлестать, как они. Я не хотел никого обидеть.
— Chego  ?—не понял комитетчик.
— Nichego  . Сучье долбанное, nichego  ! Снова, кажется, начинается.
Роупер отрыгнул, но nichego  не вышло.
— Думаю, тут нужен не кофе, а уксус,—сказал гэбэшник.
Теперь, когда он стоял у освещенного окна, стало видно, что в лице его не было ничего гэбэшного, напротив—в нем проступало что‑то лакейски‑угодливое.
— Лучше все‑таки кофе,—сказал Хильер.—Благодарю за работу. Но торопиться не надо. Минут, скажем, через десять.
— Ик, ик, ик.
С того момента, как они вышли на свет, Хильер старательно отворачивался от Роупера.
— Ладно, через десять минут буду,—сказал, оставляя их, комитетчик.
— Ну, как себя чувствуешь, Роупер?
Хильер повернулся к нему лицом. Его поразило, насколько Роупер постарел. Слежавшиеся волосы кое‑где тронула седина, правый глаз слегка подергивался. Роуперу хватило одного взгляда, чтобы избавиться от икоты.
— Ну и дела,—сказал он.—Как раз на днях вспоминал о тебе.
Покачиваясь, он двинулся к одной из четырех стоявших в комнате армейских коек, на которых, как предположил Хильер, отдыхающим делали массаж после пляжного волейбола. Роупер лег и закрыл газа. Затем, с силой опершись на изголовье, вскочил и заморгал.
— Ножки койки чуть не вырвало,—сказал он.—Слава Богу, хоть она удержалась. Я вспоминал наши экзамены. Канонический перевод «Книги Нова». Вспомнил, как ты сказал—экзамен был не по религии, а по английскому,—что для Нова можно было найти утешителей получше, чем Елифаз, Вилдал и Софар.
— Неужели ты это помнишь?
— В последнее время я многое вспомнил.
— Но странно, что ты помнишь имена. Я их совершенно забыл. Что это за дверь?
В комнате была вторая дверь. Приоткрыв ее, Хильер выглянул наружу. Уже показалась луна, и стало немного светлее. Хильер увидел высокую, изрезанную трещинами каменную стену. За нею било в свои тамбурины Черное море.
— Я часто читаю Библию. Дуэйскую. Конечно, ее и рядом не поставишь с каноническим переводом. Проклятые протестанты, вечно они делают все лучше нас. — Роупер закрыл глаза.—О, Господи… А все потому, что смешивал… У русских, наверное, луженые желудки,
— Роупер, я пришел, чтобы отвезти тебя домой.
— Домой? В Калинин?—Он открыл глаза.—Ах да, ты ведь теперь, судя по форме, милиционер. Странно, я не сомневался, что тебе предложат работу в разведке. Ох, как мне худо…
— Роупер, не валяй дурака. Проснись. Если ты переметнулся к русским, это не значит, что и я сделал то же самое. Да проснись, идиот! Я работаю там же, где и раньше. Я доставлю тебя в Англию.
Роупер открыл глаза. Его трясло.
— Англия. Поганая Англия. Похитить меня хочешь. Хочешь отправить меня в тюрьму, а потом—суд и виселица. Ты—как там тебя?—ты предатель. Забыл твое имя… Ты тоже участник этого проклятого четырехсотлетнего заговора. Убирайся отсюда, подонок, иначе я позову на помощь.
— Хильер. Вспомнил? Денис Хильер. Попробуй только крикнуть, я тебя… Да пойми ты, Роупер, никто не собирается тебя похищать. Я привез письменные гарантии того, что тебе не грозит никакая опасность. Просто Англия нуждается в тебе — вот и все. В моем кармане фантастические предложения. Но беда в том, что у меня нет времени на рассусоливания. Я должен немедленно убираться отсюда.
Роупер открыл рот, словно собирался крикнуть, но вместо этого рыгнул и зашелся в кашле.
— Твоя вонючая—ках! ках!—сигара! В тот день, вернувшись домой, я сразу почувствовал—ках! ках!—как из каждого угла несет этим мерзким запахом. И сразу после этого—ках! ках!—она ушла из дому. Бедная, несчастная—ках! ках!—девочка.—Роупер был весь мокрый.—Кажется, я хочу…
Хильер смотрел на него безо всякой симпатии: стареющий англичанин с благоприобретенной русской хандрой; заляпанный, потертый синий костюм—советский, мешковатый, безнадежно устаревшего фасона; ничтожество, которое природа наделила сумасшедшим талантом. Напоминавший горгулью разинутый рот Роупера навис над цементным полом. Но у него (из него) ничего не выходило.
— Вдохни поглубже,—сочувственно посоветовал Хильер.—Никто тебя принуждать не собирается. Расскажи, что ты делал все эти годы. Что они делали с тобой.
С видимым усилием Роупер вдохнул поглубже и закашлялся, разбрызгивая слюни.
— Я занимался ракетным топливом. Работал на космос. И русские не делали мне ничего дурного. Ни во что не вмешивались.
— А как насчет промывания мозгов?
— Глупости! Марксизм как наука давно уже устарел. Я им об этом заявил прямо, и возражений не последовало.
— Они согласились?
— Конечно. Это же самоочевидно. Мне вроде немного лучше. Этот тип что‑то говорил про кофе.
— Да, скоро принесет. Но если ты разочаровался в марксизме, то какого черта ты здесь делаешь? Что мешает тебе возвратиться на Запад?
— Мне снова хуже. Рано радовался.
— Роупер, оставь свои глупости. Дома тебя встретят с оркестром. Неужели ты не понимаешь, что, помимо прочего, это будет еще и прекрасным пропагандистским спектаклем! И всего‑то надо—перемахнуть через эту стену. Я прихватил для тебя фальшивый паспорт и бороду.
— Накладную бороду? Это… Это…—Он снова зашелся в кашле.
— В порту стоит британское судно «Полиольбион». Завтра мы будем в Стамбуле. Давай, Роупер. Перелезть через эту стену ничего не стоит.
— Хильер…—Голос Роупера был совершенно трезвым.—Пойми, Хильер: я никогда не вернусь в Англию, даже если мне предложат сотню тысяч фунтов в год.—Он помедлил, словно предоставляя Хильеру возможность подтвердить, что примерно эта сумма и предлагается в письмах, о которых тот говорил.—Поверь, правительство тут ни при чем. Все дело в истории.
— Господи, Роупер, что за глупости!
— Глупости? Ты считаешь, что это глупости? Английский корабль, как он называется?
— «Полиольбион». Но при чем тут…
— А должен был бы называться «Коварный Полиольбион». Здесь есть прекрасные историки, которые, уверяю тебя, относятся к своему делу гораздо серьезнее, чем их коллеги из Коварного Полиольбиона. Они разобрались в истории моего предка, убитого за веру. Они сказали, что я этого никогда не сумею забыть, и могу поклясться, они правы. Твоя утопающая в цветах—чтоб ей пусто было!—промозглая страна живет по принципу «что прошло, то прошло». А для меня он живой, я—плоть от плоти его, я вижу, как его лижут языки пламени, как он вопит от боли, а вокруг—гогочущая толпа. И ты хочешь, чтобы я об этом забыл, чтобы я сказал, мол, конечно, это была ошибочка, но, право, не стоит ссориться, господа, пожмем друг другу руки, отправимся‑ка в ближайший паб и выпьем тепленького английского пивка с шапкой пены!
— Но так и есть, Роупер! Мы не должны ворошить прошлое. Надо избавиться от этого груза. Что мы сможем сделать, если все время будем тащить на хребте своих мертвецов?
— Жертвы истории ей не принадлежат. Часы Эдварда Роупера остановились без двух минут четыре. В тысяча пятьсот пятьдесят восьмом году. Сгорая, великомученики зажигают в людях огонь надежды. Возможно, этот несчастный и заблуждался, но в жизни, а не в мечтах. Ведь мечтал он о всемирном единении, о людях, избавленных от грехов. Он предвидел, что Европа расколется на множество государств, маленьких, нечестивых, ощетинившихся друг на друга; он предугадал все: ростовщиков, капитализм, опустошительные войны. Ему виделись широкие горизонты.
— Уж не русские ли степи?
— Смейся сколько угодно. Ты всю жизнь только и делаешь, что смеешься. Никогда у тебя не было ни одной серьезной мысли. Потому‑то ты душой и телом предан подлецам‑англичанам.
— Я сам подлец‑англичанин. И ты тоже.—Хильер вздрогнул.—Что это за шум?
— Дождь, обыкновенный дождь. Здесь не моросит английский дождичек, не выглядывает худосочное английское солнышко. Здесь все с размахом.
Дождь колошматил по крыше революционными кулаками.
— Прекрасная погода,—сказал Хильер. — Идеальная для побега.
— Вот, вот… Капиталистические интриги, засады, шпионы, войны. Пистолеты и погони. Накладные бороды. Здесь я занимаюсь покорением космоса, а кому это нужно на Западе? Никому! Пыталась когда‑нибудь Англия запустить человека в космос? Так что не смеши меня,—закончил Роупер угрюмо.
— Мы не можем себе этого позволить,—крикнул Хильер в ответ.
Дождь сделался просто оглушительным.
— Согласен!—крикнул Роупер. Выглядел он значительно лучше, словно только и ждал дождя.—Но зато вы можете себе позволить состоять в паскудном НАТО, строить баллистические ракеты, засылать шпионов… Вот, читай!—Он пошарил за пазухой и извлек оттуда изогнутую фотокопию какого‑то документа. — Как только меня одолевают сомнения, вспоминаются зеленые луга—будь они неладны!—и английские солдаты, нянчащие детишек, и то, что у вас называется законностью, демократией и игрой по правилам; как только я вспоминаю палату общин, Шекспира, собачек королевы,—я перечитываю этот документ. На, прочти, прочти!
— Послушай, Роупер, у нас нет времени.
— Читай, иначе я закричу, и тебя схватят.
— Ты и так кричишь. Сегодня русский дождь работает на меня. Ну, что там у тебя?
— Выдержка из книги Хирна «Страстотерпцы Британии». Я и не слышал никогда об этом исследовании. А у них, в Москве, оно, оказывается, имеется. Читай:
— «Эдварда Роупера привезли на рыночную площадь на телеге,—начал читать Хильер.—Там собралась огромная толпа, в которой было немало детей, приведенных родителями поглазеть на кровавое, огненное зрелище. На Роупере была только рубашка, короткие штаны и рейтузы. При его появлении народ принялся кричать: „Смерть негодяю!“, „Богохульник!“, „Смерть еретику!“, „В огонь его!“. Роупер улыбнулся и поклонился, но это было воспринято как издевка и лишь сильнее разожгло ненависть толпы. Вокруг столба, к которому должны были привязать Роупера, мужчины сваливали хворост; займется он быстро, поскольку последние несколько дней стояла сухая погода. Когда Роупера — по‑прежнему улыбающегося — стали подталкивать к столбу, все вдруг услышали его ясный, спокойный голос: „Раз уж мне не суждено уйти от своей судьбы, то я приму ее безо всякого грубого принуждения. «Не дотрагивайтесь до меня“. Не понукаемый палачами, он твердыми шагами приблизился к столбу, ветви древа Христова. Перед тем как его стали привязывать, Роупер выхватил из‑под рубашки алую розу и воскликнул: «Не желаю, чтобы эта эмблема Ее Величества и всей Ее династии погибла вместе со мной. Я молюсь за то, чтобы ни королеву, ни ее род, ни ее подданных—как бы они ни заблуждались, как бы ни отворачивались от священного света истины—не постигла моя участь». Сказав это, Роупер бросил пышную июньскую розу в толпу. Зрители застыли а замешательстве. Хотя роза и лежала на груди еретика и предателя, но разодрать ее было бы Iеse‑majeste. Каждый, стараясь поскорее избавиться от цветка, передавал его соседу, так что он целым и невредимым быстро достиг дальнего конца толпы, где и исчез; говорят, этот символ страстотерпения кто‑то засушил между страницами требника, но следы его с течением лет затерялись. Перед тем как бросить горящую головню в хворост, Роупера спросили, не хочет ли он покаяться перед Богом. Он ответил: «Взгляните, как сливается этот огонь с лучами солнца. Грустно, что я его больше не увижу, но я верю: пройдя сквозь испепеляющее пламя, я сольюсь с солнцем, еще более величественным, чем это. И я молюсь за то время, когда, повинуясь Божественной воле, королева и все ее подданные возвратятся к истинной вере, свидетелем которой—грешным, ничтожным, но непоколебимым—я являюсь». В это мгновенье солнце скрылось за тучами, и кое‑кто в толпе испуганно принял это за дурное предзнаменование. Но едва солнце опять показалось, глумление и насмешки возобновились. Роупер, привязанный, словно медведь, к столбу, весело воскликнул: «Где же ваш огонь? Если вам суждено будет услышать крики, знайте: то кричит не душа, но тело. Я молю у него прощения, я сострадаю своему бедному телу, как, должно быть, распятый Христос сострадал своему. И да осенит пламя славою истинное свидетельство моей веры. Да благословит вас всех Господь». Он затих в молитве. Вспыхнул хворост, толпа ахнула и разразилась проклятьями, в которых потонул редкий детский плач. Сухой хворост прогорел почти мгновенно, пламя лизнуло поленья и коснулось тела Эдварда Роупера. Послышался отчаянный вопль—это загорелась его одежда, за ней—кожа, за ней —плоть. Вскоре сквозь пламя и клубы дыма люди увидели, как его обезображенная, окруженная огненным нимбом голова безжизненно повисла. К счастью, вскоре все было кончено. На глазах у обливающейся потом толпы—жар шел не только от солнца, но и от костра!—обугленное тело и внутренности (и среди них—огромное сердце) рухнули и зашипели, поджариваясь на углях; на глазах у толпы палач раздробил скелет Роупера. Затем все разошлись, кто—по домам, кто—по делам, и те, чьи крики были громче других, брели теперь в глубоком молчании. Возможно, то были первые всходы мучений страстотерпца, свидетеля истинной веры».
Хильер поднял глаза, все еще находясь под впечатлением прочитанного.
— Ни один русский дождь не погасит этого пламени,—сказал Роупер.
— Его казнили в 1558 году?
— Да, ты это прекрасно знаешь. Дождь несколько приуныл, и кулаки барабанили по крыше уже не так неистово.
— И, похоже, казнь была летом?
— Да. Это видно из текста—роза, солнце, пот. Мерзавцы—англичане, летний день и тот испоганили.
— В таком случае ты законченный кретин! Его казнили не при Елизавете I. Она взошла на трон только в ноябре 1558 года. А твоего предка отправила на смерть Мария Кровавая. Роупер, ты полный идиот! Болван безмозглый, твой предок был протестантом!
— Неправда! Этого не может быть.
Роупер был бледен как полотно, глаз дергался, словно заведенный, и снова началось: ик‑ик‑ик…
— Ты называешь себя ученым, а у самого не хватило мозгов проверить факты. По‑видимому, твои предки перешли в католичество сравнительно недавно, и эта история в искаженном, фальсифицированном виде стала семейной легендой. Ну и кретин же ты!
— Врешь! Где… ик‑ик‑ик… доказательства?
— В любом учебнике. Можешь завтра проверить, разумеется, если твои русские дружки не переписали ради тебя историю. Впрочем, не все ли равно, какая королева его казнила, протестантская или католическая? Все равно она была мерзкой, поганой англичанкой, не так ли? Ты по‑прежнему можешь исходить злобой и заправлять ракеты, нацеленные на гадкий, вероломный Запад. Но тем не менее, ты кретин и неуч.
— Но… ик‑ик, но… ик‑ик. Но они утверждают, что католицизм был бы всем хорош, если бы не его религиозное содержание. А протестантство они считают капитализмом. Но не мог же он отдать свою жизнь за капитализм. Что‑то здесь не то. Врут твои учебники истории.
— Пойми, Роупер, твои дружки к каждому подбирают ключик. И к тебе нашли—вот и все. Они были уверены, что среди твоих научных изданий не найдется ни одного исторического справочника. Впрочем, для тебя и сейчас ничего не изменилось, не так ли? Ты по‑прежнему с ослиным упрямством держишься за свои убеждения.
Икота у Роупера неожиданно исчезла, но тик продолжался.
— При желании ты мог бы сказать, что протестантство было первой из всех великих революций,—произнес Роупер.—Надо будет обдумать это на досуге. В какой‑то книге, названия не помню, я читал что‑то подобное. Там было написано, что всеобщий мир и бесклассовое общество могут появиться только в результате агонии предшествующей системы.
— Господи, я бы мог наговорить тебе чего угодно—тезис, антитезис, синтез и прочий марксистский бред. Социализм придет на смену капитализму! На смену католицизму он не придет, уверяю тебя. Так что можешь и дальше тянуть свою лямку. Эдвард Роупер по‑прежнему остается жертвой исторического процесса, который не удалось остановить даже Марии Тюдор! Ладно, Роупер… Оставайся при своих убеждениях. Только не надо говорить мне об интеллектуальной честности и необходимости учета лишь неопровержимых данных. Привело тебя сюда отнюдь не желание сделать мученика из проклятого—и проклятого—Эдварда Роупера. Он явился лишь эмоциональным катализатором. А оказался ты здесь из‑за процесса, который начался с той немецкой шлюхи. Тебе требовалась вера, но ты не смог обрести ее ни в религии, ни в том, что называл своей страной. Все логично. Вполне разделяю твои чувства. И все‑таки, Роупер, тебе придется последовать за мной. Таково мое задание. Последнее, но все же задание. А я всегда гордился тем, что безупречно выполняю задания.
— Браво!—донеслось со стороны двери. Они и не заметили, когда ее приоткрыли.—Я искренне сожалею, но никто ни за кем не последует. Я тоже безупречно выполняю задания.
Хильер хмуро уставился на одетого в белый плащ человека, небрежно, как бы нехотя наставившего на них пистолет с глушителем. Хильеру показалось, что он узнал его, но все‑таки уверенности не было.
— Рист?—изумленно проговорил Хильер.
— Мистер Рист,—усмехнулся вошедший.—Я настаиваю на почтительном обращении. Положение стюарда куда значительней, чем вы предполагаете, мистер Хильер.

5.

— Я принял вас за человека, который несет нам кофе,—укоризненно сказал Роупер.
— Был такой. Когда несешь кофе, трудно уклониться от удара. Боюсь, я стукнул его чуть сильнее, чем требовалось. Обычно считают, что у русских крепкие черепа, но при этом забывают, что Советский Союз населяют не только русские. Должно быть, среди многонационального советского населения встречаются типы со слабыми черепушками. Как бы то ни было, он заснул — возможно, навеки, кто знает? — в окружении восхитительных роз. Алых роз, мистер Роупер.
Рист улыбнулся.
— Откуда вам известно об алой розе? — спросил Роупер.
— У джентльмена по имени Теодореску — мистер Хильер его неплохо знает —имеется ксерокопия вашей автобиографии. Произведение это не отличается большими литературными достоинствами, однако, с фактической точки зрения небезынтересно. Несмотря на страсть мистера Теодореску к коллекционированию фактов, один из них все‑таки ускользнул от его внимания; он так и не узнал, кто я и что делаю на корабле. Прибирая в его каюте, я обнаружил немало интересных вещей. Что же касается вашей автобиографии, мистер Роупер, то я ксерокопировал несколько последних страниц. История мученика с красной розой за пазухой показалась мне весьма трогательной, хотя и не имеющей отношения к моей цели. Целью же было понять причины того, что мне поручено. Меня не устраивает роль бездумного исполнителя. Я всегда хочу знать, почему выбрана именно данная жертва.
— Какая еще автобиография? — спросил Хильер у Роупера.
— Мистер Хильер, я восхищаюсь вами. Любой другой на вашем месте хлопал бы сейчас глазами не в силах произнести ни звука. И точно так же я восхищаюсь мистером Теодореску. Вас обоих не так‑то легко вывести из равновесия. Я полагаю, что следует выразить свое восхищение и мистером Роупером — до того, как он растянется среди алых роз. Подобно вам, мистер Хильер, он держится с большим достоинством под дулом моего пистолета. Кстати, о пистолетах. Мистер Хильер, не сочтите за труд — расстегните ваш ремень и бросьте его на пол.
— А что, если я откажусь?
— В таком случае я буду вынужден нанести довольно болезненное, хотя и не смертельное ранение нашему мистеру Роуперу. Думаю, это было бы не совсем справедливо.
Хильер расстегнул ремень, и тот скользнул на пол. Рист подтянул его ногой и, продолжая переводить пистолет с Хильера на Роупера и обратно, быстро нагнулся, вынул «Tigr» из открытой кобуры и положил его в левый карман плаща. Затем дружелюбно улыбнулся и сказал:
— А почему бы нам, собственно, не присесть? Перед тем как выполнить противное сердцу деяние, субъект деяния имеет право хотя бы на минимум комфорта, и таким же правом обладают объекты.
Хильер сел. Рист сел. Роупер и так сидел. Свободной оставалась только одна койка. Хильер внимательно смотрел на Риста. Голос Риста изменился и вполне подходил для его нынешних бесстрастных оборотов, чем‑то напоминавших манеру Теодореску. Хильеру подумалось, что в разведчике всегда присутствует нечто педельское. Впрочем, аристократизм, из‑за которого сходство Риста и Теодореску еще более усиливалось, отличает речь далеко не каждого педеля. Галстук воспитанника Харроу выглядел теперь довольно убедительно. Риста вполне можно было представить себе распевающим гимны вместе со своим однокашником сэром Уинстоном Черчиллем и размышляющим над тем, зачем он, Черчилль, спас Запад. Во рту у Риста виднелись зубы. Хильер подумал, что никогда еще не встречал вставных зубов, выглядевших столь естественно. Помимо того что они были разной величины, слева, возле верхних коренных, чернела дыра, нижний клык был разъеден кариесом, на верхнем резце поблескивала золотая коронка.
— Похоже, я бросал свои деньги на ветер, — сказал Хильер.
— Они вам все равно не понадобятся там, где вы окажетесь. Или вы верите в загробную жизнь? Я нередко обсуждаю эсхатологические проблемы со своими — эвфемистически выражаясь — пациентами. Большинство из них испытывает страх, иначе бы они так не причитали (а ведь причитают, поверьте, почти что все). Но не может же это быть просто страхом перед потерей жизни — ну, еще несколько кусков семги, ну, часок лишний понежиться на солнышке, ну, еще разок шибанет в нос шампанское, ну, можно попробовать засадить еще какой‑нибудь красотке (хотя, простите, конечно, но здесь вы, кажется, даже перестарались). Наверное, большинству из нас, занимающихся международными интригами, шпионажем, скарлетпимпернелизмом, убийствами за деньги, жизнь представляется чем‑то более глубоким, нежели чредой незатейливых удовольствий (а это наиболее распространенный взгляд на жизнь).
— Я бы не отказался от кофе, — сказал Роупер.
— Искренне сожалею, что оставил вас без причастия перед путешествием. Было бы несправедливо еще и лишать мистера Хильера наслаждения, которое он испытывает от своих омерзительных бразильских сигар. Закуривайте, мистер Хильер, и еще раз продемонстрируйте отсутствие дрожи в руках. Я так не могу: когда я чувствую, что близится момент истины, меня охватывает трепет.
Хильер с благодарностью затянулся. Дождь затих. Хильер ощущал удивительный душевный покой, хотя жалеть ему было о чем (и о ком; главным образом — о Кларе). Если его и убьют, то не сейчас — слишком сладостными были эти мгновения, слишком далекими сделались, наконец, все ею заботы; тянулись секунды, капал мед его жизни, чудное золото чистого бытия. Он взглянул на Риста чуть ли не с нежностью. Ну, конечно же, что‑то произойдет, и все образуется, всегда так было. Сам никогда не умираешь, смерть — удел других, по ней как раз и проходит граница, делающая их «другими».
— Мистер Хильер, не стоит понапрасну уповать на то, что в последнюю минуту вас кто‑нибудь спасет, очень прошу вис расстаться с этими обнадеживающими и, если угодно, безнадежными мыслями. Ни один из трех охранников уже никогда никому не поможет. Научная пирушка в отеле в самом разгаре, они сейчас пляшут гопака и обсуждают, не стоит ли пригласить горничных разделить общее веселье. Насколько я понимаю, доктор Роупер, у них действительно есть чему радоваться?
— Крупнейшее открытие, связанное с «Планом Бета», — промямлил Роупер.—Послушайте, у меня есть полное право знать, что здесь происходит. То же самое,—добавил он после некоторого раздумья, — относится и к мистеру Хильеру.
— Вы правы, это право у вас имеется. Я здесь для того, чтобы убить вас обоих. При этом, хочу подчеркнуть это особо, я лично не имею к вам совершенно никаких претензий. Как уже было сказано, я — агент или, если воспользоваться одним из мифов вашей общей религии, ангел. Ангел смерти. Я убиваю людей за деньги, но меня неизменно интересует, почему (шекспировская деталь, специально для вас) выбор пал именно на данного человека. Это меня весьма интригует. Итак, мистер Роупер, ваша смерть — всего лишь довесок к смерти мистера Хильера. Мое основное задание — это убить мистера Хильера. Заплатили мне не в рублях и не в долларах — в фунтах, надежных, хрустящих фунтах. Они и сейчас при мне. И вы не догадываетесь, мистер Хильер, кто мне заплатил?
— Как я могу догадаться?
— Можете, но не желаете. Это открытие было бы для вас слишком чудовищным. Но близится момент истины, и что делать, если для вас, мистер Хильер, она оказалась горькой. Вас предали те, кому вы отдали всего себя, те, ради кого вы терпели, когда вас уродовали, резали, прижигали. Это ваше S, какая жестокость! Уж я‑то знаю. Я на Соскиса работал. Весь он в этом! Впрочем, за вас, помнится, неплохо отомстили. У меня стало на одного работодателя меньше. Хотя, как сказать, — свято место пусто не бывает. От Грамольда уже поступали заманчивые предложения. Игра продолжается.
Хильер почувствовал, что его начинает подташнивать.
— Вы хотите сказать, что заявку на мою ликвидацию вы получили от моих же коллег?
— Я лично ничего не получал. Заказ был отправлен в наше агентство, в «Панлету». Прекрасное название, не правда ли? И замечательно подходит для рекламы: «Панлета» поглотит ваших врагов!» Изучив данное дело, я не могу сказать, чтобы желание ваших бывших друзей избавиться от вас свидетельствовало об их глупости или неблагодарности. Я даже думаю, что вам был предоставлен шанс спастись. Разумеется, я прочел письмо, которое передал вам после того, как в Венеции вы взошли на борт «Полиольбиона». Я не стал утруждать себя его расшифровкой, но догадаться о содержании не составляло труда. Они просили прощения за то, что должно случиться. Где‑то в Англии крепко спят сейчас несколько джентльменов — сей благородный поступок избавил их от угрызений совести. Вам бы следовало все свое время посвятить расшифровке письма, вы же вместо этого решили, так сказать, кутнуть. Как выясняется, в последний раз. Оказалось, вы были правы, ведь я бы все равно до вас добрался, не здесь, так в другом месте. Вы же напоследок отрезали себе увесистый кусок жизни. И это еще мягко сказано, дьявол меня дери, сэр, — добавил Рист голосом стюарда, после чего снова превратился в выпускника Харроу.
— Так что благодарите судьбу.
— Но я так и не понял причину, — произнес покрытый испариной Хильер.
— А я, кажется, догадался, — сказал Роупер. — Ты слишком много знаешь.
— «Слишком» по сравнению с кем?
— Странно, что вы еще не поняли, — сказал Рист. — По сравнению с человеком, которому могут разрешить выйти в отставку. Мистер Роупер совершенно прав. Мне кажется, что вы уже успели продать Теодореску кое‑какую информацию. Я о деньгах, которыми вы пытались прикрыть свою наготу, — неужели вы считаете, что я поверил в это нелепое пари! Между прочим, щедрые чаевые только подтверждали, что вас мучили угрызения совести. Так что останься вы в живых, непременно продали бы или разболтали еще что‑нибудь. То, что вы получили католическое воспитание, всегда работало против вас. Конечно, вы порвали с церковью, но кто поручится, что, выйдя в отставку, вы не вернетесь в ее лоно? Чем не развлечение на старости лет? Как и мистеру Роуперу, прежние идеалы всегда мешали вам до конца принять те, что пришли им на смену. Вы никогда не были полностью патриотом. Добавьте к этому вашу всем известную чувственность — тоже своего рода эрзац веры, — и вы сами поймете, что имелись более чем веские основания для вашей бесшумной и весьма прискорбной ликвидации. Не так ли, мистер Хильер? Поставьте себя на место британских джентльменов, единственной заботой которых — разумеется, когда они не находятся на площадке для гольфа —является обеспечение безопасности страны.
Хильер выглядел скорее заинтригованным, чем испуганным. Он не скрывал своего восхищения стройностью приведенной Ристом системы доводов.
— Но при чем здесь я? — спросил Роупер.
— Я же уже сказал, что ваша жизнь — всего лишь довесок. По вполне понятным причинам было решено, что лучше, если мистер Хильер найдет свое последнее успокоение на советской территории. Вы, мистер Роупер, никогда не рассматривались иначе, чем предлог для того, чтобы послать сюда мистера Хильера. Понимаю, вам больно это слышать. Но не стройте иллюзий: вы совершенно не нужны Англии, меня уверили в этом на самом высоком уровне.
Несмотря на недавние инвективы в адрес страны, казнившей его предка, Роупер с трудом сдерживал свое негодование.
— Я так не считаю, — сказал он.
— И напрасно. Подумайте сами: пик вашей научной деятельности уже позади. Ученые ведь, как поэты, — рано расцветают, рано увядают. Англии требуются молодые ученые. Избитый детективный сюжет о седом гении, которого тайно переправляют через границу, не имеет ничего общего с действительностью, Да и русским вы нужны скорее как символ. Британия гораздо больше озабочена не тем, как заполучить вас обратно, а как бы переманить на Запад Алексеева.
— Алексеева? Этого сосунка?
— Именно сосунки и требуются, — сказал Рист. Последняя фраза в сочетании с бесстрастностью тона прозвучала в его устах так, словно речь шла о жертвоприношении. Сцена приобретала ритуальный характер. — А что касается моральной оценки вашего бегства, то головы предателя Роупера требует лишь ничтожная кучка парламентских крикунов. Если судить вас за измену, то на страницы газет выплеснется слишком много дерьма. Дерьмо же надо зарывать, а не размазывать.
Роупер побагровел.
— Какое еще дерьмо? — спросил Роупер.
— В детали я не вдавался, — ответил Рист, — но в той части автобиографии, которую я прочел…
— Где этот подонок раздобыл ее? — негодующе воскликнул Роупер. — Этот ваш Тео… как его? Рист пожал плечами.
— По всей видимости, рядом с вами работает двойной агент. Лаборант, уборщица или еще кто‑нибудь. Он продал ксерокопию уже завершенных глав человеку, который продал ее другому человеку, тот продал ее третьему, который, в свою очередь, продал ее мистеру Теодореску. Ведь мистер Теодореску — прорва, втягивающая любую информацию. Что же касается первого машинописного экземпляра или любого из последующих, то они никому не нужны, за исключением разве какого‑нибудь литератора. За что еще могут заплатить, так это за рукопись. Впрочем, исследователю побудительных мотивов людских поступков или историку, изучающему генезис предательства, ваша автобиография покажется небезынтересной. Беда в том, что написать ее может любой, — ничего, помимо известного воображения, для этого не требуется. Кстати, ваш рассказ прервался — не от страха ли? — на пороге действительно любопытных признаний. Меня же интересует, затем вы вообще взялись за перо.
— Мне предложили изложить на бумаге некоторые мои мысли, — пробормотал Роупер. — Я решил попробовать, тем более что сам хотел кое‑что для себя уяснить. Но вы так и не сказали почему…
— Мне кажется, все совершенно ясно. Видите ли, мистер Роупер, мой клиент…
— Послушайте, мне осточертело ваше идиотское «мистер». Я — доктор Роупер, понятно? Доктор, доктор, доктор!
Это напоминало стоический вопль из классической драмы: «Я все еще герцогиня Амальфи!».
— Увы, мистер Роупер, вас лишили докторского звания. Об этом было публично объявлено, но насколько я понимаю, вас просто не поставили в известность. Ученый совет вашего университета объявил, что обнаружены доказательства плагиата.
— Это гнусная ложь!
— Возможно. Но национальные интересы требовали представить вас мошенником и шарлатаном. Британская общественность могла спать спокойно — стоит ли обращать внимание на то, что к русским переметнулся какой‑то проходимец? «Дейли уоркер» не информировала своих читателей о лишении вас докторского звания, и, разумеется, об этом не сообщалось в «Правде». Неудивительно, что вам ничего не известно.
— Мне тоже, — сказал Хильер. — То, что вы говорите, становится все более подозрительным.
— Как вам будет угодно. Но вы, мистер Хильер, перестали поспевать за быстротекущими событиями задолго до того, как подали рапорт об отставке. Ваше чтение ограничивалось строчками меню и родинками на животах у шлюх. Впрочем, это не столь важно. То, что я скажу сейчас, гораздо важнее. Один из министров кабинета был крайне взволнован, услышав во время званого обеда в Олбани о том, что вас, мистер Роупер, собираются насильно вернуть домой. О вашей автобиографии он ничего не знал. Из этого я заключил, что он опасался, как бы во время суда не всплыли компрометирующие его факты. Я догадываюсь, чего он боится. Если бы вы не прервали свою автобиографию, я бы сейчас знал наверняка, какую роль в вашей жизни играла эта важная особа. И все же можно не сомневаться, что, коль скоро дело принимало личный оборот, ему требовалось обезопасить себя от вашего возвращения в Англию. Он и раньше прибегал к услугам «Панлеты». Это было связано с организацией отставки предыдущего правительства. Правительственное большинство в парламенте ограничивалось всего двумя голосами; между тем у одного из депутатов от малозначительного избирательного округа пошаливало сердце. Усилиями «Панлеты» у него началось обострение, и весьма скоро болезнь завершилась безвременной кончиной. Так вот, мистер Роупер, когда вашему недоброжелателю под большим секретом сообщили, что вы вскоре окажетесь в Англии, он снова обратился в «Панлету». Таким образом, оба моих задания никак между собой не связаны и лишь по чистой случайности будут выполнены в одном и том же месте. Агентство «Панлета» дорожит своей репутацией и заботится об удобстве клиентов. К тому же оно берет себе только десять процентов комиссионных, остальное достается исполнителю.
— Значит, вы не собираетесь выполнять второе задание? — повеселев, спросил Роупер. — После того как вы убьете Хильера, он не сможет доставить меня…
Роупер чуть не сказал «домой».
Рист печально покачал головой.
— Нет, так не пойдет.
— Но ведь вам уже заплатили, — сказал Хильер. — Вы сами сказали. Следовательно, можно вообще никого не убивать.
— Я получил только часть денег, — сказал Рист. — К примеру, вы, мистер Хильер, в начале путешествия заплатили мне часть денег и, как я понял, собирались в конце заплатить еще. С моими двумя заданиями — тоже самое. Но перед тем как мне выплатят недостающую сумму — причем это в равной степени касается Департамента Х и мистера Y, — я должен представить доказательства успешного выполнения задания. Обычно я привожу с собой палец…
— Палец?!
— Да. Чтобы проверили отпечаток. Отпечатки пальцев большинства моих пациентов известны. Разведчики, знаменитые ученые и тому подобное — на всех на них заведены досье. Странно: как только на вас заводится досье, к вам начинают относиться, как к потенциальному преступнику. И угроза такого наказания, — он покачал пистолетом, — висит над каждым. Когда вы докурите сигару, мистер Хильер, ястреб устремится вниз.
— Вы могли бы просто отрезать нам пальцы и посчитать, что ваша миссия выполнена, — бесстрастно сказал Роупер, словно речь шла о дереве, которое следует слегка подрезать.
Рист покачал головой еще более печально, чем прежде.
— Подобно хирургу, я всегда доводил операции до конца. А провел я их немало, поверьте. Нет, джентльмены, существуют понятия профессиональной этики и профессиональной чести. Если когда‑нибудь обнаружится, что вы весело разгуливаете по свету — без пальца, но при всем остальном, моей карьере придет конец. К тому же существует Инспектор.
— О, Господи, — простонал Хильер.
— Никто не знает его имени. Не думаю, что кому‑нибудь удавалось его видеть, порой я даже сомневаюсь в самом его существовании. Возможно, это просто персонификация Чести. Но верить в его существование довольно удобно. Нет, джентльмены, вы делаете мне недостойные предложения. — Он вынул из внутреннего кармана изящную, обитую бархатом шкатулку и приоткрыл крышку. — Новенькая, в первый раз пользуюсь. Видите, внутри углубления для двух пальцев. А в старой помещался только один. К тому же она была такая потертая, что просто неприлично пользоваться. Один из моих коллег, человек, надо сказать, с большими претензиями, пользуется коробочкой из‑под сигары, но я нахожу это вульгарным. Шкатулка, которую вы видите, изготовлена специально по моему заказу одним лондонским мастером. Я сказал, что собираюсь хранить в ней ампутированные пальцы, чем его очень рассмешил.
Хильер ничего не мог больше высосать из своей бразильской сигары. В кармане лежало еще пять — жаль, что пропадут.
— Ну что же, — сказал Хильер.
Роупер торопливо грыз ногти, словно не желая, чтобы предмет интереса Риста позорил его, Роупера, пусть даже мертвого.
— Странно, — задумчиво проговорил Рист, снимая оружие с предохранителя. Хильер посмотрел на пистолет: коль скоро интимной близости с ним не избежать, нелишне предварительно хотя бы познакомиться. Это был «Поллок 45». Видно было, что за ним любовно ухаживают. В профессионализме Ристу не откажешь, но у него имелся один существенный недостаток: личный интерес к своим жертвам. Когда‑нибудь он поплатится за это жизнью.
— Странно, — повторил Рист. — Через несколько мгновений вы будете удостоены окончательного ответа. Вера в Бога может оказаться несусветной глупостью или, напротив, полностью подтвердиться. И вашим открытием не смогут воспользоваться ни архиепископ Кентерберийский, ни римский папа. Совершенно секретно! Ящик заперт. Сейф сверхнадежен. Что там — рай Кватроченто или готический ад? Почему бы и нет? Где гарантия, что наш рациональный, асептический мир есть отражение подлинной реальности? Может быть, вечным уделом станет пылающая преисподняя с гадами и гогочущими чертями? В такие моменты я всегда взираю на свои жертвы с благоговением. Им суждено узнать нечто, единственно достойное познания. Не желаете ли вы, джентльмены, прочесть молитву?
— Нет! — отважно воскликнул Роупер. — Я в эти бредни не верю!
— Мистер Хильер?
Хильер старался не думать о Кларе. Пусть в мыслях, но он уже осквернил ее образ. Сквозь туман, клубившийся над бескрайней равниной, мимо Хильера S‑образно шествовали его шлюхи и его жертвы, указывающие на него трехпалыми руками, безгубые, безносые, с огромными блестящими глазами‑светильниками.
— Слова. Не более того, — пробормотал Хильер. Он чувствовал, что покривил душой. Роупер был лучше него.
— Господи, — прошептал Хильер, — прости меня, прими покаяние во всех совершенных мною мерзостях…
— Бредни! Говно церковное! — воскликнул Роупер, по‑видимому, решив, вслед за Китом Марло, погибнуть с проклятьями на устах. — Россказни для кретинов!
— …потому что я заслуживаю Твоего самого страшного наказания, потому что на грехах своих распял я возлюбленного Спасителя Иисуса Христа…
— Чушь! Прекрати молоть вздор! Человек умирает, и на этом все кончается.
— …а более всего за то, что порочат они Твою безмерную благость. Клянусь, что никогда больше, укрепленный Твоей милостью, не согрешу пред Тобою…
— Гарантирую, что клятва будет исполнена, — изрек Рист.
— …я не оскорблю Тебя.
В дверь чуть слышно постучали. У Хильера подпрыгнуло сердце. Сказано ведь кем‑то (отцом Берном?): не старайтесь извлечь из молитвы сиюминутную выгоду. Рист присоединился к потоку роуперовских ругательств (впрочем, без роуперовского энтузиазма), затем сказал:
— Какая обида. Этого я не предвидел.
— Слишком много разговариваете, — сказал Хильер. — В этом ваша беда. Поменьше бы болтали, давно бы уже выполнили задание.
В голосе Хильера звучал неподдельный упрек.
— Третий, — сказал Рист. — Возможно, абсолютно невинный. Жаль. И, кстати, делаю это безвозмездно. Чистая благотворительность.
Продолжая ворчать относительно даровой работы, Рист наставил дуло пистолета на дверь и сказал:
— Войдите.
Дверь отворилась. На пороге стоял мальчишка, закутавшийся от моросящего дождя в большой, взрослый пиджак.
— Зуб даю, что это наш паршивец, мистер Всезнайка, — проговорил Рист, превратившись на мгновение в стюарда. — Мне искренне жаль, сынок, но ничего не поделаешь. Заходи. — Рист сделал приглашающий жест пистолетом. — Как ты нас отыскал?
Хильер строго посмотрел на Алана. Так, наверное, смотрит учитель на чужого ученика, вбежавшего в его класс.
— По дымку от сигары. Почти незаметному. Я вас потерял по дороге, — сказал он, виновато глядя на Хильера.—Заглянул в отель, но там все в стельку пьяные.
— Умничка, — промурлыкал Рист. — Представляю, как порадуется твоя мачеха, узнав, что ты больше не будешь путаться под ногами. Может быть, мне даже имеет смысл намекнуть на скромное вознаграждение.
— Надо же, я тоже обдумывал, как бы от нее избавиться. Похоже, эта страна располагает к убийствам. Но потом я решил, что сначала надо заняться главным. Я ведь знал, что вы такой же стюард, как и я.
— Конечно, конечно. Ты ведь у нас все знаешь, правда? Даже позы, предпочитаемые педерастами.
— А что было делать? Я не видел другого выхода. На свете еще остались мерзавцы, один из них — вы. Кстати, у вас были промахи. Вы мне говорили, что во время войны находились в австралийской тюрьме. А минуту спустя разглагольствовали об армии и о том, как, возвратясь из увольнительной, проходили врачебный осмотр. Я сразу понял, что вам нельзя доверять. Вы же за все требовали деньги.
— Сегодня я работаю бесплатно, — сказал Рист. — Вытащи‑ка руки из‑под своего пиджачка и стань рядом с этой парочкой. Закрой глазки. Прочти свою детскую молитвочку. Ты будешь первым, а потом уже джентльмены. Так сказать, на закуску. Antipasto, как называют это итальянцы, Теодореску бы понравилось. Давай, малыш, мы и так потеряли много времени.
— Нейтрал проклятый! — воскликнул Алан. — Отправляйся туда, где всем вам, нейтралам, место!
Из пиджака вырвалось тусклое пламя, оставив в нем дымящееся отверстие. Что‑то хрустнуло, Рист схватился за запястье, из которого хлестнула кровь. Почти со слезами на глазах он смотрел, как пальцы его выпускают пистолет и тот бесшумно падает на койку. Рука Алана вынырнула из‑под пиджака, в ней дымился «Айкен» с глушителем.
— Получай! — крикнул он, целясь сквозь дым, отдававший копченым беконом.
Лицо Риста сделалось изумленно‑обиженным. Алан целился в нос, но пуля вошла в правый глаз. Глаз выпрыгнул и повис на канатике, что напоминало сюрреалистический кадр. Какое‑то мгновение еще не наполнившаяся кровью глазница зияла пустотой, затем лицо исчезло под кровавым потоком, низвергавшимся на падающее тело. Губы —уже независимо от развороченного мозга — искривились в изумленном вопле. Пальцы левой руки вцепились в край койки, словно крысы, спасающиеся во время кораблекрушения. Тело Риста опускалось грузно, медленно, как будто пытаясь растянуть последние мгновения. Из треснувших брюк послышалось бульканье. Вместо Риста на полу валялся неодушевленный предмет.
— Меня сейчас вырвет, — сказал Алан. — Должно же хоть кого‑то вырвать.
Он стал в угол, словно напроказивший мальчуган. Плечи его подпрыгнули — Алан пытался извергнуть из себя весь современный мир.

6.

Роупера передернуло.
— Все как тогда, — сказал он, задумчиво разглядывая валявшиеся на полу остатки портновских стараний и претензий на принадлежность к Харроу. Хильер понимал, что сейчас вспомнилось Роуперу. — Никогда не переведутся желающие превратить мир в мясорубку. Он говорил не об Алане. На мальчика Роупер поглядывал удивленно и чуть ли не с симпатией.
— Выйди на свежий воздух, — посоветовал Хильер Алану. — Поблагодарить тебя мы еще успеем. Пока что ограничусь простым «спасибо». Выйди, глотни свежего воздуха.
Алан кивнул — улучив момент, между бесплодными спазмами, — и подошел к двери. Бросив курящийся «Айкен» на койку, он вытер руки, будто касался не орудия убийства, а самого убитого. Алан отворил дверь, и они услышали пьяное пение и звон разбиваемых бокалов.
— Нам нельзя терять ни минуты, — сказал Хильер, когда дверь за Аланом закрылась.
— Нам? Что значит «нам»? Я тут ни при чем.
— Неужели? А кто мне голову морочил? Страстотерпец, розы! — а, оказывается, дело совсем в другом. Что это еще за история с министрами? Ладно, и без тебя все выясню. А пока помоги стянуть с него брюки.
— Значит, он выдавал себя за стюарда? — спросил Роупер, не двигаясь с места.—Поди догадайся… Вот так: тебе приветливо улыбаются, прислуживают, перед тобой расшаркиваются, а на самом деле только и ждут, как бы всадить в тебя пулю. Ик‑ик, — это Хильер обнажил левое плечо Риста. — Бррр, — Роупер поморщился, — какого черта… ик‑ик‑ик… ты это делаешь?
— Я выхожу из игры. Все, кончено. Навсегда. — Он вынул из кармана перочинный нож, глубоко воткнул его в безучастное плечо Риста и вырезал букву S. Затем разжег бразильскую сигару — первую из посмертных! — и блаженно затянулся.
— Не оскверняй труп. Requiescat in pace. Он уже за все заплатил.
— Не совсем. — Хильер несколько раз глубоко затянулся, пока на кончике сигары не заалел раскаленный уголек. — Не совсем то, что требуется, но сойдет.
К еще не выветрившемуся запаху копченого бекона приметался еще более сильный мясной аромат.
— Да на кой дьявол… ик‑ик!..
— Вечером, когда мы окажемся в нашей L‑образной каюте, ты сам все поймешь.
— Никуда я не поеду. Какого рожна мне ехать! А ты‑то, ты‑то куда собрался? Хильер промолчал.
— Да, я не подумал… Как‑то не до того было…— Сигара чуть тлела. — Господи, нет… Получается, мы с тобой оба изгнанники. — Он глубоко затянулся и стал по‑дирижерски ритмично выпускать дым.
— Нет, я — дома, — сказал Роупер. — Я живу здесь, в Советском Союзе. Почему это я изгнанник? — Он закашлялся от табачного дыма с привкусом жженого мяса. — А вот тебе действительно не позавидуешь.
Хильер взглянул на себя сверху, с деревянного потолка — вот он, в ворованной советской милицейской форме, выжигающий «S» на трупе с обезображенным лицом; его уже поджидают в Саутгемптоне и в лондонском аэропорту — пальчик‑то по назначению не прибыл.
— Дом там, где пылятся твои вещи, — проговорил Роупер, — где приходится шарить по ящикам в поисках чего‑то нужного, где официант в соседнем кафе здоровается с тобой по имени. И, конечно же, где тебя ждет работа.
— И женщина. Жена или дочь, а то и обе вместе.
— Нет, это я из своей жизни вычеркнул. Я хочу сказать — в том, прежнем смысле. В нашем институте работают симпатичные девчата. Мы иногда устраиваем вечеринки, выпиваем, танцуем. Больше мне ничего не надо.
Хильер закончил прижигание и сдунул обожженные обрезки кожи и волоски. Кряхтя от натуги, он, без помощи со стороны Роупера, с отвращением натянул брюки на Риста и защелкнул подтяжки.
— Плащ пригодится, — сказал Хильер.
— Мало того, что осквернил труп, еще и раздел его. Грязная, однако, у тебя работа, Хильер. Не то что моя.
— Посмотрим‑ка…— Хильер вынул из внутреннего кармана Риста туго набитый бумажник. Он подумал, что, в конце концов, имеет на это право. Фунты, его собственные доллары, рубли. — Гляди: рубли, — показал он Роуперу. — Кстати, не надо надеяться, будто дома ты в безопасности. Откуда у тебя уверенность, что Рист не работал на Советы так же, как работал на ублюдков, которых я называл своими друзьями? Ученый‑перебежчик застрелен в тот день, когда к причалу пришвартован британский корабль. Последнее время ты читаешь Библию. Может быть, они почувствовали, что ты собираешься вернуться в лоно церкви.
— Никогда! Какая чушь!
— Кто может поручиться за будущее? Да просто за завтрашний день? Кто, например, ожидал от меня раскаяния!
— Мне, по крайней мере, было за тебя стыдно, — сказал Роупер.
— Может быть, через пару дней и ты замараешь свое строго научное мировоззрение христианскими сантиментами. Или с формулами под мышкой сбежишь из России, чтобы приложиться к туфле римского папы.
— Послушай, — вскипел Роупер, — подозревать можно кого угодно и в чем угодно. Ты понял? Я ничем не отличаюсь от тех алкашей. Да, с этим приходится мириться, но тоже самое происходит повсюду. И твоя паршивая Англия не исключение. Кстати, то, что он говорил, — Роупер кивнул на Риста — обезображенного, изрезанного, обчищенного, — сущая правда. Когда я еще был в Англии, этот ублюдок по‑настоящему за мной охотился. Здесь он не врал. Что же касается того, что я слишком стар и лишен диплома, то это, конечно, чушь, но про ублюдка он не врал. А теперь я пойду к себе в номер и хорошенько высплюсь. Наверное, придется принять пару таблеток. Я жив, здоров, и это главное.
— Еще немного, и о тебе можно было бы сказать нечто прямо противоположное.
— О тебе тоже. — Роупер улыбнулся, впервые за весь вечер. — Бедняга Хильер. Ну и попал ты в переплет! На вот, держи, может, пригодится. Всех там сразишь одним ударом. — Роупер достал из внутреннего кармана пачку измятых листов, испещренных синими каракулями. — Глава, над которой я сейчас работаю. Но теперь я уже вряд ли продолжу эту затею с мемуарами. Они свою роль выполнили: пока писал, многое для себя уяснил. Не знаю, куда ты направишься, но чтением на дорогу я тебя обеспечил. Кстати, куда ты все‑таки двинешься?
— Сначала в Стамбул, а потом посмотрим. К тому же мне надо там кое с кем увидеться. — Хильер взял рукописи. — Так и норовишь подсунуть мне какое‑нибудь чтиво! Я тоже мог бы дать тебе кое‑что почитать, я ведь привез для тебя письма. Но все это уже из другой жизни. Ладно, нам надо побыстрее сматываться.
— Здорово, что повидались. Столько лет прошло… Знаешь, при желании ты мог бы…— Роупер замялся, — остаться здесь. Думаю, тебе бы нашли применение.
— Нет, все кончено. Я выхожу из игры. Мне разонравилась новейшая история.
— Есть в ней и кое‑что интересное. — Роупер кивнул на потолок. — Скажем, космонавтика. Мы вот‑вот доберемся до Луны.
— До этой пустой позеленевшей сырной головки? Скатертью дорога!
Дверь распахнулась, и вбежал Алан, с лицом, напоминавшим Луну в представлении Хильера.
— Там ползает что‑то хрипучее! Прямо за мной карабкалось.
Роупер схватил с койки «Айкен».
— Твой друг решил удалиться от дел, — сказал он Алану, — так что теперь моя очередь действовать.
Он смело шагнул в ночь, пропитанную ароматами — нет, не новейшей истории, а не обсохших после дождя цветов.
Хильер взглянул на Алана. Еще недавно бесившее его нахальное отродье сейчас вызывало жалость и даже любовь — отсвет другой любви. Может, по‑отцовски обнять его, приголубить?
— Я догадываюсь, что там ползает, — сказал Хильер. — Не бойся. Да, втянул я тебя в историю… Наверное, когда садился на корабль в Саутгемптоне, тебе такое и присниться не могло. Я готов извиниться.
— В голове не укладывается… Просто в голове не укладывается…
Хильер помрачнел, представив себе Теодореску, с вожделением разглядывающего мальчика.
— Ты не устоял перед соблазном этого мира. — Хильера передернуло, когда он вообразил, как похотливо сопящая туша Теодореску покрывает хрупкое юное тело.—Должно быть, тебе ужасно хотелось заполучить этот пистолет.
— Клянусь, я не знал, что он ваш. Я просто собирался ее припугнуть.
— В переполненном обеденном зале?
— Нет, я надеялся улучить момент, когда она останется одна. Все это было так глупо… так глупо… Алан всхлипнул. Хильер обнял его за плечи.
— Я позабочусь о тебе. Теперь я за вас отвечаю. За обоих.
Снаружи послышался голос Роупера. Приговаривая на своем ломаном русском, он, похоже, кого‑то волочил по траве, Хильер поспешил на помощь. Это был недобитый Ристом комитетчик. Его слипшиеся от крови, засохшие волосы напоминали ермолку. К мокрому мундиру прилипло несколько розовых лепестков.
— Escho odin  , — проговорил Роупер тяжело дыша. Морщась от боли, ничего не понимающий комитетчик обводил Их мутным взором. Челюсть у него отвисла. Он напоминал продавца, незаслуженно обвиненного в обмане покупателя. Что касается лица Риста, то оно еще было наполовину узнаваемо. От этой половины следовало избавиться. Может, поручить Роуперу? Хильеру требовался обезображенный до неузнаваемости человек с выжженным тавром. Комитетчика тянуло на пол.
— Бегите, — сказал Роупер. — Я обо всем позабочусь. Да, Верещагину с Васнецовым теперь не позавидуешь! Тоже мне гэбэшники — пьяны в стельку! Ох, и достанется им за эту бойню! А я вас прикрою. В конце концов, англичанин я или нет? Мы им еще покажем!
— Ну, что я говорил! — воскликнул Хильер.—Передо мною снова старина Роупер.
— Минутная слабость. Кто из нас без греха? Тут на симпозиум один тип приехал, так он утверждает, что москвич не стоит и подметки украинца. Ладно, давайте‑ка за дело.
— Я стянул пиджак у человека, спавшего в холле — сказал Алан. — Не могли бы вы его вернуть?
Роупер взял пиджак и достав из его внутреннего кармана несколько старых мятых конвертов.
— Пиджак Врубеля, — усмехнулся Роупер. — Веселенькая будет история. Но на Врубеля мне плевать.
— Надо успеть на трамвай, — сказал Хильер. Его мундир распирало от паспортов и денег. — Надеюсь, после нашего ухода ты все доделаешь…— Жест Хильера означал coup de grace. Роупер, кажется, его понял.
— Будем считать, что этим ты отомстишь и за меня, — добавил Хильер.
Роупер нехотя возвратил Хильеру «Айкен».
— Хорошая штуковина. Но, кажется, ты больше не собираешься ею пользоваться?
— Какой же ты ученый, если полагаешься на то, что тебе кажется? Нет, есть еще одно, последнее, дело. Лично мое.
— Ну что ж, рад был повидаться, — сказал Роупер так, будто Хильер жил где‑то рядом и запросто заглянул вечерком, чтобы по‑соседски разделить возлияния, страхи, угрозы и убийства. — Молодец, — сказал он Алану, словно ребенку, который, тихонько пристроившись в уголке с пирожным и лимонадом, весь вечер никому не мешал, и с улыбкой добавил: — Прощайте.
Хильер и Алан еще не успели спуститься по извилистой тропинке, когда позади раздался еле слышный, приглушенный выстрел. Риста больше не было, был человек с выжженной буквой S. Алан вздрогнул. Хильер, пытаясь улыбнуться, сказал:
— Представь себя героем романа Конрада. Наверное, он бы написал так: «Боже милостивый! — подумал я. — Что за восхитительное приключение! И я, мальчишка, оказался вдруг в гуще событий!»
— Да, — сказал Алан, — действительно, мальчишка. Но быстро превращающийся во взрослого.
Впереди сверкнула искрящаяся трамвайная дуга, и сквозь шорох моря и перекаты гальки Хильер услышал знакомый лязг.
— Боже милостивый! — воскликнул Хильер, но вспомнился ему не Конрад, а тот вечер в Брадкастере, когда они с Роупером бежали после кино к остановке, боясь, что не успеют на последний трамвай. — Только бы успеть!
Запыхавшиеся, они подбежали к остановке и вскочили в отъезжавший трамвай. Однако у Хильера хватило сил застонать, когда он увидел, кто сидит напротив.
— А, снова вы! Наверное, думаете, чего это я ушел так рано с работы. Можете меня подозревать, если хотите, но все знают, что я себя неважно почувствовал. Нечего было мне угрожать! Значит, только и поймали что мальчишку. Конечно, дело нехитрое: притащи ребенка в милицию — сразу расколется.
— Что он там про меня говорит? — испуганно спросил Алан.
— Все нормально, не волнуйся, — ответил Хильер и, повернувшись к русскому, рявкнул: — Molchat  !
— Все, что можете сказать, да? Небось пацану‑то не скажете molchi, наоборот, заставите говорить. Ну и что, про меня ему сказать нечего — я его в первый раз вижу. Надо было по верхам поскрести — директора, мэтра, всю эту банду. Все, молчок, опять разболтался.
Он достал все тот же измятый «Советский спорт» и принялся рассматривать фотографию женской сборной по легкой атлетике. Трамвай выехал на бульвар, и Хильер с Аланом приготовились сходить, повар же проворчал напоследок:
— Samozvanyets  !
— Он вас обозвал? — спросил Алан.
— Да, тем же словом, что и ты тогда в баре. Помнишь, когда обнаружил, что я ничего не смыслю в пишущих машинках. Нет, лучше уж быть нейтралом.
— Перестаньте!
— Так, снимаем фуражку, надеваем плащ. Еще немного — и я уже не самозванец!
По влажному асфальту быстро шли в сторону портовых ворот мальчик и мужчина с непокрытой головой, в сапогах и белом плаще. Тишину, которую нарушало лишь воркование матросов и их подружек, внезапно пронзили крики и натужное тарахтенье старого мотора. С ними поравнялся (и даже умудрился обогнать) переполненный серый автобус, утопавший в клубах дыма.
— Наши, — сказал Алан, поежившись. — Пожрали, значит. И эта сука с ними.
— Коли так, надо опять пробежаться. Она не должна оказаться на корабле раньше нас.
— Почему?
— Потерпи — увидишь, — выдохнул на бегу Хильер. Когда они подбежали к воротам, пассажиры с переполненными желудками уже выходили из автобуса. Кто‑то сказал: «Предупреждал ведь — не ешь столько инжира», — и подал руку спускавшейся даме (не миссис Уолтерс), которой, судя по цвету лица, было изрядно не по себе. От гогочущих туристов несло водкой.
— Вон она, последняя, — сказал Алан. — И кобель белобрысый тут как тут.
Они вклинились в толпу размахивавших паспортами туристов. Хильер никак не мог отдышаться. Скоро все кончится — лицемерие, коварство, предательства; ему уже виделись сад, погожее, чуть подернутое туманной дымкой осеннее солнце, и он сам —откинувшись в кресле, попыхивает мягкой сигарой. Он полез за паспортом и нашёл сразу несколько. Ему захотелось вытащить первый попавшийся, чей бы он ни был — бородатого Иннеса, покойного Риста, samozvants ' a  Джаггера или настоящего, сияющего, выходящего из игры Хильера.
— Ну и отъелись же вы! — воскликнул один из пассажиров и похлопал Хильера по животу, на котором под плащом была спрятана фуражка.
— А какие сапоги! — восхитился другой. — Где раздобыли? Смотри, Алиса, настоящая хромовая кожа.
Все, даже стоявший у ворот пограничник, уставились на сапоги Хильера. Окружающие расступились, чтобы получше рассмотреть экзотический сувенир.
— Не нахожу в них ничего особенного, — сказала дама с болезненным цветом лица.
Хильер юркнул в ворота и показал свой паспорт. Пограничник угрюмо сличил реальность с ее отражением, нехотя кивнул и позволил Хильеру пройти. Они с Аланом немедленно втиснулись в рыгающую толпу, но вынуждены были подчиниться ее неторопливому продвижению в сторону корабля. Им не терпелось поскорее подняться на корабль — подсвеченный, сияющий чистотой, безопасный. Англия! Но Англия теперь уже небезопасна… Дородные мужчины и женщины, отдуваясь, втаскивали по сходням свои плотно набитые черноморской жратвой животы. А где же Клара, почему не встречает, не радуется, что все, наконец, позади? Столпившиеся вдоль борта пассажиры приветственно махали им руками, но Хильер уткнулся носом в карабкавшуюся перед ним жирную спину, словно в благоухающую розу.
— Хорошо отдохнули, сэр? — услышал он, добравшись до конца сходней. Это был напарник Риста. — Еще раз спасибочки за пиво.
— Встретимся в каюте Клары — бросил Хильер Алану и кинулся к ближайшему трапу, ведшему на верхнюю палубу. Пустой корабль, встретивший его гулким эхом, вскоре наполнится толпой, жаждущей получить поскорее что‑нибудь посуше, поохлажденнее, поразбавленнее, чем дары Ярылыка. Он ринулся по мягко подсвеченным и асептически благоухающим коридорам. Вот, наконец, и его коридор. А вот и каюта миссис Уолтерс. На почти не смятой простыне безмятежно храпел С. Р. Полоцкий, тридцати девяти лет, уроженец Керчи, женат, ублюдок. Хильер скинул плащ Риста и перед тем, как снять мундир и снова оказаться в своих брюках и рубашке, вытащил из карманов все, что было его собственным или могло теперь по праву таковым считаться, аккуратно повесил мундир С. Р. Полоцкого на стоявший у койки стул и поставил в ногах сапоги. Так, опять надеваем плащ, набиваем карманы и — быстро к себе. Он осторожно приоткрыл дверь в свою каюту — опасностью не пахнет, зато запах духов, слишком взрослых для юной Клары, еще не выветрился. Он плеснул в стакан остатки «Олд морталити» и осушил его до дна. Жаль, что уже больше не позвать услужливого, хотя и алчного стюарда Риста. Хильер вздрогнул: как легко он низвел живое человеческое существо до его корабельной функции. Это и называется быть нейтралом, то есть скорее машиной, чем кукольными подмостками, где происходит борьба со злом или с добром? Он надел невесомый костюм и тщательно повязал галстук. Хильер собирался к Кларе. Учащенно билось сердце. Уже не от страха.
Но все‑таки, взявшись за ручку ее двери, он со страхом прислушался: какие‑то странные, нечеловеческие завывания, похожие на судорожные рыдания автомата, встречающего хихикающих бездельников у входа в непритязательную «комнату ужасов». Хильер вошел. На койке лежал всхлипывающий Алан. Примостившаяся рядом Клара (волосы спутаны, глаза печальны) утешала брата:
— Ну перестань, перестань, малыш… Все обойдется. Она бросила на Хильера злобно‑отрешенный взгляд и воскликнула:
— Это все из‑за вас. Я вас ненавижу.
Она накинулась на Хильера со своими крошечными кулачками, со своими не по возрасту яркими ноготками — чем не сцена ярости из школьного спектакля! И Хильер мог бы разрыдаться, и Хильер мог бы излить из себя весь скопившийся на душе ужас. Он, однако, схватил ее за руки и сказал:
— Каждый должен пройти через крещение. Вы оба проделали это героически.
Из коридора донесся вопль, столь пронзительный, что Алану оставалось только позавидовать. Женский, грудной, неистовый. Заплаканный Алан испуганно затих, забыв закрыть рот. Все трое молча вслушивались. Бедняга С. Р. Полоцкий, ублюдок. Вскоре на фоне женских криков послышались мужские голоса, два из них звучали официально и корабельно.
— Ну и трус, — сказала Клара, прислушиваясь к протестующим крикам С. Р. Полоцкого, которого, по‑видимому, выставляли из каюты. Кулачки ее разжались,
— Давайте закатим грандиозный ужин, у меня в каюте, — предложил Хильер, — Я сейчас позову… Тьфу, чуть не сказал…
— Наверное, лучше о нем не скажешь, — проговорил Алан. — Некто, которого никто никогда не позовет.

7.

Из мемуаров Роупера

Сложность заключалась в том, что Люси хотелось чувствовать себя хозяйкой. Ей требовался статус жены, но жена у меня уже была — где бы она ни находилась, — и еще одну я заводить не собирался. Мне нравилось, что Люси время от времени делала уборку, стирала, угощала меня чем‑нибудь необычным. Ее экзотические блюда являли собой, как правило, нечто обернутое в виноградные листья, лозу и тому подобное. К сожалению, те полуделовые вечеринки у меня дома (на что он мне теперь?) прекратились, и Люси уже не была всего лишь одной из работающих над статьей о положении науки в обществе. Иногда после службы я пытался улизнуть от Люси, утверждая, что договорился с кем‑то встретиться в городе, но она сразу начинала допытываться, с кем именно. Я не знал, что ответить, поскольку круг моих лондонских знакомых почти целиком состоял из наших общих коллег. Все, чего мне хотелось, это где‑нибудь тихо перекусить и затем, если будет настроение, сходить в кино — но непременно одному.
Однако иногда я брал работу на дом, и тогда она заявляла, что не позволит мне тратить время на приготовление ужина и поэтому пойдет ко мне и все приготовит, а потом просто тихонечко посидит с книжкой. Я чувствовал, что надо быть настороже, не то очень скоро окажусь с ней в постели, а это было мне совершенно ни к чему. По крайней мере, с Люси. Почему? Да, несмотря на худобу, она была весьма привлекательна, однако я привык к иному типу женщин, допускаю даже, что к худшему. Но я постоянно твердил себе: не вина Бригитты в том, что она такая. Не будь рядом другой женщины, мне не пришлось бы постоянно, по контрасту, вспоминать Бригитту. Кое‑что от нее в доме еще осталось, я говорю о фотографиях, но, если бы не Люси, мне не пришлось бы искать утешения в этих напоминаниях о более счастливых временах: Бригитта, словно Лорелея, сидит на прибрежном валуне, Бригитта в пикантно‑декольтированном вечернем платье, скромница Бригитта в обыкновенном платьице. Иногда я брал ее фотографии в постель.
Сложности начались с того дня, когда я позвонил в лабораторию и предупредил, что не приду на работу: у меня заболел живот, и я решил отлежаться с грелкой. Думаю, это была желудочная форма гриппа. Я понимал: того, что должно произойти вечером, мне не избежать, но я чувствовал себя слишком плохо, чтобы думать еще и об этом. Словом, она появилась около пяти (отпросилась пораньше с работы, представляю, как там перемигивались и понимающе кивали) и, как обычно, сразу окунулась в свою стихию: принялась флоренснайтингейлничать по дому, почему‑то не снимая белого лабораторного халата. Дала мне молока с содой, две грелки (одной из них пользовалась Бригитта, которая ухитрилась отомстить мне даже на расстоянии: грелка потекла и пришлось ее убрать), «отерла бледное чело». Сказала, что не может оставить меня ночью одного, к тому же все равно зашла бы утром проведать, поэтому остается у меня, в гостевой комнате. Я, разумеется, был ей благодарен, но понимал: расплаты избежать не удастся.
Она наступила три дня спустя. Я чувствовал себя значительно лучше и подумывал, что пора бы уже подниматься. Люси была против, она сказала, что если я буду себя прилично чувствовать, когда она придет с работы, то, возможно, мне будет разрешено встать с постели. Дело было в конце ноября, день выдался холодным, и Люси возвратилась совершенно продрогшая. Наверное, мне не следовало предлагать грелку, но я сказал, что мне сна уже ни к чему, и предупредил Люси, чтобы не взяла по ошибке ту, что течет. Но именно ее она и взяла (по ошибке ли? — сомневаюсь) и ночью пришла ко мне в комнату, заявив, что не может уснуть в мокрой постели. Так мы и легли. Рядышком, она — тут, я — тут, словно на шезлонгах, зажатые другими, загорающими на палубе. Вскоре она пожаловалась, что никак не может согреться, и придвинулась ближе. Я сказал, что она рискует заразиться. Она ответила, что есть вещи поважнее. Все началось еще до того, как я успел понять, что происходит. Я хорошенько пропотел, что, как полагаю, приблизило окончательное выздоровление. А потел я долго, поскольку, как ни старался, никак не мог достичь желаемого результата. Я чувствовал себя актером на сцене. Свет уличного фонаря падал на мою школьную фотографию, я смутно различал отца Берна, Хильера, Перейру и всех прочих. Думаю, через час представление стало их утомлять. По крайней мере, моя роль. Ей‑то все это нравилось, она безостановочно подвывала «о‑о‑милый‑о‑я‑не‑подозревала‑что‑такое‑возможно‑не‑останавливайся». Она была в восторге, но я ощущал себя лишним. Я пытался вообразить на месте Люси кого‑то другого: пышногрудую, пахнущую кухней и ушной серой секретаршу, всегда приходившую в одном и том же черном свитере; певицу‑мулатку, выступавшую по телевизору в платье с таким вырезом, что оператор без труда создавал впечатление полной наготы; толстозадую кассиршу из соседнего супермаркета. Я старательно пытался не думать о Бригитте, но не выдержал и — сработало. Наконец‑то! Она громко вскрикнула, потом спросила: милый, тебе было так же хорошо, как и мне?
В какой‑то книжке о сексе сказано, что тягчайший грех, который может совершить мужчина в отношении женщины, — это заниматься любовью, представляя на се месте другую. Странно. Кто, кроме тебя самого, может знать об этом? Разумеется, если не впутывать в это дело Бога. О чем действительно следовало сказать, так это о реально существующей опасности спутать имена, назвать имя другой, воображаемой. Но с Люси я этого не боялся. Она мне даже сочувствовала: бедный мой, представляю, как ты ее любил, как тебе было больно. И добавляла: ничего, когда мы будем по‑настоящему вместе, ты поймешь, что такого счастья она тебе дать не могла. И я никогда тебя не брошу (Люси имела в виду «когда мы поженимся»). Ведь мы и так уже почти женаты, правда, милый? Конечно, я еще не миссис Роупер, но… у нее даже обручальное кольцо имелось (досталось от покойной матери, так она утверждала), и она собиралась носить его в качестве стимулятора в постели, по‑видимому полагая, что замужние женщины носят его именно с этой целью.
Но потеснить Бригитту ей не удалось. Наоборот, из‑за Люси я вспоминал Бригитту все чаще. Каждую ночь. Люси же постепенно перенесла ко мне всю свою одежду и прочнее барахло. Вскоре она и вовсе переехала. Но ведь я ни разу не просил ее селиться у меня или делить со мной постель, правда? Она сделала это по своей воле. Однако не мог же я ее выгнать! Как‑то раз она сказала, что в Институте ходят всякие разговоры и пора бы мне подумать о разводе. Я ушел и напился. К этому времени я вообще‑то бросил пить. Когда Бригитта меня оставила, я стал понемногу прикладываться к бутылке, но Люси это быстро прекратила. На наших вечеринках всем подавалось пиво, мне же — лимонад. Так что для Люси было большой неожиданностью, когда, после закрытия последней пивной, покачиваясь и воняя пивом (пять по поллитра) и виски (пять двойных шотландского и две ирландского — в память об отце Берне), я притащился домой. Почему я вспомнил отца Берна? Возможно, из‑за «дьявольской похоти». Возможно, из‑за тоски по дому, которого, в сущности, не было. Как бы то ни было, когда я, натыкаясь на вещи, ввалился в прихожую, Люси была потрясена. Я вмазался в столик, на котором стояла коричневая фруктовая ваза. В ней вместо фруктов приютился голубой фарфоровый кот. Столик я перевернул, и котикова голова покатилась по полу. Люси разрыдалась и запричитала, что котик достался ей от матери. На что я сказал, что никто не просил тащить его в мой дом, более того, ее тоже никто не приглашал в мой дом, и Люси заголосила еще громче. Она не заявила, что немедленно собирает вещи и уходит, нет, она лишь сказала, что будет лучше, если я лягу сегодня в гостевой комнате, и что завтра, она надеется, меня ждет жуткое похмелье. Так и оказалось.
Отныне я старался не проводить вечера дома. Проклятье! В конце концов, это мой дом (или, по крайней мере, обиталище), мне за него еще платить и платить! Но выгнать Люси я тоже не мог, поскольку (так она считала) воспользовался ею и позволил возлагать на себя определенные надежды, до сих пор, кстати, не осуществившиеся. Вдобавок регулярно совершаемый мною в постели тягчайший грех, на который только способен мужчина, рождал во мне — несмотря на очевидную абсурдность подобных рассуждений — чувство вины в отношении Люси. Для меня она сделалась чем‑то вроде поджарой Бригитты, впрочем, моим оправданием могло бы служить то, что инициатором наших ночных бдений неизменно являлась Люси. Поэтому, имея все основания обвинять Люси во вторжении, выгнать ее я не мог. Но жениться на ней — нет уж! У меня была жена. И каждый вечер я отправлялся на ее поиски.
Начал я с Сохо. К этому времени уже действовал закон, запрещавший проституткам открыто фланировать по центральным улицам с собачками на поводке или прогуливаться с расстегнутой сумочкой, поджидая, пока какой‑нибудь мужчина, заметив это, подойдет ближе. И хотя законы эти выполнялись не слишком строго, проституток стало значительно меньше. Не сравнить с тем, сколько их было во время войны, когда общество прислушивалось к предпринятым либералами социологическим исследованиям, из коих следовало, что никакой другой работы эти несчастные найти не сумели. Теперь женщины, как правило, приманивали клиентов из парадных и окон или, неожиданно появляясь из темноты, спрашивали: «Красавчик, по‑быстрому хочешь?» Я прочесал весь Сохо — Фрит‑стрит, Грик‑стрит, Уордор‑стрит, Олд Комптон‑стрит, Дин‑стрит, — но Бригитты нигде не было. На какие только объявления не натыкался я в полутемных книжных магазинах и табачных лавках: «Фифи тебя облагородит (кожа высшего качества)», «Ивонна. Позирую для художников и фотографов (40, 24, 38)», «Испанская специалистка по анальному спринцеванию». Ничего, что могло бы навести на след Бригитты (скажем, «Фройляйн демонстрирует немецкие новинки»), не попадалось. Как‑то в пивной мне встретился человек, у которого имелся «Дамский справочник», брошюра со всеми телефонами и фотографиями, но и в ней следов Бригитты не обнаружилось. Я даже зашел в полицейский участок и сказал, что разыскиваю жену‑немку, которая по неискушенности могла позволить втянуть себя в пьянство и проституцию, однако к моим словам отнеслись с большим недоверием.
Как обычно и бывает, я отыскал Бригитту совершенно случайно. Однажды вечером я отправился в кинотеатр на Бейкер‑стрит (даже не поинтересовавшись, что гам идет, настолько мне все обрыдло), а после зашел пропустить стаканчик виски в бар на Бландфорд‑стрит. Спустя некоторое время туда зашла женщина — хорошо одетая, хорошо накрашенная, с хорошим выговором. Она источала искусственный аромат розовых садов, в голосе у нее была хрипотца, как у Марлен Дитрих. Фред, бутылку джина и сорок сигарет, сказала она хозяину. Сию секунду, душечка, отозвался тот почему‑то по‑ирландски. Она зашелестела пятифунтовыми банкнотами, которыми была набита ее сумочка. Я недоумевал по поводу ответа хозяина, и вдруг до меня дошло: для английского уха акцент Бригитты звучит как ирландский. Я смотрел на нее в упор, но узнала она меня не сразу (или долго делала вид, что не узнает). Ничего, теперь‑то она от меня не уйдет! Бригитта быстро направилась к дверям, я бросился следом. Оставь меня, иначе я позову полицию, сказала она. Нашла чем угрожать! Я ответил: боюсь, в полицию ты обратишься в последнюю очередь. К тому же, насколько мне известно, не существует закона, запрещающего мужу разговаривать с собственной женой. Она сказала, чтобы я выкинул это из головы и поскорее дал ей развод; я ответил, что теперь, узнав ее адрес (она смирилась с тем, что я следовал за ней до дома), я мог бы это сделать, в противном случае пришлось бы ждать, когда пройдут три года с того дня, как мы разъехались, однако, добавил я, как только мы разведемся, ее немедленно вышлют из страны как нежелательную, ненатурализованную иностранку. Не вышлют, бросила она сухо.
Войдя в квартиру, я понял, что деньги у Бригитты имеются. Центральное отопление, в углу бар с вращающимися стульями, подушечки, на стенах эротические картинки (видно, что нацистских времен). На кухне гудел холодильник, из открытой ванны доносились ароматы шампуней, в спальне царил полумрак, виднелась большая кровать с наброшенным на нее шелковым покрывалом. Выпьешь? — спросила она. Сегодня я выходная и собираюсь пораньше лечь. Так что нет, выкладывай, что тебе надо, и ступай.
Наверное, она думала, что я хочу спросить, куда подевался запасной ключ от входной двери нашего дома. При мысли о нашем доме я почувствовал, что к глазам подкатывают слезы. Я хочу тебя, сказал я. Возьми мой телефон, можешь иногда пользоваться, ответила она. Нет! Нет! Я хочу, чтобы ты вернулась! Она улыбнулась;
Warum? Одного этого немецкого слова, неожиданно прозвучавшего на фоне ее прекрасного английского, хватило, чтобы окунуть меня в прошлое. Я расплакался. Перестань, сказала она. Прошлого не вернешь. Я хочу жить так, как живу. Я не хочу ходить по магазинам и домохозяйничать. У меня появились влиятельные друзья. Я стала леди. Ты стала шлюхой, сказал я (на обоих языках это слово звучит почти одинаково). Поняла? Проституткой. Это не одно и то же, сказала она. Когда же ты повзрослеешь и трезво взглянешь на мир! — добавила Бригитта. Кроме того, сказал я, у меня имеются определенные супружеские права. Я требую их уважения. Грязная свинья! — воскликнула она. Такой мерзости мне еще никто не говорил! Выметайся отсюда! (Она окатила меня ушатом немецких ругательств.) Если тебе нужна баба, сказала она, так их по Лондону тысячи болтаются. Некоторые даже, несмотря на запрет, прогуливаются с собачками. А ко мне не приставай. Никогда не приставай! Никогда! Я чувствовал себя оплеванным, но злобы к Бригитте не испытывал. К тому же я предвкушал, как ночью овладею Бригиттой, а она об этом даже не узнает. И все‑таки меня бесило, что с нею может переспать любой мужчина, кроме меня — мужа. Я старался сохранять внешнее спокойствие и учтивость, хотя внутри все клокотало. Заметив на диване ее расстегнутую сумочку, я сказал: дай выпить, и я уйду. Чего‑нибудь похолоднее. Может, в холодильнике найдется пиво. Когда‑то у нас всегда было пиво в холодильнике. Хорошо, сказала она, пойди налей себе и убирайся. Бригитта, сказал я, мне хочется получить его из твоих рук, в память о нашем прошлом, не отказывай мне в этом. Пожалуйста. Больше я ничего не прошу. Она пожала плечами, сказала «ладно» и отправилась на кухню. Я знал, что ключи у нее в сумочке. Переложить их в карман не составило труда. Я залпом выпил принесенное Бригиттой пиво. Как свинья пьешь! И ешь так же, сказала она. Я только усмехнулся. Прощальный поцелуй? В память о прошлом. Но она не позволила мне — мужу! — даже этого. Уходя, я сказал: Прощай, моя милая Бригитта. Береги себя. Кажется, ее удивила легкость, с которой удалось меня выпроводить. Я вышел на улицу и не сводил глаз с окон гостиной, пока они не погасли. Затем я отправился домой. На столе меня ждал прекрасный горячий ужин.
Отныне каждый вечер я проделывал одно и то же: прогуливаясь по ее улице, я наблюдал за теми, кто к ней заходил. Судя по автомобилям, клиенты у нее были не бедные. Однажды я вызвал подозрение у полицейского, но, к счастью, сразу нашелся: все в порядке, приятель; такая уж работа у частного детектива, ничего не поделаешь. Удостоверение он у меня попросить не догадался. Удовольствие, которое я испытывал, следовало бы классифицировать как мазохистское. Раньше мне казалось, что такое невозможно, но теперь я убедился в обратном. На голове я чувствовал не шекспировские рога, а терновые колючки. Но зайти я все никак не решался. Так проходили недели. Люси я сказал, что собираю доказательства для начала бракоразводного процесса, и это наполняло меня ощущением праведника, подвергающего себя утонченным истязаниям. Когда я возвращался домой, она приговаривала: бедняжка, выпей перед сном чего‑нибудь горяченького.
Однажды, как обычно прогуливаясь под ее окнами, я увидел, что к дому подъехала скромная машина, из которой, воровато озираясь, выскочил какой‑то человек и быстро взлетел по лестнице. Вскоре его профиль показался в освещенном окне гостиной. Где‑то я видел это лицо но где? Какая‑то знаменитость. Политик? Актер? Проповедник? Может, телекомментатор? Да‑да, это уже ближе… Я вспомнил, как однажды мы с Люси сидели перед телевизором и ели с колен горячий суп (я хочу сказать из тарелок, поставленных на колени), заедая хрустящими хлебцами, а этот тип проникновенно вещал с телеэкрана. Что‑то связанное одновременно с политикой и телевидением. Агитировал, что ли, за кого‑то? Часа через полтора я увидел, как он спускается, пряча за пазуху бумажник. Выглядел он так же воровато, но уже с оттенком самодовольства. Было как раз время окончания вечерних спектаклей, и по улице в сторону Бейкер‑стрит спешили такси. Незнакомец еще не сел в свою машину, а я уже остановил такси. Шофер спросил: куда, дружище? (или «куда, приятель?»), и я, стараясь не улыбнуться, сказал: следуйте за той машиной. Она сейчас поедет. Какого хрена тогда она стоит, пусть трогается! Потом добавил: серьезно, что ли, приятель? (или‑дружище). Ты, наверное, телик много смотришь. Тем не менее он сделал все, как я просил. Следовать за машиной незнакомца оказалось не просто: между нами постоянно кто‑нибудь вклинивался, но в итоге мы оказались где‑то неподалеку от Марбл‑Арч, и его машина затормозила у большого многоквартирного дома. Не привлекая к себе внимания, мы остановились на противоположной стороне улицы. Приехали. Что сидите? Догоняйте! И поменьше крови, ладно? Я расплатился, и таксист уехал. Выждав некоторое время, я подошел к подъезду, в котором скрылся незнакомец. Как я и предполагал, в холле меня встретил швейцар. Простите, сказал я, это не мистер Барнаби только что зашел? Он подозрительно взглянул на меня и спросил: а вам‑то что за дело, приятель? (Вокруг одни «приятели» — пародия на дружелюбие в государстве натужного равенства) Я вам не приятель, мое имя доктор Роупер. Простите, доктор, сказал швейцар. Нет, это был не Барни — или как вы сказали? — а мистер Корнпит‑Феррерз собственной персоной. Настоящий джентльмен. Швейцар пропел дифирамбы восхитительным речам, с которыми тот выступает по телевизору и в палате общин (впрочем, откуда ему, навряд ли посещающему галерею для публики, это знать?). Не преминул он вспомнить и о его щедрости, о неизменной готовности расплатиться полукроной за малейшую услугу. Вот сейчас, к примеру, попросил меня поставить в гараж машину его жены. Он на ней только что приехал, хотя обычно разъезжает на собственном роскошном «бентли». Дав на чай — то ли полкроны, то ли десять шиллингов, — я спросил: так, значит, он женат? Спасибо, сэр. Сэр доктор. Да, у него чудесная жена. И трое детишек, чудесных детишек. Кобель блудливый. Но по крайней мере, теперь стало ясно, как мне вернуть Бригитту. В следующий раз я предстану перед ними — так же, как сделал это когда‑то с мордоворотом Вурцелем. Впрочем, не совсем так — тогда я поступил не по‑мужски и прибегнул к помощи Хильера.
Всю следующую неделю я караулил его у дома Бригитты, но он ни разу не появился, вероятно, допоздна засиживаясь в палате общин. Зато как‑то вечером у дома остановилась чья‑то машина, и из нее вылез человек, как две капли воды похожий на другого мерзавца — «Западно‑германского дьявола». Он гаркнул водителю что‑то идиотское, вроде Кегl, на что тот, перед тем как отъехать, ответил чем‑то вроде Sei gut. На этот раз, выждав приличное — слово, впрочем, вряд ли здесь уместное — время, я решил подняться. Я весь горел: прошлое возвращалось — первой червоточиной в яблоке. Добравшись до ее двери, я остановился и, стараясь не шуметь, перевел дыхание. Вдруг я услышал, что они что‑то деловито обсуждают по‑немецки. Это меня удивило. Я, конечно, предполагал услышать нечто другое, серьезный разговор можно было отложить до встречи совсем иного рода. Я прислушался. Несколько раз до меня донеслось название «Эберсвальде». Эберсвальде? Это же в Восточной Германии. Бригитта пару раз говорила мне о каком‑то противном, ненавистном ей родственнике, жившем в Эберсвальде. Несмотря на все свои старания, я мало что понял из их разговора. Быстрая немецкая речь была мне не по зубам, хоть я и состоял в браке с женщиной, которая в минуты страсти и крайнего раздражения переходила на немецкий. Мне почудилось, что Бригитта тихонько всхлипнула. Неужели эберсвальдский родственник и впрямь такой противный? А может, там появился новый родственник —отнюдь не противный? Единственное другое слово, которое я явственно различал, было еще одно имя собственное — Мария. Они повторили его несколько раз. Бригитта, помнится, рассказывала мне о своей племяннице Марии (совсем не противной). И тут она громко воскликнула: но я ничего не знаю! Не успела еще! На что мужской голос тихо возразил: значит, узнаешь. Все узнаешь, если постараешься. Потом добавил: Ich gehe. Он еще не открыл дверь, как я был внизу и припустил по улице, стараясь отойти подальше от дома.
Что это значило? Непонятно. Возможно, ничего особенного. Но в меня, как и в остальных моих сограждан, крепко вбили понятие «национальная безопасность», и я не мог отогнать от себя мысль, что в нашем свободном Лондоне немецкая проститутка (ужас! — так назвать Бригитту), имеющая родственников в Восточной Германии, представляет собой прекрасный объект для предложений и угроз Другой Стороны. Не то чтобы меня это слишком беспокоило. Ведь мы, ученые социалистической ориентации, как раз работали над благородным проектом международного научного сотрудничества и рассматривали все научные исследования как единое целое, полагая, что все ответы на все вопросы должны быть доступны всем. Войну следовало поставить вне закона, и мы составляли авангард тех, кто за это боролся, поскольку сознавали огромную ответственность ученого, наделенного устрашающим могуществом.
С помощью справочника «Кто есть кто» я обнаружил, что мистер Корнпит‑Феррерз является министром без портфеля. Точнее, являлся им три правительства назад. Его нынешний пост я не знал и знать не желал. Он принадлежал — и, возможно, принадлежит до сих пор — к тем, кто пользуется большим уважением, причем не только со стороны своего швейцара, заседает в Комиссиях и Комитетах, включая и тот, который что‑то там решал по поводу религиозных телепрограмм для подростков. Лицемер. Но как бы то ни было, скоро я перед ними предстану — день Противостояния надвигался. И все‑таки мне пришлось прождать еще три недели, на протяжении которых Бригитта, несчастная испорченная девочка, приняла немало посетителей, и все они были одеты с
иголочки. В ту ночь, когда это произошло, лил дождь, и я уже собрался уходить. Но тут к дому подкатила столь памятная мне машина, из которой выглянуло столь памятное мне лицо (теперь уже не анонимное!) и настороженно, как и в прошлый раз, оглядело мокрую улицу. Корнпит‑Феррерз вошел, я последовал за ним пятью минутами позже. Сердце колотилось как бешеное, я с трудом дышал и не был уверен, что смогу говорить. Решительно повернув ключ в замке, я переступил порог. Гостиная оказалась пустой, зато я услышал, как в спальне возятся на шуршащих простынях и с отвратительным наслаждением посапывают. Оказалось, я могу говорить, могу даже кричать. Ну‑ка, вы оба, вылезайте оттуда! — гаркнул я. Ублюдки похотливые. Одновременно я проверил содержимое внутреннего кармана, на всякий случай, желая убедиться, на месте ли все, что я взял с собой. Наступила напряженная тишина, потом послышалось перешептывание, но тут я снова крикнул: политикан двуличный, выходи! Выходи и ты, которую у меня язык не поворачивается назвать женой. Они показались в дверях. Она запахивала пеньюар, он — уже в брюках и рубашке — приглаживал волосы. А я‑то гадала, куда подевался второй ключ, сказала она. Так, давай выкладывай быстро, что тебе надо. Ему надо, чтобы его хорошим пинком под задницу спустили с лестницы, сказал Корнпит‑Феррерз. Кто он такой? Твой сутенер? Мне, между прочим, никогда не приходило в голову, что и такой человек, точнее недочеловек, может быть в окружении Бригитты. Меня слегка повело, и одновременно я почувствовал прилив злобы и обиды. Мистер Корнпит‑Феррерз, я муж этой женщины, сказал я. Ах, даже имя мое известно?—сказал он. Прискорбно. Привлечем его за нарушение неприкосновенности жилища, добавил он, обращаясь к Бригитте. Звони в полицию. А, не хотите! (это уже ко мне). Вам такой поворот дела, похоже, не нравится. Эта женщина — моя жена, сказал я. Бригитта Роупер. Вот (я достал из кармана документы) наше брачное свидетельство. А вот (я снова полез в карман) наш общий паспорт. Фотографии не оставляют никаких сомнений.
Он не стал требовать их для тщательного изучения. Опустившись на канапе, он достал сигарету из эмалевого портсигара Бригитты. В таком случае определимся сказал он. Чего вы добиваетесь? Денег? Развода? Я отрицательно покачал головой и сказал: Нет, все, что я хочу, это вернуть свою жену. Бригитта вспыхнула: я к тебе не вернусь, что бы ты, мерзавец поганый, ни делал! Никогда, никогда, никогда! Слышите, что говорит леди?—спросил Корнпит‑Феррерз. Вряд ли я сумею помочь вам вернуть ее. Я, между прочим, ничего этого не знал. Так что приношу свои извинения. Вышло недоразумение. А если выяснится, что ее посещают восточногерманские агенты?—спросил я.
Бригитта побледнела; ага, значит, я не ошибся! Я хочу сказать, произнес я, что ее следует депортировать. Насколько я понимаю, отношения с министром внутренних дел у вас вполне дружеские?
Корнпит‑Феррерз воскликнул: а при чем тут это, черт возьми! (он с трудом держал себя в руках). Теперь все зависит от Бригитты, сказал я. Мне бы ничего не стоило надавить на вас, чтобы добиться ее депортации. Но если она ко мне вернется, не обязательно сегодня — я сейчас живу не один — а, скажем, на днях, то будем считать, что данного инцидента не было. И я вас никогда не видел. Я сам выполняю ответственную работу и совершенно не собираюсь дискредитировать лицо, занимающее важный пост. Слишком рискованно. До шантажа я тоже не унижусь. Конечно, если меня к этому не принудят. Значит, ваши требования состоят именно в этом? — спросил Корнпит‑Феррерз. Я подтвердил. Нельзя сказать, чтобы мои слова не произвели на него впечатления. Что ж, обратился он к Бригитте, то, что он говорит, не лишено смысла. Может, стоит вернуться? Никогда, сказала она. А если ты попытаешься вышвырнуть меня из страны, я расскажу, что ты приходил сюда. И твоей жене расскажу, и премьер‑министру. Не так все просто, сказал он. Свидетелей‑то нет. Свидетель перед тобой! Мой муж. (Услышав это, я просиял, как последний идиот.) И еще один есть, добавила она. Он неоднократно видел, как ты приходил сюда. Мы с Корнпит‑Феррерзом почувствовали, что она, похоже, говорит правду. Вообще‑то ни к чему принимать поспешные решения, сказал он. Думаю, нам с вами (это он мне) сейчас лучше удалиться. Мы могли бы где‑нибудь посидеть, выпить. А малышка Бриджит пусть все обдумает. Должен сказать (это все он говорил), что вы человек великодушный. Просто восхищаюсь вами. Наверное, это и есть любовь. Благодарю, но пить я не буду, сказал я. Меня мгновенно вытошнит. Если кто‑то из вас захочет со мной связаться, найти меня не составит труда.
С этим я и вышел. Но, еще не сделав первого шага по лестнице, я решил вернуться, снова открыл дверь и срывающимся, полным отвращения голосом произнес: Господи, Боже мой, ну и в мерзкую же историю вы оба вляпались!
После чего я действительно ушел. В ту ночь Люси не могла нарадоваться на мое прекрасное настроение и уже не сомневалась (бедняжка!), что ждать осталось недолго.
То, что затем произошло, явилось для меня полной неожиданностью. Как‑то утром я получил по почте довольно грязный конверт. Мое имя и адрес были аккуратно отпечатаны, отчего неопрятный вид конверта казался еще более странным. В конверте лежали десять банкнот по одному фунту. Там же была отпечатанная на машинке записка: «Прости, что так долго не удавалось отдать долг». Подписана записка была машинописным инициалом «С». Напрасно я морщил лоб, силясь припомнить, кому одалживал десять фунтов. Когда Люси, накрывая на стол, спросила, что случилось, я ей все рассказал и показал записку.
Она сказала: на голову доппаек свалился, чего хмуриться! (Ее отец был солдатом.) Ты же вечно все забываешь. Мы съели кукурузные хлопья. Конверт и записку я выбросил, а деньги положил в кошелек. В тот же вечер на пороге появились двое в плащах. Сэр, можно вас на пару слов? — сказали они. Я сразу почувствовал, что это из полиции. Миссис Роупер? — спросили они, завидев Люси. Подруга. Мисс Батлер, сказал я. Ах, ну да, конечно, пробормотал тот, что постарше, и они прошли в комнату. Миссис Роупер здесь больше не живет, не так ли? Я ведь не ошибаюсь, сэр? Затем, обращаясь к Люси: мисс, если не возражаете, мы бы хотели поговорить с мистером Роупером наедине. Люси явно взволнованна. Будьте добры, мисс, сказали они. Люси поднялась наверх. У нее не было права ни задавать вопросы, ни спорить, ни жаловаться.
Итак, приступим, сказал старший по званию. Не могли бы мы, сэр, взглянуть на имеющиеся у вас при себе деньги? Я имею в виду банкноты. А, наверное, речь идет об этих десяти фунтах? — спросил я. Совершенно верно, сэр, о десяти фунтах. Мы б хотели увидеть эти десять фунтов. Я предъявил все свои деньги. Младший офицер достал лист бумаги, исписанный какими‑то цифрами. Они сличили номера моих банкнот со своим списком. Так, закивали они, так, так. Видите ли, сэр, проговорил старший, жить на средства распутной женщины — весьма серьезное преступление. Я не мог вымолвить ни слова. Наконец, я произнес: какая чушь. Какая дикая чушь. Я получил эти деньги по почте сегодня утром. В самом деле, сэр? — лениво осведомился младший. Надеюсь, вы не станете отрицать, что не так давно несколько раз посещали с определенной целью живущую отдельно от вас миссис Роупер, которая, как известно, занимается проституцией. Я этого не отрицал. Но эти деньги…— начал я. Да, именно эти деньги, сэр. Миссис Роупер взяла их из банка три дня назад. Это все подстроено, сказал я. Против меня фабрикуют дело. С вашего позволения, мы возьмем банкноты с собой, проговорил старший. О дальнейшем ходе дела вас известят.
Они поднялись, собираясь уйти. Значит, вы не предъявляете мне официального обвинения? — спросил я. Мы на это не уполномочены, сказал младший. Но через день‑другой вам все сообщат.
Я начал что‑то торопливо объяснять. Я даже позвал Люси, я кричал на них, но полицейские лишь улыбнулись и, выходя за порог, приподняли шляпы (которые на протяжении всего разговора так и не удосужились снять).
В течение нескольких следующих дней я почти не мог работать. Когда, наконец, пришла повестка, я ей даже обрадовался. Невысокий дом, куда меня вызывали, располагался неподалеку от Гоулдхоук‑роуд. Дверь открыл Корнпит‑Феррерз. Рядом с ним стоял человек, судя по виду — иностранец, говоривший, как я вскоре убедился, с акцентом, похожим на славянский. У меня создалось впечатление, что этот неопрятный, скудно обставленный дом принадлежал именно ему. Вместе с тем сам он выглядел ухоженным и одет был вполне респектабельно. Корнпит‑Феррерз являл собою саму учтивость.
Насколько мне известно, начал он, вы и несколько ваших коллег работаете над небольшим полемическим сочинением, призывающим к международному сотрудничеству в науке. Я промолчал. Мне кажется, продолжал он, вам предоставляется шанс сделать нечто большее, чем просто разговаривать на эту тему или сочинять какие‑то статьи. К чему вы клоните? — спросил я. Да, кстати, это мистер… (имя я не расслышал; так я его и не узнал). Наверное, нет нужды уточнять, в каком посольстве он работает. Он позаботится обо всех формальностях. Доктор Поупер, лучшей возможности у вас не будет. Мы, политики, все разговариваем и разговариваем, но делаем мало. (Уж ты‑то делаешь предостаточно! — чуть не съязвил я в ответ.) Вы же находитесь, продолжал он, так сказать, в авангарде движения за реальные действия. И, насколько я понимаю, для вас сейчас самое время покинуть страну. Я прав? В ответ я разразился ругательствами. Что, поставили свой ублюдочный капкан и надеетесь, что я попадусь? Дудки! Ставил не я один, возразил он. Она охотно помогала. Славянин расхохотался. Корнпит‑Феррерз также рассмеялся и добавил: он с ней тоже неплохо знаком. Не хуже моего. А что до того, попадетесь вы в капкан — будем использовать вашу терминологию — или нет, то те двое, что к вам приходили, только ждут сигнала, чтобы поделиться с полицией кое‑какой информацией. Не знаю уж почему, но для людей, уличённых в подобных делах, закон требует весьма сурового наказания. К тому же, продолжил он, я не понимаю, почему, уезжая из этой страны, вы должны так уж горевать. К Англии вы особой любви не питаете, не так ли? Да и верноподданническими чувствами не слишком обременены. Мне это известно. Вас не тянет к Англии даже в той степени, в какой тянет… сами знаете к кому. Не унывайте, доктор Роупер: она поедет с вами.
Я даже рот раскрыл от изумления. Неужели согласилась? Боюсь, однако, что следует поторопиться, сказал он. Корабль отплывает из Тилбери завтра в одиннадцать утра. В одиннадцать? (он переспросил у славянина; тот кивнул). Сухогруз «Петров‑Водкин» доставит вас в Росток. В Варнемюнде вас будут ждать в отеле «Варнов». Можете мне поверить, все будет в порядке. Вы начнете новую жизнь. Ведь здесь карьера для вас закончена, надеюсь, это вы понимаете. Как там у Шекспира? «С одной красоткой уже себя связавший по рукам». Не огорчайтесь. Вам там понравится — много работы и, как я понимаю, много выпивки. Какие вопросы Я никуда не поеду, сказал я. Это не вопрос, сказал он. Распорядиться движимым и недвижимым имуществом (у вас ведь, кажется, свой дом?) вы сможете уже оттуда. Занавес‑то хоть и железный, но и в нем есть щели — почтовых ящиков. С этой минуты вас будет опекать присутствующий здесь наш общий друг. Дайте ему ключи от дома, он позаботится, чтобы уложили ваши чемоданы. Ночевать вы будете здесь. И вы называете себя министром Ее Величества! — воскликнул я. Знал я, что Англия прогнила, но и представить себе не мог, что до такой… Она тоже придет сюда? — спросил я. Мы поплывем вместе? Она встретит вас в отеле «Варнов», ответил он. Может быть, вы мне не верите? Боитесь, что это очередной капкан? На этот случай я для вас кое‑что приготовил.
Из нагрудного кармашка он извлек конверт, покоившийся за сложенным всемеро платочком, и протянул его мне. Внутри лежала записка, написанная знакомым почерком: «Я была дурой. Мы начнем новую жизнь».
Копий не держим, подлинник, сказал Корнпит‑Феррерз. Вот так: дурой она была. Да что там, все мы вели себя глупо. Но жизнь учит. И все же вы вели себя глупее всех. Глупее всех. Глупее.
Что ж, сказал я, хохотушка Англия, будь она неладна, в последний раз предает род Роуперов. Да, да. Как она поступила в 1558‑м, так же поступает и сейчас. Снова все уперлось в веру. Англия сама обрекает себя на проклятье. Поджигательница войны, циничная, омерзительная страна. А его свет погас в 15.58 по среднеевропейскому времени. Ликуйте, суки. Загрызли мученика.
— Значит, никаких сожалений? — спросил он. Прекрасно. Он стал собираться: котелок, зонтик, серое пальто‑реглан. Отменно выбрит, отменно пострижен. Причастился святых даров. Его твердый, привлекательный облик вскоре расплывается.
Пусть это будет на вашей совести, сказал я. Моя совесть чиста, я не изменил тому, что некогда ценилось на этой земле. Прекрасно, повторил Корнпит‑Феррерз. Итак, международное разделение труда. Заморские перспективы. Предатель, сказал я. Кого? Чего? — спросил он и добавил: мне пора. Сегодня у меня обедают два весьма влиятельных депутата.
Он издевательски отдал честь, коснувшись края котелка, водрузил зонтик на плечо, надув губы, изобразил звук горна, улыбнулся на прощание славянину и вышел. Я плюнул ему вдогонку, за что славянин пристыдил меня на ломаном английском. Он сказал, что это его дом. По крайней мере, снимает его он.
На этом можно кончить. Могу, впрочем, добавить, что в отеле «Варнов» под Ростоком никакой Бригитты не оказалось. Меня это не удивило. В каком‑то смысле я даже был доволен. Kpуг предательств замкнулся. Я извлек штуцер из карьера и стал распахивать залежь свалявшихся антифонов, пока не излился бесконечным трубным завыванием белого, млечно‑густого, суслообразного, дребежалкого, молисьричардного — никогда доселе плеснешалые ночи древних Телодвижений не вылуплялись столь упоительно (?). Ребята из Варнемюнде оказались веселыми, накачали меня до отказа. Мы, кажется, распевали какие‑то песни. Потом откостохрустали койкоспалых до форшсмачного состояния. И понесли белиберду, околесицу и свистели еще, и все прочее <Гдечтоктозачем?>. А наткнешься на пустую скирдокурву, так хоть<Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Послушайте, он yмep. Все кончено. Алана не добудиться.> наполовину залей харчем или блюй себе вверх, где табличка «Мест нет». В отместку<Что такое? Клара в халатике, заплаканная. Она пришла мне сказать, она почти ликует. Он умер. Что мы теперь будем делать?>.

8.

«Что мы теперь будем делать?»— повторил пробудившийся и голодный, как собака, Хильер. Он встал, не обращая внимания на посыпавшиеся на пол листы. Она пошарила по халату в поисках его голой груди, уткнулась в нее, охватила его руками и разрыдалась. «Бедная моя девочка, — пробормотал он, зарываясь в ее волосы, — но мы знали, что это неизбежно случится. Теперь я буду о вас заботиться». Перед его мысленным взором вновь предстал размахивающий свернутым зонтом Корнпит‑Феррерз — еще один ублюдок‑нейтрал. В них — в нейтралах — и заключен корень зла. Клара продолжала рыдать, лицо ее было по‑прежнему скрыто, он чувствовал, как по грудине стекают ее слезы. Она всхлипнула и закашлялась — наверное, в рот попал волосок. Он крепко прижимал ее к груди. Погладил, желая подбодрить. Но тело женщины есть тело женщины, даже если она девушка, даже если она дочь. «Идите сюда, — сказал он ласково. — Сейчас станет легче». Он усадил ее на узкую койку. Она вытирала глаза кулачками, а он, подсев поближе, продолжал ее успокаивать.
— Она просто зашла, — проговорила Клара сиплым от плача голосом. — В мою каюту и… разбудила. Мне показалось, что она была… рада.
— Тоже из них, из нейтралов, — сказал Хильер. — Скоро вы от нее избавитесь. Он поцеловал ее в лоб.
— А потом. Когда сказала. Пошла. Спать.
— Ну успокойтесь, успокойтесь.
А если разобраться, что ей еще оставалось делать, как не идти спать? Зато завтра несчастная, мучимая мигренью вдовушка будет принимать соболезнования. Небось заказала уже для себя что‑нибудь элегантно‑траурное. Мужчины с неподдельным энтузиазмом будут приносить свои соболезнования. Хильер так и видел, как они — в котелках и с зонтами — вкрадчиво постукивают в ее дверь. Видел, как сам он завтра займется необходимыми формальностями. «Я требую вернуть деньги, — скажет он пассажирскому помощнику. — В конце концов, мистер Иннес не виноват, что не смог сесть в Ярылыке. Бьюсь об заклад, что он и не думал заказывать билеты на другой корабль. Я требую возвратить большую часть денег. Теперь о гробе. Надеюсь, для удобства вы его с самого начала включаете в стоимость тура, так что платить не придется?»
— Завтра у нас много дел, — сказал Хильер. — Она, конечно, досидит на корабле до конца, до Саутгемптона. Вдовушка наша безутешная и лакомая. Я обо всем позабочусь. А сейчас — отдыхать.
На нее навалилась усталость, копившаяся весь вечер. Вечер и впрямь выдался довольно утомительным для всех троих; немудрено, что Алана не добудиться. Проснувшись же, он вспомнит, как ему снилось, что он убивает человека. Затем ему сообщат о смерти отца. Не лучшее начало солнечного утра на борту морского лайнера. Но утреннему известию милосердно предшествовало огромное черное море ночи. «Вот так», — сказал Хильер, нежно приподнимая Клару, и вынимая из‑под нее покрывало, одеяло и верхнюю простыню. «Смертельно устала», — подтвердила она кивком и всхлипом. Хильер помог ей снять шелковый, расшитый драконами халатик. Под ним была черная ночная рубашка — без рукавов, с лямочками, хоть и не просвечивающая, но сводящая с ума. Нет, надо взять себя в руки: как‑никак — дочь! Она плюхнулась на койку, разметав по сторонам волосы. Хильер придвинул стул, пересел на него и взял девушку за руку. Вскоре кисть ее начала выпадать — палец за пальцем. Безмятежность ее сна явилась наглядным подтверждением благонравных транквилизаторских способностей Хильера. Желания не было он разделся донага и осторожно лег рядом. Не пробуждаясь, она инстинктивно отодвинулась к переборке. Он лежал на самом краю койки, повернувшись спиной к Кларе.
Она чуть слышно всхлипнула во сне. Больше так — спиной к Кларе — продолжаться не может. Он повернулся и обнял ее, старательно избегая тех частей тела, где она могла предстать отнюдь не дочерью. И снова спящее тело откликнулось: она повернулась к Хильеру лицом, которое в конце концов упрятала ему под мышку, согревая легким дыханием его обнаженную грудь. Теперь он мог заснуть. Но спалось беспокойно. То его будил шум моря (такого еще не было), доносившийся сквозь приоткрытый иллюминатор, то какая‑то жертва бессоницы принималась бродить по палубе и с кашлем раскуривать предутреннюю сигарету. Вот и Рист заглянул в каюту. Включил светильник у изголовья и, покачивая глазом, свисающим из пустой глазницы на гибком черенке, проговорил:
— Я от вас, сэр, в восторге, в самом что ни на есть восторге. Сэр, в котором часу прикажете утреннюю смерть?
Хильер жестом прогнал Риста (вместе со светильником), но тут на другую койку запрыгнул Корнпит‑Феррерз, правда, какой‑то совсем миниатюрный, и, взявшись за лацканы, как принято у парламентских старожилов, обратился к членам палаты общин:
— Мой достопочтенный друг красноречиво говорил о долге по отношению к стране в целом, но с точки зрения правительств долг состоит в первую очередь не в осуществлении правления, а в существовании как таковом (Правильно! Правильно!),  причем рассматривать его при этом следует не совокупно, а (с галереи для публики донеслось: «Прелюбодей!», и кричавшего выпроводили из зала)  индивидуально. Мы можем пасть, даже будучи вместе, как же можно позволить себе разобщенность!
Хильер понял, что находится в палате общин, где поджидает члена парламента от своего округа, чтобы пожаловаться на тех, кто вместо премии уготовил ему смерть. На полу он обнаружил затейливую византийскую криптограмму. Расшифровав ее, он прочел: «Нравственность превыше всего», «Любовь и верность — Отчизне», «Преданность». Затем буквы снова смешались, и ничего больше разобрать не удалось. Вместо члена парламента Хильер увидел своего шефа и коллег — RF, VT, JBW, LJ. Возгласы возмущения. Под грохот салюта спикер заковылял к своему месту. Впереди него вышагивал булавоносец, позади плелся капеллан. «Я апеллирую к „прародительнице парламентов!“— воскликнул Хильер, „Приятель, здесь тебе не Апелляционный суд“,—сказал ему полицейский в фуражке с кокардой в виде опускной решетки. Хильера попросили вести себя прилично и относиться с уважением к серьезной законотворческой деятельности, тем более что вот‑вот должно начаться обсуждение. В Хильера всаживали пулю за пулей, и иностранные туристы, игнорируя запреты, фотографировали его бьющееся, извивающееся тело. Он очнулся и увидел, что Клара пытается его успокоить. „Наверное, что‑то приснилось“, — сказала она, отирая рукой пот с его лба. Руку она вытирала о верхнюю простыню. Море успокоилось. Стояло раннее, туманное утро. Член парламента… Что там по поводу члена…? В движениях рук, поглаживавших его тело, девичье любопытство мешалось с материнской нежностью. Видимо, она проснулась от его метаний. Рука ее пробиралась все ниже и ниже. Он остановил ее и подумал: „Мог ли я вообразить, мог ли когда‑нибудь подумать, что стану ей мешать?“ Но рука, та самая, что переворачивала бесстрастные страницы стольких секс‑книжек, проявляла настойчивую заинтересованность. То, чего она коснулась, было теплым, гладким, скорее игрушкой, чем рвущимся вперед монстром. „Нет, — сказал он, — не то. Там есть кое‑что другое“. Огромный потогонный агрегат фаллического секса не интересовало, что сейчас не время и что это за девушка. Он осторожно показал ей Он давал, не требуя ничего взамен. Хильеру чудилось, что чьи‑то возмущенные лица с потолка шепчут: „Некрофилия“, но с помощью собственной нежности он от них быстро избавился. Устлать ласками ее вхождение в мир избавления и восторга, упредить какого‑нибудь хама, циника или эгоиста, способного все безнадежно испортить, — это ли не благодарная миссия для почти что отца? То, что он делал, было актом любви.
Но разве она не была уже наполовину развращена собственным любопытством? И когда после первого крещения она попросила чего‑нибудь еще, двигала ею не жажда наслаждения, а тяга к познанию, жадность поскрипывающего карандаша, составляющего инвентарную опись. А это что такое? А вот это? А как еще можно? Перечисленные в атласе названия ей хотелось превратить в осязаемую, поддающуюся фотографированию плоть заграничного путешествия. Но Хильер сказал, что ей надо еще немного поспать, ведь подниматься придется рано: до того как они сойдут в Стамбуле, предстоит сделать множество вещей. Он подарил ей еще одно наслаждение, остановившись на границе, переступив которую, она разбудила бы криком всех соседей. После этого она заснула. Юное упругое тело было покрыто красными пятнами, черные волосы слиплись от пота. Хильер устало взглянул на часы — 6.20. В семь она его растолкала и потребовала то, чего давать ему совсем не хотелось. Некоторое время он еще продержался, но бежали минуты, страсть закипала, уздечка натягивалась — и, закусив удила, он перешел к фаллическому просвещению. И она перестала быть Кларой. Голова его сделалась ясной, нежность исчезла, словно безбилетный пассажир при виде контролера; он смог сказать себе: «Девственниц не осталось; пони и учительницы гимнастики, чем вы там смущенно занимаетесь? Дефлорацией. Со смехом обесцениваете некогда величественный, священный, замешанный на мучении ритуал». В коридоре зазвенели подносы с чаем. Он успел прикрыть ей рот, заглушив вопль оргазма, и, выйдя, добрался до своего, гораздо более скромного. И тотчас окунулся в прозу утра: запер дверь от разносящего чай стюарда, разжег сигару, сказал ей, чтобы накрылась и, как только опустеет коридор, пробиралась в свою каюту. Любовь… Как насчет любви?
— Вы, наверное, считаете, что у меня слишком маленькая грудь? — сказала она.
— Нет‑нет, замечательная.
Надевая ночную рубашку и халат, она прямо‑таки вся светилась от детского самодовольства.
— А утро обязательно должно начинаться с этого отвратительного дыма? — спросила она.
— Боюсь, что да. Старая привычка.
— Старая привычка, — произнесла она, кивая. — Старая. Жаль, что надо ждать до старости, чтобы чему‑то научиться. Вы многое умеете.
— Это умеет любой взрослый мужчина.
— В школе лопнут от зависти, когда я расскажу. Она снова улеглась на койку, подложив руки под голову.
— О  нет, — простонал Хильер.
— Они ведь только болтают про это. Обсуждают то, что в книгах вычитают. Нет, я просто умираю от нетерпения!
Хильер был уязвлен. Не дожидаясь урочного часа, он щедро плеснул себе «Олд морталити» с тепловатой содовой. В названии, глядевшем на него с бутылки, казалось, отражался он сам. Клара снисходительно покосилась: тоже, конечно, дурная привычка, но хоть не чадит, как сигара.
— А про что расскажете раньше — про смерть отца или про любовника?
Лицо ее болезненно скривилось.
— Зачем вы так, грубо и жестоко? Действительно, зачем?
— Простите, — сказал Хильер. — Я и в самом деле многое знаю, но забыл я еще больше. Забыл бесстрастность молодости, о которой вы мне напомнили. Этакая бесстрастность сельского жеребца. Знаете, раньше было принято, чтобы какой‑нибудь видавший виды удалец вводил молоденьких девушек в курс дела. Ни о какой любви, конечно, и речи не шло. Представляю, насколько смешно вам сейчас вспоминать, как я говорил про любовь.
Она шмыгнула носом, по‑видимому, вспомнив о своей утрате.
— Ваши слова я не забуду. О таких вещах я девочкам рассказывать не стану.
— Станете.
Во рту сделалось кисло. Он с сожалением подумал: лучше бы лежал себе сейчас один и спокойно дожидался чаю.
— Впрочем, какая разница, — добавил Хильер. — Просто я забыл, что вы еще школьница. Я ведь даже не спросил, сколько вам лет.
— Шестнадцать.
Чуть усмехнувшись, она снова помрачнела.
— Не такая уж и юная, — сказал Хильер. — Я как‑то спал с одиннадцатилетней итальяночкой. А однажды мне даже предлагали девятилетнюю тамильскую крошку.
— Да вы просто ужас что за человек!
Но во взгляде ее он прочел вполне нейтральное одобрение. В глубине глаз торжествующе светилось: «жеребец». Между тем на корабле и впрямь был человек, которого с полным правом можно было бы назвать «жеребцом». «Как вы сказали? Что это еще за словечко?»
— Какой я человек — не знаю, — сказал Хильер, — но трупом мне стать не удалось. Я мечтал о возрождении. Но, возможно, для этого действительно необходимо сначала умереть. Глупо было предполагать, что удастся быть отцом и мужем одновременно. Интересно, однако, какая из этих ипостасей протестует против того, чтобы вас бросили на съедение волкам.
— Я смогу о себе позаботиться. Мы можем оба заботиться о нас двоих. В дверь постучали.
— Чай. Наконец‑то, — сказал Хильер. — Наверное, вам лучше встать с койки. Наверное, вам лучше сделать вид, что вы только что зашли, чтобы сообщить мне печальное известие.
Она встала и скромно направилась к стулу. Печальное известие… Вот чем отдавало «Олд морталити». Так, глотнем‑ка еще «Печальных известий». Хильер щелкнул замком и отворил дверь. Но увидел он не нового, заменившего Риста, стюарда. Увидел он Алана. В халате, с прилизанными волосами, с мундштуком, в котором дымилось «Балканское собрание», Алан выглядел посвежевшим и повзрослевшим.
— Она провела ночь здесь? — спросил он. Хильер поморщился и пожал плечами. Увиливать не имело смысла. Брат совершил убийство, сестра прошла через «жеребца».
— Да, вы действительно показали нам обоим жизнь другой половины, — сказал Алан. — Все прекрасно!
Хильер почувствовал в неуместности последней реплики привкус «Печальных известий».
— Она пришла и разбудила меня, — сказал Алан, — чтобы сообщить о случившемся. Но, по‑моему, все не так уж страшно. Надеюсь, мои слова не кажутся бессердечными.
— Византии он достиг первым, — преодолевая неловкость, промолвил Хильер и пожалел об этом — Алан хмуро взглянул на него и сказал:
— Романтик, вот вы кто. Поэзия, игры, фантазии…— и, обращаясь к Кларе, добавил:—Она ведет себя именно так, как я предполагал. Всем сообщила и слегла. Голова у нее, видите ли, раскалывается. Бедняжка подавлена горем. Она поручила капитану обо всем позаботиться. Чтобы поскорее удалили труп с корабля. Нечего глаза мозолить. Труп на борту раздражает пассажиров. Они заплатили за веселое путешествие и, чтобы ни случилось, имеют на него право.
— Я обо всем позабочусь, — сказал Хильер. — Вы, наверное, хотите сопровождать его по пути домой. Из Стамбула летают самолеты «Бритиш юропиан эруэйз». Я все устрою. Это меньшее, что я могу для вас сделать. А сейчас я одеваюсь и иду к пассажирскому помощнику. Надо сообщить вашим, точнее, его адвокатам. Они встретят вас в лондонском аэропорту.
— Я знаю, что делать, — сказал Алан. — А вот неисправимые романтики вроде вас в реальных делах навряд ли разбираются. Как я заметил, вы ни словом не обмолвились о том, что полетите в Лондон вместе с нами. Боитесь, да? Вас будут поджидать ваши дружки в плащах и с пистолетами в карманах; тоже большие любители романтических игр. Говорите, что позаботитесь о нас, а сами на английскую землю ступить боитесь.
— У меня дела в Стамбуле, — промямлил Хильер. — Одно дело, по крайней мере. Но очень важное. И потом, я как раз хотел предложить вам встретиться в Дублине, в отеле «Долфин» на Эссекс‑стрит. Там бы мы обсудили планы на будущее.
— Наше будущее зависит от решений канцлерского суда. Ведь несовершеннолетние Клара и Алан Уолтерс попадают под его опеку. Закон не обязывает мачеху заботиться о нас. Наверное, вы сейчас начнете говорить, что зато вас к этому обязывает совесть. На деле это означает, что мы втроем будем шнырять по Ирландии, стараясь никому не попасться на глаза. Нейтральная территория. Вышедшая из игры, так вы, по‑моему, выражаетесь. Что означает: ИРА, вооруженные бандиты, взорванные почтовые отделения. Нет уж, спасибо. Мы лучше в школу вернемся. Мы предпочитаем учиться постепенно.
Хильер виновато и с грустью посмотрел на этих детей.
— Ты не всегда так рассуждал, — сказал он. — Вспомни‑ка: секс‑книжки, смокинги, кольца в ушах, коньяк после обеда! Ты утверждаешь, что это я играю в игры…
— Мы всего лишь дети, — проговорил Алан почти что с нежностью. — Вы были обязаны это понять. Дети могут и поиграть. — И тут его гортань гневно, вполне по‑взрослому задрожала. — А ваши  проклятые игры куда нас завели?!
— Это несправедливо…
— Проклятые нейтралы! Эта сука с ее горем и головной болью, ублюдок Теодореску, скалящийся Рист и вы. Хотя вы‑то себя наверняка считаете молодцом и обижаетесь, что с вами несправедливо обошлись.
— Невинных жертв не бывает, — медленно произнес Хильер. — Надо читать то, что напечатано в контракте мелким шрифтом.
— Вот, вы даже это превратили в игру, — ухмыльнулся Алан и достал из кармана халата сложенный в несколько раз листок. — Полюбуйтесь: послание, которое вы просили меня расшифровать.
Хильер взял листок. На нем не было ни слова.
— Возвращение не предусмотрено, — сказал Алан. — Играют они мастерски.
— Чернила, исчезающие на седьмой день, — сказал Хильер. — Я должен был это предвидеть.
— Жаль, что все остальное не исчезает с такой же легкостью. Все их игры и фокусы. Хватит, пора возвращаться в реальный мир. — Он двинулся к двери. — Клара, ты идешь?
— Сейчас приду. Я только попрощаюсь.
— Ладно, увидимся за завтраком.
Он вышел, не попрощавшись с Хильером. Кашель взрослого курильщика сопровождал его по пути в каюту, где, наверное, сменился слезами естественной жалости к самому себе, в одночасье ставшему сиротой. Хильер и Клара взглянули друг на друга. Он сказал:
— Целоваться, наверное, неуместно. Было бы слишком похоже на любовь.
Глаза ее сверкали, словно от глазных капель. Скромно потупившись, она сказала:
— Вы, кажется, не собираетесь сейчас пить чай. Почему бы в таком случае не запереть снова дверь? Хильер удивленно уставился на Клару.
— У нас достаточно времени, — сказала она, поднимая на него глаза.
Сколько раз он видел эти глаза!
— Убирайтесь, — сказал Хильер. — Немедленно вон.
— Я думала, вам понравилось…
— Вон.
— Нет, вы ужас что за человек! — Клара расплакалась.—Сами же говорили, что любите…
— Вон!
Хильер вытолкал ее за дверь, сам не понимая, что делает.
— Скотина! Грязная, мерзкая скотина!
На этот раз путь в каюту — теперь уже Кларину — сопровождался слезами. Слезы же, даже на людях — вещь вполне уместная.
Хильер жалко и жадно припал к бутылке «Олд морталити».

9.

В Стамбуле ему пришлось ждать в течение трех дней. Название его отеля «Баби Хумаюн», то есть «Блистательная Порта», было не только претенциозным, но и обманчивым, поскольку располагался он в северной части города, у Золотого Рога, а не на юго‑востоке, где находится Старый дворец. Но Хильер был доволен. Для заключительного акта больше подходили вши, вонючие туалеты и гнилые обои в потеках, чем роскошные асептические интерьеры «Хилтона». Комната была темной, да и попахивало в ней чем‑то темным. Можно не сомневаться, что его кровать видела немало диких, животных gesta, краска была ободрана мощными звериными когтями горцев, немытыми после того, как их запускали в жирное козье варево. Ночью по полу шаркали сальные шлепанцы бородатых привидений, бормотавших предсмертные напутствия, перед тем как нанести смертельный удар и завладеть мешочком с деньгами, который высовывался из‑под распоротого матраса. В предрассветном сумраке на стенах плясали тени кровожадных бандитов. Один из стульев доживал последние дни. На грязном балконе валялись турецкие окурки, на паутине лежал белесый слой пыли. Но Хильер с удовольствием усаживался с утра пораньше на покрякивающий стул, съедал на завтрак йогурт, инжир и пресный хлеб с маслом из козьего молока. Запивал крепким кофе, затягивался своей смердящей бразильской сигарой и устремлял взор на окутанный утренней дымкой Босфор. В халате на голое тело он размышлял о том, сколько наделал ошибок, чересчур полагаясь на свободу выбора, свободу воли и логику людских поступков. Заблуждался он и относительно природы любви.
На улице Джумхуриет он украдкой, словно турок‑злоумышленник, наблюдал, как гроб с телом мучного короля загружают в крытый фургон компании «Бритиш юропиан эруэйз», как дети мучного короля, бледные, изысканно одетые сиротки, садятся в автобус вместе с другими пассажирами, летящими 291‑м рейсом, и, когда автобус тронулся в сторону аэропорта Ешнлькёй, вяло помахал им вслед. Дом, расположенный по адресу, указанному Теодореску, оказался битком набитым различными офисами. Он осведомился у дежурной, нет ли писем на имя мистера Хильера. Женщина с монголоидным лицом и тронутыми сединой волосами протянула ему конверт. Вложенная в него записка гласила: «Ничего не понял, но приеду». Вместо подписи стояла буква «Т».
Итак, ждать. Завтрак, первая порция раки, на ленч — жареная рыба или кебаб и снова раки, раки. Потом можно соснуть или побродить по городу, опрокинуть пару коктейлей в «Кемеле» или «Хилтоне», затем — обед в европейском ресторане, снова небольшой раки‑тур и, не дожидаясь вечера, — на боковую. Семь стамбульских холмов —словно Рим попытался воспроизвести себя на другой земле — лишали его душевного равновесия. Тускло отливая византийским золотом, в голове звенели имена архитекторов и султанов: Анфимий, Исидор, Ахмед, Баязид, Сулейман Великолепный. Неутешным птичьим свиристеньем взывали из прошлого Феодосий, Юстиниан и сам Константин. Мечети кружили голову. Неизбывный изнуряюще‑влажный зной, настоянный на шерсти, шкурах и кожах. Под Галатским маяком с грохотом и звоном грузят грязное старье и ржавое железо — какой‑никакой, но экспорт. Суда, чайки, сверкание моря. Базары, нищие, тощие дети, блестящие зубы, горящие угли, коптящаяся на вертеле требуха, табачная вонь, тучные — разжиревшие на жирах — фланелево‑двубортные мужчины.
На третий день Хильер отправился в Скутари и под вечер возвратился в «Баби Хумаюн» усталый, вспотевший, с головной болью. В холле он обнаружил несколько чемоданов из добротной кожи, и пульс его учащенно забился. Кто‑то откуда‑то приехал. Кто? Подслеповатого, мучимого желчными коликами портье он спросить не решился. Поднявшись на лифте (металлолом на экспорт) на свой этаж, он вошел в номер, разделся и, перед тем как зарядить «Айкен», проверил и сам пистолет, и глушитель. Затем засунул «Айкен» в верхний ящик комода между чистыми рубашками, которых, кстати, у него уже почти не осталось. Подошел к окну, отхлебнул из бутыли раки. В халате с полотенцем на шее, он направился в душ, ощущая легкую тошноту и головокружение. Он подошел к душевой; пальцы, коснувшиеся дверной ручки, охватил трепет намерения. Хильер знал, что его ждет за дверью.
Под холодным душем стояла мисс Деви. Он смерил взглядом ее нагое тело с той же холодностью, с какой она встретила этот взгляд. По шоколадной спине струились водяные ветви и островки, поблескивал черный, как смоль, кустик. Лицо со спрятанными под шапочкой волосами казалось даже более обнаженным, чем тело. Соски после холодного душа ставшие еще восхитительней, словно два глаза уставились в глаза Хильера.
— Ну что, он здесь? — спросил Хильер.
— Скоро будет. Дела. Ваше послание его весьма озадачило. Не бойтесь, он не готовит никаких трюков. Никаких магнитофонов. У него прекрасная память.
У меня тоже, подумал Хильер. Он вспомнил ночь в каюте мисс Деви, и по телу поползли мурашки. До вожделения ли сейчас? Тогда оно было использовано против него; на этот раз будет иначе. Хотелось разорвать ее детское тело; от ароматов, щекотавших ноздри, от ощущений, прошивающих складки ладоней, можно избавиться лишь с помощью сильнодействующего средства — известного, набухшего, бесстыдного, привычного.
— Начнем прямо сейчас? — спросил Хильер. — Надеюсь, у нас есть время.
— О, время у нас есть. Время на vimanam и akaya‑vimanam. На mor, taddinam, и Yaman.
— Yaman? Это же бог смерти…
— Это просто название. У меня сорок седьмая комната. Ждите там.
— Лучше пойдемте ко мне.
— Нет, в моей комнате приспособления, без которых Yaman невозможен. Ждите в сорок седьмой. Я должна совершить троекратное внутреннее омовение.
На стуле, стоявшем возле нее, Хильер заметил небольшой непромокаемый мешочек. Помимо приспособлений, которых требует Yaman, там, вероятно, найдется и кое‑что другое. Он отправился в ее комнату. Она оказалась такой же убогой, как и его собственная, но имело ли это значение, если во всем ощущалось незримое присутствие мисс Деви. Ополоснувшись холодной водой из раковины, он быстро обтерся, лег в ее постель (черное накрахмаленное белье, должно быть, ее собственное) и стал ждать. Через пять минут появилась мисс Деви и, скинув у дверей одежду, нырнула к нему в постель.
— Нет, не так, — сказал Хильер, едва начался простейший vimanam. — Мне хочется чего‑то более непосредственного, легкого и нежного. Многоголосью оркестра я предпочитаю легкую мелодию. Так уж я устроен.
Она замерла под ним и словно одеревенела.
— Иначе говоря, маленькую англичаночку, — сказала она. — Белокурую, дрожащую, лопочущую о любви.
— О любви она не произнесла ни слова. В отличие от меня.
Мгновенным мышечным усилием она исторгла его из себя. Его это нисколько не огорчило.
— Прошу прощения, — сказал Хильер.
— Убирайтесь, — проговорила она ледяным голосом.—Тем более что мистер Теодореску предупреждал: сначала бизнес, а уже потом ужин. Ждите его в своем номере — вам же туда так хотелось. Он просил меня проследить, чтобы вы заказали выпить. Только не раки. Кстати, он велел передать, что вы можете записать это на его счет. А теперь убирайтесь.
Хильер сидел в своей комнате и ждал. Морское небо — уже не розовое, не мареновое — все больше загустевало. Звезды над Золотым Рогом; его золото во тьме напоминало золото Византии. На столике, стоявшем возле балкона, красовались коньяк, виски, джин, минеральная вода, лед, сигаретница, сигаретная бумага была шелковистой, табак —жжено‑кремовым. Хильер снова проверил пистолет и положил его в правый карман своего мойгашелского пиджака. Теперь оставалось только ждать.
Теодореску вошел без стука. Он был в шелковой рубашке, пиджачной паре и источал ароматы скорее абстрактного Востока, чем подлинной, отдающей гнильцой Азии, начинающейся тут, к востоку от Босфора. Громадный, с лысиной, напоминавшей огромный отполированный камень, учтивый, сердечный.
— Простите, что заставил вас ждать, мой дорогой Хильер. Пришлось завершить кое‑какие дела в Афинах. Но, надеюсь, мисс Деви вас немного развлекла? Нет? Какой‑то вы сегодня серьезный, чтобы не сказать мрачный. Совсем не тот голый Хильер с «Полиольбиона», которого я знал и уважал.
По обе стороны столика стояли стулья. Теодореску опрокинул в себя целый бокал виски; мелодичными колокольчиками звякнул лед.
— А теперь вы меня не уважаете? — спросил Хильер. — Теперь, когда я собираюсь бескорыстно сообщить вам кое‑что. Теперь, когда я собираюсь бескорыстно сообщить вам все.
— Мистер Хильер, я играю по жестким правилам: за все плачу, но и сам ничего не даю бесплатно. Не припомню, чтобы кто‑то делился со мной чем‑нибудь стоящим, не требуя ничего взамен. Подарки, взятки — это, конечно, другое дело. Но про dona ferentis не зря сказано. Вы желаете мне что‑то сообщить. Чего вы за это хотите?
— Освобождения. Освобождения от тяжкой ноши. Не исповедавшись, я не смогу дальше жить. Вы меня понимаете?
— Надеюсь, что да, — сказал Теодореску, сверкнув огромными глазами. — Вы хотите сделать из меня исповедника. Благодарю за честь. Значит, вы хотите взвалить свою ношу на меня. Понимаю. Понимаю. Понимаю, почему вы возражали против магнитофона. Что ж, единственное, о чем я попрошу, — это говорить помедленнее.
— Хоть это и исповедь, но как известно, дареному коню… Говорить я буду как обычно.
— Начинайте. Итак, «благословите, святой отец, меня, грешного…»
Хильер в ответ не улыбнулся, и Теодореску сделался серьезным.
— То, что я скажу, на самом деле предназначено не вам, — сказал Хильер. — Но раз уж так вышло… И он начал:
— «Эвенел»— это X. Глинденнинг. Сейтон, Странд‑он‑зе‑Грин, Лондон. Радиостанцией «Авиценна» руководит Абу Ибн Сина, багдадской полиции он известен. Группа из трех международных террористов, называющих себя «Адалламиты», состоит из Хорзмана, Лоу и Гроувнора. Имена, думаю, выясните сами.
— Разумеется. Какие лицемеры…— Он снова хлебнул виски. — Не останавливайтесь, прошу вас.
— Операция «Прибой» начнется через шесть месяцев неподалеку от Гелливара. X, Дж. Принс, проживающий в графстве Сомерсет, рядом с Бриджуотером, руководит центром подготовки террористов, носящим название «Агапемон». Карманный телевизионный передатчик, почему‑то названный «Hyp аль‑Нихар», проектируется в центре Эль Махра, на юго‑западе от Александрии. К востоку от Беэр‑Шевы, в районе границы с Иорданией, почти закончена разработка парных ракет «Ахола» и «Ахолиба». Убийца С. Т. Аксакова вышел на пенсию; он проживает в районе Фрайбурга под фамилией Чичиков (не правда ли, милая подробность?). Торговец Т. Б. Олдрич выходит на связь из Кристине‑стада, поддерживает контакт с агентом по кличке «Торпедист», действующим в районе Валдайской возвышенности, к югу от Старой Руссы. В городе Кинлох на острове Рам приступили к выполнению плана, известного под кодовым названием «Альмагест». Канал эвакуации агентуры «Гота» начинается в трех милях северо‑западнее Кёпеника. План ракетной базы в Сан‑Антонио, находящийся в распоряжении так называемой поп‑группы «Анархисты», в которую входят Барлоу, Трамбулл, Хамфриз и Хопкинс, хранится на вилле в предместье Хартфорда,
— Вы уверены?
— Ни в чем нельзя быть полностью уверенным. Возможно, у них есть кое‑что еще. Налет именно поэтому и был отложен.
— Боюсь, что из всего услышанного я сумею запомнить лишь небольшую часть. Тяжело с вами иметь дело, мистер Хильер.
— Во главе группы кембриджских ученых, разрабатывающих калькулятор типа PRT, стоит насквозь продажный тип К.Баббидж. Нелепая, но потенциально опасная группа камеронцев со штаб‑квартирой в Гронингене возглавляется Джоном Бальфуром из Берли. Криптограмма «Нерон Цезарь» расшифрована в Таранто Ричардом Свитом. Морские испытания «Бергомаска» отложены на неопределенный срок. Внимательно следите за деятельностью группы «Бисмарк» в Фридрихсруэ. «Черные списки» из Адмиралтейства украдены. Не старайтесь понапрасну, лучше сообщите об этом прессе. Рольф Болдревуд изготавливает фальшивые рубли в своем доме на площади Боулт‑Корт, неподалеку от Флит‑стрит. Во время воздушных учений «Бритомарт» будет осуществляться фотографирование базы в районе Вараздина. Испытания пистолета‑распылителя, известного под условным названием «Какодемон», проводятся в колледже Гонвилл‑холл. Французские ядерные исследования разбиты на стадии, согласно месяцам революционного календаря. Заключительная стадия носит название «Фруктидор». По нашим сведениям, сейчас идет работа над «термидорианской гильотинной повозкой».
— Боже мой! Теодореску опустошил уже три четверти бутылки.
— Следите за Португалией. Насколько можно судить, то, что видел Леодогранс, было чертежами межконтинентальной баллистической ракеты «Лусус». Но Леодогранс больше не работает в подземельях Сантарема. Следите за Испанией. Есть сведения, что в Леганесе тайно разрабатываемся так называемая «Паниберийская доктрина». Довольно странные сооружения обнаружены в Бадахосе, Бросасе и в лагерях на юге Понтеведры.
— Это я знаю.
— Это Вы знаете. Зато вы не знаете, что под предлогом покупки мехов Колвин посещал Ленинград. Не знаете вы и того, что некий Эдмунд Керл фабрикует непристойные фотографии с целью скомпрометировать Косыгина. Его лавка находится в Лондоне, на Канонбери‑авеню. Наши югославские агенты работают в Приеполе, Митровице, Крушеваце, Нови‑Саде, Осиеке, Иваниче и Мостаре. Все они дают частные уроки английского. До первого сентября пароль — «Zoonomia».
— Минуту, какой пароль?
— Долговременный план истощения Израиля, разработанный ОАР, называется так же, как называют в Коране Александра Македонского — «Зуль‑Карнайн». Поэтому полевые склады оружия имеют «двурогое» условное обозначение. Иоганн Дёллингер недавно исключен из подпольного неонацистского союза «Welteroberung». Он с утра до вечера накачивается спиртным и не выходит из своих меблированных комнат на Шаумкамм‑штрассе в Мюнхене. К друидическому движению, популярному на острове Англси, стоит отнестись серьезно, поскольку оно финансируется Бёлтгером и Кандлером. Последний живет в Дрездене. Лоуренса Осдена видели с африканским мальчиком в Танжере.
— У меня есть их фотографии.
Уговорив виски, Теодореску взялся за коньяк.
— Плесните мне тоже, — сказал Хильер. Голова его была забита именами. Он выпил. Надо продолжать.
— Миниатюрные атомные подводные лодки «Фоморы» будут тайно спущены на воду с мыса Россан, графство Донегол. Эксперименты по выведению ядовитых сортов трав, к которым готовятся на юге Карсонсити, штат Невада, имеют кодовое название «Габриэль Лажёнесс». Джоэл Харрис, официальный палач объекта J24, живет сейчас в Любеке. Судя по всему, Годолфин все еще на свободе: Ходжсон сообщает, что видел в Сакатекасе человека, приметы которого совпадали с приметами Годолфина.
— Такие мелочи меня не интересуют.
— Понимаю. Но не забывайте, что перед вами целый табун дареных коней.
— Скорее, коняг. Пони. Заезженных кляч. Но я рискую показаться неблагодарным и невежливым. Приношу извинения. — Он взглянул на часы (плоское, поблескивающее «Velichestvo  »). — Пожалуйста, продолжайте. Или, если можете, заканчивайте.
— Держите под наблюдением Плауэн, Регенсбург, Пассау. Новые американские ракеты на объекте 405 направлены на Восток. Во время визита Дзержинского в Пловдив туда был послан Инджилоу. Под видом странствующих евангелистов американская военная миссия посещала Калатук и Ширезу. Кашмирский бизнес доживает свои последние дни: в стоящих в Сринагаре контейнерах находятся огнеметы.
— Да, да, да… Но вы же знаете, чего я жду.
— Чего вы ждете, — вздыхая, повторил Хильер. — Вонючий педераст и нейтрал должен был бы и за это сказать спасибо.
— Так вы обращаетесь к священникам? — со смехом спросил Теодореску. — Впрочем, ничего удивительного. Одних профессиональная деятельность возвышает, других портит.
— Корень зла — в нейтралах, в неприсоединении, — процедил Хильер сквозь зубы. — Все из‑за этого… А теперь то, чего вы так дожидаетесь. — Теодореску подался вперед.—«Номер первый» по Карибскому бассейну — Ф. Дж. Лэйард. — (Все в Хильере орало: «Заткнись!», «Падай в обморок!», «Вставь кляп!») — Саванна‑ла‑Мар, Ямайка, Офис — в задних комнатах велосипедного магазина «Ледервудз». Лэйард живет под именем Томаса Норта.
— Это уже ближе к делу.
— «Номер второй» (оперативная работа) — Ф. Норрис. Сейчас он в шестимесячном отпуске и проживает у своей тетки в Саутси. Хорнроуд, дом 23. — Оставим Карибский бассейн. Меня интересует Лондон.
Хильер рыгнул и глотнул коньяку.
— Штаб‑квартира находится на Пеннант‑стрит в «Шенстоун билдингс». Десятый этаж, офис «Томаст эптерпрайсис лимптед». Имя шефа…
— Ну!
— …сэр Ральф Уэвелл. Живет в Олбании и Сассексе — дом «Тримурти» в Батле.
— А, старый индийский волк… Прекрасно. Другие имена меня не интересуют. Дайте мне только частоты, на которых вы работаете.
— 33, 41, 45 по шкале Мертона.
— «Книжные» коды используете?
— Крайне редко.
— Благодарю вас, мой дорогой Хильер. Вы только что говорили, что я являюсь источником зла. Вполне возможно. Но я честен, и вы это знаете. В нашем бизнесе мухлевать нельзя. Когда в Лозанне я кладу на стол конверт и заявляю: «Господа, внутри находится имя шефа контрразведки» или: «Предлагается точное местонахождение службы международного радиоперехвата», то потенциальные покупатели никогда не сомневаются в моих словах. И они уверены что второй раз я эту информацию уже не продам. Я честен и играю по правилам. Вы захотели бескорыстно поделиться со мной всеми этими лакомыми кусочками — и жестковатыми и самыми сочными, повинуясь велению сердца, поэтому я не стану унижать вас и предлагать хотя бы символическое вознаграждение. Но я — не без помощи мисс Деви — кое‑что у вас позаимствовал и настаиваю на справедливой оплате. Как вы посмотрите, скажем, на две тысячи фунтов?
Он достал из внутреннего кармана листки с синими Роуперовыми каракулями и помахал ими перед Хильером.
— Она выкрала это, пока вы, мой милый Хильер, ожидали ее в постели в предвкушении наслаждений, воспользоваться которыми вам почему‑то не позволила совесть. Вероятно, вы сочтете меня жадным и неблагодарным, но я беру все, что могу, когда могу и как могу.
— Вы знали, что рукопись у меня?
— Ни в коей мере. Просто стандартный обыск. И результат меня порадовал. Ведь в первый раз я услышал о любвеобильном сэре Арнольде Корнпит‑Феррерзе от одной молодой особы в Гюстрове. Она захотела продать кое‑какую информацию, и ее связали со мной. Так, ничего особенного, обрывки разговоров, засевшие в голове у бывшей лондонской проститутки.
— Бригитта.
Написать Роуперу. Не откладывая.
— Ее так зовут? Хильер, вы просто великолепны. Скажите, есть что‑нибудь, чего вы не знаете? Значит, вы тоже интересовались делом Роупера. Впрочем, почему бы и нет — мир тесен. Я всегда испытывал особый интерес к перебежчикам, ведь это высшая форма человеческого падения. Итак, вы не откажетесь взять чек моего швейцарского банка?
— Я тоже буду честен, — проговорил Хильер, доставая бесшумный «Айкен». — Возможно, я и дал что‑то бескорыстно, но я нисколько не жалею о том, что собираюсь сделать. Теодореску, вы — враг; вы сидите на карнизе «железного занавеса», и в кармане у вас позвякивают праздничные колокольчики. В отличие от цирюльника Мидаса я проболтался не в ямку, а в никуда.
Хильер спустил курок.
Безобидный дымок окутал смеющегося Теодореску. Хильер выстрелил еще раз. И еще. Безрезультатно.
— Холостые! — рассмеялся Теодореску. — Мы подозревали, что еще увидим этот очаровательный крохотный «Айкен». Мисс Деви успела заменить патроны, пока вы предавались сладострастному ожиданию. Весьма полезное существо. И к тому же очаровательное. Порой я сожалею, что не подвластен ее чарам. Но мы таковы, какими сотворили нас высшие силы. Все мы в конечном счете беспомощны. Жизнь — страшная штука.
Хильер бросился на Теодореску, но был отброшен небрежным жестом руки. Заливаясь хохотом, Теодореску двинулся к дверям. Хильер вцепился было в него ногтями, но последние оказались на удивление тупыми.
— Не валяйте дурака, — сказал Теодореску. — Не то мне придется обратиться к помощи влиятельных местных друзей. У меня есть еще в Стамбуле кое‑какие дела, и я не желаю, чтобы всякая мелюзга путалась под ногами. Будьте умницей — присядьте, выпейте, полюбуйтесь Золотым Рогом. Вы сделали свое дело. Отдохните, расслабьтесь. Сходите к мисс Деви, натура у нее отходчивая. А я пока что схожу пообедаю.
И он со смехом вышел в коридор. Хильер бросился к комоду. Шприц и ампулы лежали там, куда он их засунул — под носовыми платками; похоже, к ним никто не притрагивался. Он вскрыл две ампулы и наполнил шприц. Надо было действовать быстро. Выскочив в коридор, он увидел, что лифт, железновато‑ржаво поскрипывая, уже начал спускаться; ему показалось, что изнутри доносится смех Теодореску. Хильер ринулся вниз по лестнице, по скользким залысинам ковровой дорожки, мимо громадных, византийских кадок с мертвыми деревьями, мимо турецкой четы, важно шествовавшей в свой номер, мимо прищелкнувшего языком официанта в грязно‑белой униформе. Слегка споткнувшись на бегу, Хильер чертыхнулся. В шахте было видно, как лифт приближается к первому этажу. На крыше кабины валялись фруктовые очистки, окурки и даже несколько презервативов. В голове стучало: «Успеть!»
У дверей лифта на первом этаже сидел человек в полотняной шапочке (вероятно, шофер Теодореску) и хмуро изучал турецкую газету. Хильер оттолкнул его, буркнув «пардон». Теодореску (кроме него, в лифте никого не было) уже открывал тонкую решетчатую дверцу. «Позвольте», — выдохнул Хильер и взялся за ручку. Он позволил двери слегка приоткрыться, с тем чтобы между нею и зарешеченной клеткой образовался не слишком узкий зазор. Теодореску попытался открыть дверь пошире и нетерпеливо просунул в образовавшуюся щель свою мощную, холеную, украшенную перстнями руку. И тут Хильер изо всех сил навалился на дверь, и руку зажало так, что обладатель ее испустил проклятье. Рука требовалась секунд на пять, не больше… Турку в шапочке происходящее не понравилось, и он поспешил прочь. Теодореску напирал с невероятной силой, Хильер развернулся, чтобы удобней зацепиться за решетку, посильнее уперся ногами в истертые кафельные плитки и схватился, наконец, за кованый брус наружной двери. Теперь можно выдохнуть. Зажатая рука, казалось, изрыгала проклятья, перстни сверкали, направляя на обидчика лучи смерти. Хильер вытащил из нагрудного кармана шприц, зубами стянул колпачок с иглы и осадил ее в жирное запястье. Теодореску взвыл. Спускавшиеся по лестнице двое стариков испуганно переглянулись и повернули обратно. Издалека донесся звон посуды, словно официанты побросали подносы и отправились выяснить, что тут происходит. «Совсем не больно», — проговорил Хильер и нажал на поршень. Тягучая жидкость потекла в набухшую вену, смешиваясь с кровью, черные капли которой выступили вокруг иглы. «Хватит», — проговорил Хильер. Он не стал вынимать шприц, и тот торчал в руке подобно бандерилье в белом бычьем боку. Хильер отпустил ручку и выскочил на улицу.
Он притаился возле полутемного входа в отель. Вскоре из холла послышалось пение. Теодореску, которого не могло взять ни одно виски, на этот раз был совершенно пьян. Он распевал гимн второразрядной частной школы: «Парсон был основан много лет назад. Разум здесь всегда делами правил. Вышедших из стен его доблестный отряд честь и славу Англии составил». В органоподобном голосе Теодореску проскакивали какие‑то свирельные нотки, хотя прежняя мощь еще чувствовалась. Он попытался вспомнить второй куплет, потом пробормотал: «Ну и наплевать» и стал что‑то бессвязно мурлыкать себе под нос. Он возник в дверях отеля, взглянул на круглый светильник, окруженный облачком мошкары, и, расплывшись в идиотской улыбке, обхватил левой рукой выщербленный стояк, словно облепленный леденцами. С правой руки капала кровь. «Ночка что надо, веселись до упада», — заявил он, оглядывая улицу. «Эй, братва, — обратился Теодореску к кучке стоявших неподалеку турок, — айда к пятиклашкам, напишем им на доске что‑нибудь неприличное». И, покачиваясь, двинулся вправо, в лабиринт грязных улочек, в царство карманников, тесных закусочных и протекающих посудин. Теперь ему вспомнилась дурацкая песенка старшеклассников: «Мы на школу забиваем, в биллиард с утра катаем. Нам любого обыграть, что два пальца обос…ть». Его вело из стороны в сторону, но Теодореску с мальчишеским гоготом продолжал брести по скользкой булыжной мостовой. Хильер следовал за ним на безопасном расстоянии.
Из окон полуразвалившейся пивной доносились завывания турецкой радиолы: пронзительные звуки свирели, в микротональные мелизмы которой вплетались (словно из уважения к Моцарту) гонги, колокольчики и цимбалы. Теодореску отреагировал на иностранную музыку презрительно. «Ниггеры недоразвитые,—гаркнул он на всю улицу.—Бонгабонгабонга! Ниггеры и китаёзы!» Как истинного британца его тянуло к морю, благо, Стамбул ограничен морскими стенами с трех сторон, а каменной — только с одной. Мелкие представители низших рас поглядывали на него без страха и неприязни: надрался верзила, да простит его Аллах, да простит его тень Ататюрка. Хильер рассудил, что пришло время помочь Теодореску лечь на нужный курс. Он ускорил шаг, и тут Теодореску внезапно обернулся и поглядел на него, впрочем, вполне добродушно. «А, Бриггз! Только попробуй приспособить мне на спину свою дурацкую записочку — тебе, сучонок, достанется. Я твои фокусы знаю, недоносок ты длинноносый!»
— Никакой я не Бриггз, — сказал Хильер.
— Правда?
Трое маленьких турко‑греко‑сирийских оборванцев крутились вокруг Теодореску, выклянчивая бакшиш. Теодореску пытался их отогнать, но с его нынешней координацией движений сделать это было непросто. В конце концов, поливая его бранью, они юркнули в темный вонючий переулок.
— Верно, какой же ты Бриггз, — согласился Теодореску. — Ты — Форстер. Ну что, Форстер, война или мир?
— Мир — сказал Хильер.
— Другое дело. Тогда почапали вместе. Да здравствует мир! Руку, Форстер! Двинули!
Хильер зашагал рядом, но от дружеского короткопалого объятья уклонился.
— Говоришь, «мир», — пробурчал Теодореску, семеня по уходившей вниз петлистой улочке, — а сам сказал Ундерспуну, что я паршивый инострашка.
Повсюду валялись рваные афиши давно прошедших турецких увеселений, впрочем, на одной виднелась фотография двух американских кинозвезд, мрачно обнявшихся в окружении ощетинившихся умляутами слов. Газовый фонарь трепетал, словно умирающий мотылек. Из заколоченной лавки внезапно высунулась толстая женщина (судя по цвету лоснящейся кожи — гречанка) и что‑то хрипло заорала.
— Просто у меня фамилия такая, а вообще я стопроцентный англичанин, — сказал Теодореску. — В крикет играю… В будущем году Шоу обещал включить меня а дублирующий состав. Знаешь, как я поле вижу! И рука у меня твердая.
Он хотел продемонстрировать свой коронный удар и едва не упал.
— Пошли, глотнем морского воздуха, — сказал Хильер.
Теплый ветерок донес гнилостную вонь стоячей воды. Хильер ткнул Теодореску пальцем, подсказывая, что спускаться следует по широкой улице, вдоль которой тянулись открытые до позднего вечера продуктовые лавки. Радиоприемники разносили разнообразные мелодии, причем каждая старалась доказать свое превосходство перед остальными; сочный голос, чем‑то напоминавший черчиллевский, сообщал турецкие новости, пробиваясь сквозь пуканье помех. На жирных сковородах шипели безымянные рыбины и мясо. Теодореску жадно потянул носом.
— Рыбка с картошечкой от «Мамаши Шенстоун», — произнес он, сглатывая слюну.—Лучшая в городе.
Навстречу стали попадаться группы рыбаков. Некоторые спорили о ценах. Хильер готов был поклясться, что видел, как какая‑то женщина свесила из окна свое жирное, белое пузо. Кроме яшмака на ней ничего не было. Разве Кемаль Ататюрк не запретил яшмаки? Белое пятно исчезло.
— Тео, ты все‑таки свинтус, — проговорил Хильер. — Что ты делаешь с малышами?
— Это все Беллами, — чуть не плача выкрикнул Теодореску. — Беллами так со мной сделал. Они меня заманили в комнату старосты и заперли дверь. Я звал на помощь, но никто не слышал. А они хохотали.
— У тебя привычки вонючего инострашки. Я‑то знаю, что ты сделал с тем малышом на хорах.
— Ни с кем я ничего не делал. Честное слово. Теодореску разревелся. Небритый, измазанный в мазуте матрос, стоявший под вывеской «Gastronom», которая венчала вход в продуктовую преисподнюю, отрыгнул — долго и певуче. Теодореску неуклюже побежал.
— Все против меня! — прокричал он, хлюпая носом. — Я хочу только одного — чтобы от меня отцепились.
Он по‑чарличаплински завернул за угол. Двое моряков посторонились, уступая дорогу надвигающейся громадине, извергавшей непонятные слова. Хильер догнал его и принялся успокаивать:
— Да будет тебе, Тео, брось. Сейчас дохнешь морского воздуха и полегчает.
Они вышли к небольшому причалу, выложенному щербатым скользким булыжником. На босфорских волнах качались объедки. Двое заросших подростков (один был босым) при свете фонарика орудовали старым железным ломиком, пытаясь вскрыть какой‑то контейнер. Заметив Хильера и Теодореску, турки вызывающе рассмеялись и удрали. Под унылыми навесами тянулись упаковочные клети, из которых доносилась крысиная возня. Где‑то вскрикнула чайка, словно разбуженная ночным кошмаром.
— Тут можно славно побеситься, — сказал Хильер. — Давай‑ка прыгнем в одну из этих лодок.
Вдали плясали мутные огоньки торгового судна. Где‑то полным ходом шла вечеринка: до Хильера доносились исступленно‑радостные — судя по всему, скандинавские — крики. Хильер подвел Теодореску к скользкому, с прозеленью краю причала.
— Осторожно, осторожно, — сказал Хильер. — Мы ведь не хотим бултыхнуться, правда?
Теодореску засыпал на ходу. Хильер смотрел на его громадную, обвисшую физиономию: от былого тучного благородства не осталось и следа.
— Паршивый инострашка ты, а не британец, — сказал Хильер. — Тебе даже до этой вот баржи не допрыгнуть.
Перед ними покачивалась пустая угольная баржа. Днище ее покрывал слой черной пыли. Выгруженный уголь, сваленный в кучи вдоль мола, поблескивал в лучах поднимавшейся турецкой луны. Порожняя посудина тихо похлюпывала метрах в полутора от причала.
— Не могу, — произнес Теодореску, мутным взором глядя на море. — Ненавижу воду. Холболлз, дурак старый, таскал купаться, а плавать толком не научил. Хочу домой.
— Трусишка, — подзуживал его Хильер. — Инострашка‑трусишка.
— Рыбка с картошечкой. «Мамаша Шенстон». Хильер приподнялся на цыпочки и шлепнул Теодореску по левой щеке. Он старался ни о чем не думать. Боже, Боже, Боже. Неужели Теодореску и впрямь такой законченный мерзавец? Мог же просто выслушать все, что ему выложили. Безо всяких вопросов, безо всяких долларов… И имя ему сообщили, и месторасположение. Что он там говорил о свободе воли, о праве решать?
— Решай, Теодореску, — сказал Хильер. — Давай иди сюда. Койка узковата, но ты влезешь.
— Мать здоровый пирог прислала. А Беллами, гад, почти все съел.
— Ну, бьемся на пять шиллингов? Ставлю пять, что я прыгну, а ты сдрейфишь.
— Пять? — Он слегка встрепенулся. — На деньги не спорю. Джим, старый хрыч, орать начнет.
— Смотри, — проговорил Хильер примериваясь. Примерно в полуметре от планшира торчал деревянный выступ. Сойдет. — Внимание: раз‑два.
Хильер играючи прыгнул на выступ. Даже дыхание не сбилось. Он смерил взглядом ничтожное расстояние, отделявшее его от причала, на котором нерешительно покачивался Теодореску.
— Давай, трусишка! Ну, давай, вонючка‑инострашка. Нейтралишка ублюдочный, не дрейфь!
— Британец…— промямлил Теодореску. Он гордо, вытянулся, словно услышал звуки национального гимна. — Никакой не нейтрал.
И он прыгнул. Море, в которое неожиданно низверглась огромная туша, взметнулось, выражая свой протест, свой бессловесный, кипенный, тающий ужас, в самых курьезных формах: от едва узнаваемых пародий на женские прелести до исламских букв, по размеру годящихся на плакаты, от образчиков кружевной вышивки до крепостных башен, рушившихся под ударами молний. Вода зашипела, словно зашикавшие от возмущения зрители.
Оказавшийся между причалом и некрашеным бортом баржи, Теодореску прохрипел, ловя губами воздух:
— Подлюка! Скотина! Так нечестно. Знал, что не допрыгну.
— Ты забыл отпустить мне грехи, — сказал Хильер. Он вспомнил про рукопись Роупера, Хроника предательств отправится сейчас на дно. А с ней и пачки денег, целое состояние. Тусклые блики перстней сопровождали потуги Теодореску вскарабкаться по мшистой кладке причала. Не в силах удержаться на плаву, он, словно распятый, с воем пытался упереться в обе стенки своего хлябкого, хлюпкого склепа. Но единственное, что ему удалось, — это оттолкнуть баржу. Новый крик о помощи внезапно осекся: рот наполнился грязной водой.
— Беллами… финья… фонючая! — вопил он, задыхаясь.
Но старосты только посмеивались. Господи, взмолился Хильер, прибери его поскорей. Он спрыгнул на дно баржи, но ничего, кроме тяжелой лопаты, там не обнаружилось. Взяв лопату, он полез наверх и по звуку, еще не видя Теодореску, понял, что тот из последних сил цепляется за два склизких отвеса — каменный и деревянный. Хильер представил себе этот каннибальский завтрак: он бьет по черепной скорлупе до тех пор, пока на волнах не закачается алый желток. Нет, так не пойдет. Да и ни к чему —действие PSTX еще не кончилось. Хильеру почудилось, что Теодореску сложил руки подобно стоику, обутому в «испанский сапожок». Потом он произнес что‑то на неизвестном Хильеру языке и, кажется, уже по своей воле (глаза закрыты, губы плотно сжаты) решился пойти ко дну. И пошел. Море ответило странной булькающей отрыжкой будто тотчас принялось его переваривать. Затем все успокоилось. Хильер затянулся своей бразильской сигарой и, пуская клубы дыма, засеменил к носу баржи. Прямо перед носом к причалу был прибит истрепанный спасательный пояс, смягчавший удары о камень. Ухватившись за него, Хильер без труда вскарабкался на причал. Теперь, когда с делами покончено (правда, он вдруг вспомнил о Корнпит‑Феррерзе: тот показывал нос и издевательски хихикал), можно возвращаться домой. «Вот только где он, этот проклятый дом?»— подумал Хильер, вдыхая вечерние турецкие ароматы.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

1.

— Так, все начинают пить, — крикнул телережиссер. — И никакой зажатости. Говорите, но не слишком громко. Помните: вы всего лишь фон. Пока не забыл, хочу сказать, что очень благодарен вам за помощь. Говорю не только от себя, но и от имени Би‑би‑си. Хорошо, все готовы к репетиции? Джон, готов?
Режиссер обращался к субъекту с бледным, похмельным лицом, сидевшему за стойкой бара. На него была направлена камера, сверху свисал микрофон. Перед ним стояла двойная порция ирландского виски, к которому он не прикасался и (бррр!) прикасаться не собирался.
— Все, снимаем, и кончено! — сказал режиссер.
— Микрофон фонит, — сообщил оператор. Пришлось настраивать микрофон.
— Так, снимаем, — скомандовал режиссер. — Пожалуйста, тише!
— А мы попадем в кадр? — неожиданно забеспокоился один из сидевших и зале. — Всех в кино покажут?
— Этого я гарантировать не могу, — раздраженно ответил режиссер. — Поймите, вы всего лишь фон.
— Но все‑таки не исключено? Может, я и попаду в кадр, да? — Он дрожащей рукой взял стакан и осушил его одним махом. — Этого я не могу допустить. — Он поднялся. — Простите. Наверное, мне надо было раньше сообразить. Но, — в голосе его появились агрессивные нотки, — я привык пить именно в этом баре. И имею на это такое же право, как и все остальные.
— Не двигайтесь, — приказал режиссер. — Я не хочу, чтобы там было пустое место. В чем дело? У вас что, недруги есть какие‑то в Англии?
Смягчив тон, он добавил:
— Не волнуйтесь. Будете читать газету, она скроет ваше лицо. К тому же неплохая деталь.
Режиссер достал из кармана пальто сложенную «Таймс», вчерашнюю или даже позавчерашнюю. Сам он ее не читал: следить за новостями не было времени.
— Ладно, — согласился человек. — Спасибо. Он развернул газету и стал изучать первую страницу. Седой электрик поднес к камере покрытый белесой пылью нумератор с «хлопушкой».
— Поехали! — скомандовал режиссер.
— Сцена десятая, дубль первый, — провозгласил ассистент.
— Давай! — сказал звукооператор. «Хлопушка» щелкнула.
— Мотор!
— В барах, похожих на этот, он любил коротать свой досуг, — начал похмельный Джон, уставившись честными и смертельно усталыми глазами прямо в камеру. — Он раскладывал свои желтоватые листочки, брал огрызок карандаша и записывал все что слышал: непристойный стишок, скабрезный анекдот или какое‑нибудь соленое словцо. Вообще‑то у него никогда не было досуга, он постоянно работал. Подобно Автолику, он умел захватить врасплох зазевавшихся рыбешек банальности. Возможно, его приверженность к местным словесным отбросам и обветшалой велеречивости объяснялась тем, что этот город ему не был родным, не был ему родным и ни один другой город этой убогой, злобной, но волшебной страны. Он был чужаком, скитальцем, пришедшим сюда позже всех, тайно обжившим перед тем всю Европу — от Гибралтара до Черного моря. Здешняя атмосфера оказалась для него внове. Подмечая острым глазом…
— Таким же, в который ты сейчас получишь, — буркнул подвыпивший бородатый парень, местный певец. — Убогой и злобной, говоришь? И после этого смеешь называть ее волшебной?
— Вырежьте, — сказал режиссер.
— Вот как морду тебе сейчас расквасят! — крикнул парень, отбиваясь от вцепившихся в него рук. — И камеру твою идиотскую, и весь этот хлам! Ишь, заявляются тут иностранцы всякие и страну нашу поносят!
Не обращая на него никакого внимания, техники принялись хладнокровно перенастраивать аппаратуру: свет, тень, угол, уровень. Бородач же, которого уже поволокли к дверям, продолжал сыпать проклятьями. Режиссер обратился к человеку по имени Джон:
— Надо этот убогий и злобный эпизод вырезать, но сохранить. Может, сумеем продать его ирландскому телевидению.
— А мне понравилось. К тому же он прав.
— Меня не интересует, прав он или нет. Меня интересует наш образовательный фильм, будь он трижды неладен! Так, все готовы?!
Имея уже опыт трехдневного пребывания в стране, он добавил:
— И, пожалуйста, прошу не перебивать, пока оператор не закончит.
Но второй дубль был испорчен человеком (на вид — выпускником Тринити‑колледжа), сказавшим:
— А что, разве она не убогая и злобная? Как он сказал, так и есть.
— Вырежьте.
Человека, читавшего «Тайме», вдруг так затрясло, что и третий дубль оказался испорченным. Звукооператор воскликнул:
— Шуршание газеты все забивает! Словно солдаты маршируют.
— Вырежьте. — Режиссер подошел к человеку с газетой. — Наверное, приятель, тебе лучше выйти. Ты уж не обижайся. Когда вернешься, тебя будет ждать кружка пива.
Человек вышел. Дьюк‑стрит золотилась в лучах осеннего солнца. Он повернул на Доусон‑стрит и зашагал на юг, к Стивенз Грин. Итак, они узнали. Или кто‑то другой. Недаром везде мерещатся снайперы, недаром все время снятся эти двое — учтивые джентльмены в плащах. Газета была по‑прежнему зажата в левой руке. Он снова взглянул на почтовый номер автора объявления. Если бы не сегодняшний случай он бы ничего и не знал. Страх так и оставался бы во сне. Выбора нет — придется отвечать, дальше скрываться не имеет смысла. Но до того как ответить, следует сделать кое‑что важное. Он нервно свернул в сторону Беггот‑стрит, недалеко от которой оставил свой невзрачный автомобильчик. Сев в него, он вместе со сверкающим автомобильным потоком двинулся на север, по набережной. Кейпел‑стрит, Дорсет‑стрит, Гардинер‑стрит.
В большой комнате было прохладно, как и положено в храме. Вышедшему навстречу высокому человеку он сказал:
— Я тщательно все обдумал и наконец сделал выбор.
— Это очень серьезное решение.
— Я думал и о других путях, как вы советовали. Но этот для меня единственно возможный.
— У вас не должно быть никаких сомнений.
— У меня их нет и никогда не будет. Я могу быть полезен.
— Можете. Что ж, я выполню свое обещание, время пришло. Ждать вам придется недолго
— Спасибо.
Дорога к дому (по крайней мере, так он его называл) была неблизкой. Он ехал вдоль берега, слева лежало море. С одной стороны показался Блэкрок‑парк, с другой — Блэкрок‑колледж, и он почувствовал, что успокаивается. В гавани (некогда Кингстаун Харбор, теперь Дан‑Лаогэр) сверкало солнце. Монкстаун‑роуд. Где‑то здесь был бар, в котором работал его сосед Ларри, существо, обходившееся без фамилии. Священник. Святое слово, святое дело. Джордж‑стрит. Нижняя. Верхняя. Саммерхилл‑роуд. Улица Гластьюл. Сандикоув‑роуд. А вот и залив Скотсманз, гавань Сандикоув. Одна из башен, построенных Питтом для защиты британской земли. «Скоро галлов парусина выжмет сок из Апельсина!» Ничтожные последствия для такого мощного вторжения. Сморщенный апельсин. Все здесь уменьшается в размерах, приобретает сладость. Но пора возвращаться в горький мир. Он свернул вправо на Альберт‑роуд.
Домик был небольшой, ухоженный, недавно покрашенный (из‑за соленого морского ветра красить приходилось часто). Над темно‑коричневой крышей с криками кружила чайка. Он открыл дверь. Из комнаты мистера Салливана, когда‑то служившего в Замке, раздавался громкий кашель. В уютном, волглом запахе холла ощущался смутный хлебный привкус. Стоячая вешалка, барометр. На стенах аляповатые картинки: «Святое Сердце», «Пресвятая Дева Мария», «Св. Антоний», «Цветочки». Их автор каждый вечер спускался в подвал отеля «Ормонд» и среди пышущих жаром труб, напоминавших питонов, корпел над своими агиографическими творениями. Время от времени какой‑нибудь уважающий искусство официант приносил ему бутылку пива.
— Миссис Мадден, я дома, — крикнул он. Слово это уже не казалось ему неестественным и вынужденным. Скоро он будет еще в большей степени дома. Миссис Мадден (пышногрудая, с шальными глазами) вышла из кухни, отирая руки о передник.
— Сразу подавать?
— Одну минуту, схожу напишу письмо и тотчас спускаюсь.
— Только не задерживайтесь. Я ставлю на огонь. Она отправилась к своим сковородкам, а он поднялся по лестнице. На стенах вдоль лестницы висело еще несколько религиозных картинок, на этот раз итальянских: смуглый Христос, лишившаяся чувств Мадонна. Фотография покойного папы Иоанна. Он вошел в свою гостиную (она же спальня). Окна ее выходили на парк Данд‑ли, на озерцо, по форме напоминавшее ладонь. За парком виднелась Бреффни‑роуд, а за ней — море. На стенах вместо картинок висели карты городов. Масштаб был очень мелким, и, чтобы прочесть название улицы, приходилось пользоваться лупой. Все города находились по ту сторону так называемого «железного занавеса».
Что ж, он работал, зарабатывал, но по сути дела — убивал время. За несколько недель, проведенных в Долфине, почти все его деньги растаяли, и пришлось зарабатывать преподаванием иностранных языков в небольшой частной коммерческой школе, отыскавшейся в Бутерстауне. Он экономил на еде, пил дешевое пиво. За все это время у него не было ни одной женщины. Словом, убивал время. Он уселся за маленький столик, достал бумагу, шариковую ручку и написал несколько строк, отвечая на объявление в «Тайме». Поставил дату, но адрес не указал. Он написал: «Я жив. Мне уже почти не страшно. Поместите точно такое же объявление в „Тайме“ ровно через год, к тому времени я совсем перестану бояться. Я сообщу вам свой адрес, и вы сможете прийти». Он подписался. Пусть видят, что подпись настоящая. После обеда он отправится в гавань и убедится, что его письмо действительно оказалось на борту посудины, плывущей в Англию. Вот и пришлось вспомнить старые хитрости. Но скоро они понадобятся для гораздо более интересного дела.

2.

В тот день, когда он встречал их в дублинском аэропорту, лил страшный дождь. Прошло уже больше года, и для него это время было отмечено возобновлением работы, дисциплиной и послушанием. Объявление они дали день в день, он тотчас откликнулся, но они сообщили, что встреча немного откладывается, поскольку сразу выехать они не могут. Он улыбнулся, вспомнив свое облегчение и в то же время досаду. В конце концов, у них он числился мертвым. А ведь он сам говорил как‑то, что возрождение возможно только после смерти. Он поднял воротник плаща и поплотнее укутал шею шарфом: для недавно оправившегося от простуды погода была не самой лучшей. Объявила, что самолет на десять минут опаздывает. Он заказал в баре двойное ирландское виски. Неожиданно он увидел отца Берна. Тот приехал из Корка навестить внучатого племянника. Старик был по‑прежнему неравнодушен к ирландскому виски, антисемитский пыл его поубавился. Куда нас заведут эти экуменические новшества, совершенно неизвестно, но мы же должны идти в ногу со временем, верно, мой мальчик? А что, этот твой дружок, любознательный такой, прости его, Господи, как его, Хопер, Рэйпер? Хильер сказал, что Роупер написал ему из Восточной Германии. С женой они одно время жили порознь, но теперь сошлись. На большевиков работает, как я тебя понял? Господи, что за мир! Он и мальчишкой был безбожником — все его наука. Минутку, — сказал Хильер.
Самолет спустился с небес. Зонты у входа в аэровокзал. И вот… Придется преодолеть смущение.
— Надо же, — сказал Хильер, — боялся. Даже сейчас слегка побаиваюсь. Мне есть за что просить прощения.
— Думаю, нам тоже, — сказал Алан. — Между прочим, вы почти не изменились. Разве что похудели.
Алан превратился в рассудительного молодого человека. От сигареты он отказался. Что касается Клары, то она была по‑прежнему красива.
— Где вы собираетесь остановиться?
— В «Грешаме». Неплохой отель?
— Роскошный. Одни кинозвезды и прочая элита. Я там даже выпить не могу себе позволить. На бесконечной ленте приплыл багаж.
— У нас только по одному чемодану, — сказал Алан. — Мы всего на пару дней: у Клары скоро свадьба.
Хильер прислушался: екнет ли сердце, но тут же усмехнулся над собой.
— Что ж, как говорится, одному не страшно, а двоим веселей. Кто он? Клара зарделась.
— Скульптор. Но вполне обеспеченный, поверьте. Лондонский муниципалитет заказал ему скульптурную группу, символизирующую всеобщее образование. У него большие перспективы, честное слово.
— Честное слово, — повторил за ней Хильер, поднимая новенький чемодан из свиной кожи, — у меня и в мыслях не было, что он женится на вас из‑за денег. Алану он нравится?
— Охотников до денег было предостаточно, — сказал Алан, — но этот парень мне понравился.
— Кто будет посаженым отцом?
— Можете смеяться, — ответил Алан, — но одно время мы всерьез подумывали просить об этом вас…
— Ну уж нет.
— …Но Хардвик настаивает на том, что это его забота. Джордж, я хотел сказать: наверное, теперь его надо называть по имени. Сейчас каникулы, и мы живем у него в Суррее. Хороший парень, правда, чересчур много смеется. Но, с другой стороны, у него есть причины для веселья: его назначили председателем комиссии, представляете!
— Неужели? Вот моя машина.
— Мне все время казалось, что вы продолжаете свои шпионские похождения, — сказал Алан.—Но, насколько я могу судить, все это в прошлом. Теперь вы вполне порядочный гражданин.
— Не вполне. Не вполне порядочный.
Они проехали указатель «Ата‑Клот». Дублинское шоссе превратилось в зеленую полосу насквозь промокших деревьев. Дворник в машине работал скверно. Хильер спросил про мачеху.
— А, эта сука… Вообще‑то она все обделала как надо, хотя адвокаты и наговорили про нее всякого. Вышла замуж за какого‑то типа со стороны, а вовсе не за своего постоянного любовника. Получила меньше, чем рассчитывала, но на то, чтобы стать лакомой вдовушкой, хватило. Сейчас они, кажется, в Канаде. Он сам канадец, занимается пишущими машинками.
— Надеюсь, не самозванец?
— Я был тогда еще совсем ребенком с хорошей памятью, — сказал Алан. — И слишком много знал, правда, все это была чепуха, годящаяся только для викторин. Теперь я решил изучить что‑то одно, но по‑настоящему. Я хочу стать специалистом по средневековью.
— Очень интересно. Но требуется ли это для мучного бизнеса?
— Хотя мы теперь и едим хлеб, но не слишком о нем заботимся. Нет, мучным бизнесом Уолтерсов пусть занимается кто‑нибудь другой. А мне хочется только одного — получить эту бессмысленную с точки зрения бизнесмена стипендию.
— Смотрите, церковь Финдлейтера— сказал Хильер, — Видите? Да, местечко у нас, хлещет круглый год!
— Зачем же вы здесь поселились? — спросила Клара.
— А где еще селиться англичанину‑католику, обреченному на изгнание? Все‑таки западная столица, к тому же не слишком шумная. Море. Немало выдающихся личностей родом отсюда. Завтра мы сходим в собор Святого Патрика. Про Свифта и Стеллу слышали? Кстати — и это еще одно преимущество — для ирландцев история не имеет временной протяженности. Друзья и враги держат друг друга железной хваткой. Очень похоже на объятия влюбленных.
— Страна нейтральная, — добавил Алан. — Далекая от мировых катаклизмов. Господи, посмотрите на тот прачечный фургон! Видите, у него свастика на борту! В какой еще стране такое возможно?
— Надо быть осторожным со словом «нейтральная», — сказал Хильер. — Не обязательно видеть развалины городов, чтобы помнить о войне. Отсюда точно так же, как и из любого другого места, могут начать страшную войну. Я говорю о войне, по сравнению с которой обычные войны просто ничто.
— Вы говорите о Добре и Зле? — спросил Алан.
— Не совсем. Нужны новые понятия. Бог и Небог. Спасение и вечные муки должны быть уравнены в своем величии, как две стороны подлинной реальности. Что же касается зла, то его надо уничтожить.
— Заодно с нейтралами, — сказал Алан. — Если говорить о настоящем противоборстве, то в нем не будет места для шпионов, «холодной войны», сфер влияния и прочей чепухи. И все же лучше заниматься этими глупостями, чем быть мерзавцем‑нейтралом.
— Теодореску умер, — произнес Хильер. — В Стамбуле.
— С вашей помощью?
Вопрос был задан бесстрастным тоном профессионала.
— В каком‑то смысле — да. Я приложил к этому некоторые усилия.
— С ним, помнится, была индианка, — сказала Клара. — Красивая и готовая для него на все.
— Я ее больше не видел. Она обладала великим даром, она могла отворить дверь в иной мир. Глупо, наверное, звучит, да? Этот мир не был ни миром Бога, ни миром Небога. Так сказать, модель подлинной реальности, лишенной главного — дуализма. Кастрированная подлинная реальность. То, что делала она (кстати, еще один нейтрал!), — тоже в каком‑то смысле добро. Но добро не только нейтрально, оно неодушевленно: музыка, вкус яблока, секс.
— Но все‑таки не ипостась Бога? — спросил Алан.
— Понять, что есть Бог, нельзя, не понимая, что есть Его противоположность. От этой великой оппозиции нам никуда не деться.
— Похоже на манихейство, правда? Господи, как мне не терпится поскорее заняться средневековьем.
Они подъехали к отелю «Грошам». Под дождем стояло несколько школьниц с блокнотиками для автографов. Они замялись, не зная, надо ли подходить к Кларе
— Тут одни киношные знаменитости, — сказал Хильер.
За багажом вышел носильщик с огромным зонтом. Алан с Кларой подошли к дежурной.
— Я подожду вас в комнате отдыха, — сказал Хильер. — Выпьем в окружении кинозвезд.
— Плачу я, — сказал Алан.
Спустившись, они едва не потеряли дар речи. Хильер снял плащ и шарф и сидел теперь, улыбаясь, в священническом облачении. Впрочем, завидев Клару, он, как подобает джентльмену привстал. Клара сказала то, что и должна была сказать:
— Значит, я все‑таки могу называть вас отцом?
— Чего‑то я не понимаю, — хмуро проговорил Алан. — Вы же только что разглагольствовали про все эти манихейские штуки. Что может быть менее правоверным?
— Для того чтобы спасти мир, годятся любые способы — правоверные и неправоверные. Неужели бесстрастный нейтралитет лучше служения дьяволу? Что вы будете пить?
Официант застыл, словно ожидая святого благословения. Алан сделал заказ и, когда принесли джин, размашисто — наследник мучного короля! — подмахнул счет.
— Никак не могу привыкнуть к вашему наряду, — сказал он. — Не сомневаюсь, что это очередная личина.
— Нет, всего лишь запоздалое прозрение, — сказал Хильер. — Мне пришлось поехать в Рим и посещать там что‑то вроде ускоренных курсов. Но на днях вы снова меня встретите, и тогда уже я действительно буду выдавать себя за другого. Снова назовусь специалистом по пишущим машинкам или владельцем фирмы, производящей презервативы, или, к примеру, торговцем компьютерами. Правда, поеду я туристским классом. А все остальное — как в старые добрые времена: проникновение за «железный занавес», шпионаж, подрывная деятельность. Новойна уже никогда не будет «холодной». И она не ограничится противоборством Востока и Запада. Просто так уж вышло, что я знаком с языками противников по «холодной войне».
— Как иезуит елизаветинских времен, — сказал Алан. — Ни слова в простоте, одни увиливания.
— И убивать будете? — спросила Клара, пожалуй, громче, чем следовало.
Сидевшие рядом респектабельные дублинцы ошарашенно посмотрели в их сторону.
— По поводу убийства существует заповедь, — ответил ей Хильер и подмигнул.
— А как насчет коктейлей с шампанским? — радостно предложил Алан. — Выпьем?
— Вы — и вдруг священник…— недоуменно протянула Клара.
Хильер знал, о чем она сейчас вспоминала.
— Мой сан на прошлое не распространяется.
— Ошибаетесь. Я ведь тогда был не так уж глуп, — скачал Алан. — На корабле, я имею в виду. Раскусил, что вы не тот, за кого себя выдаете.
— Samozvanyets  , — напомнил ему Хильер. — Кстати, человек, который ехал с нами в трамвае в тот вечер…
— В тот вечер, когда я…
В голосе Алана звучала спокойная гордость убийцы.
— Да. Он тоже раскусил. Но если разобраться, вес это большой обман. Настоящая война идет на небесах.
Внезапно его охватила глубокая тоска. Постель его в ту ночь будет холодной и одинокой. Будущее виделось еще более мрачным, чем прошлое. Наступала старость. Может быть, нейтралы правы? Может быть, и нет ничего, кроме вселенского обмана? Но сама ярость, с которой нахлынуло на него сомнение, убеждала в том, что оно, сомнение, не уверено в своих силах, что оно готово капитулировать. Скучно. Он почувствовал голод. Алан, умевший разоблачать самозванцев, умел и читать их мысли.
— Давайте‑ка закажем хороший обед, — сказал он. — Я плачу. С шампанским. С тостами.
— Восхитительно,—сказала Клара.
— Аминь, — сказал отец Хильер.