Чапек Карел
Гордубал
Перевод Ю. Молочковского

Комментарии О. М. МАЛЕВИЧА
Хотя эта история в некоторых частностях отражает подлинное происшествие, в целом она является вымышленной.
Автор не хотел изображать в ней конкретных людей и события.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Вон тот пассажир, второй от окна, в измятом костюме, ну кто скажет, что он из Америки? Вот уж никогда бы не поверил! Американцы не ездят в пассажирском, только в экспрессах, да и то ворчат.
В Америке, дескать, поезда, не чета нашим, вагоны куда длинней, там белоснежный вайтер 1 разносит воду со льдом и айскримы 2. Слыхали? "Алло, бой! - рычит такой американец. Подай сюда пива, жбан пива, всем по кружке, заплачу хоть пять долларов, дэм!" 3 Э, да что зря болтать, братцы! В Америке - вот где житье!
Пассажир, второй от окна, дремлет, усталый, потный, разинув рот, и голова у него мотается, как неживая. Господи боже, прошло одиннадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать дней! Пятнадцать дней и ночей просидеть на чемодане, спать на полу или на скамейке, пропотеть насквозь, одеревенеть, ошалеть от грохота машин; уже пятнадцатый день; эх, хоть бы ноги вытянуть, подложить под голову сена и спать, спать, спать...
Толстая еврейка у окна брезгливо отодвигается в угол. "Чего доброго, еще уснет да повалится на меня, как мешок; кто его знает, что с ним такое: мятый весь, словно на земле валялся. Чудной какой-то попутчик, уже не пересесть ли подальше? Ах, боже, - скоро ли мы приедем?"
Второй от окна пассажир наклоняется вперед и, вздрогнув, просыпается.
- Ну и жара, а? - осторожно завязывает разговор старичок, похожий на лавочника. - Далеко едете?
- В Кривую, - с трудом произносит "чудной" попутчик.
- Так, так, в Кривую, - понимающе кивает лавочник, человек бывалый. - А издалека? Издалека ли?
Второй от окна пассажир не отвечает, утирая грязной ручищей потный лоб, видно, от слабости у него кружится голова. Лавочник обиженно сопит и отворачивается к окну. А сосед боится даже поднять глаза, уставился на заплеванный пол и ждет, - не обратятся ли к нему снова. Тогда он им объяснит: да, издалека. Из самой, доложу вам, Америки. - Вот как, из самой Америки? И в такую даль собрались в гости? - Нет, я домой еду. В Кривую. Там у меня жена и дочка. Гафья ее звать, Гафья. Когда уезжал, три года ей было. - Так, значит, из Америки! И долго вы там прожили? - Восемь лет. Да, уже восемь лет минуло И все это время был у меня джоб 4 на одном месте. Майнером 5 работал. В Джонстоне. Там со мною земляк 

1 waiter - официант (англ.).
2 ice-cream - мороженое (англ.).
3 damn - черт возьми! (англ.)
4 job - работа (англ.).
5 miner - шахтер (англ.).
служил - Михал Бобок его звали. Михал Бобок из Таламаша. Задавило его, уж пять лет как задавило. С тех пор и поговорить не с кем, доложу я вам - с американцами разве поговоришь?..
Бобок - тот наловчился по-ихнему, но, знаете, коли у человека жена, у него и думка только о том, как бы рассказать ей все по порядку. А на чужом языке разве расскажешь? А зовут ее Полана. - Как же вы работали, если ничего по-ихнему не понимаете? - Ну, как! Кричали мне: алло, эй, Гордубал! И показывали мой джоб. В день я выгонял по семь долларов, ей-богу, севен 1. Только и дорого все в Америке, господа. Двух долларов даже на харчи не хватает. За ночлег пять долларов в неделю.
Тут вмешается пассажир напротив. - Однако ж, Гордубал, вы могли накопить порядочно деньжат? - Ну конечно, можно было скопить. Да я посылал их домой жене. Говорил я вам, что ее зовут Поланой?Каждый месяц, господа, по пятьдесят, шестьдесят долларов, а то и все девяносто. Но это только пока Бобок жив был, он-то знал грамоту. Смекалистый парень, этот Бобок, да уже пять лет, как его балкой зашибло. С тех пор я не мог деньги домой посылать и клал их в бенк 2. Верите ли, набралось больше трех тысяч, а потом меня обокрали, пропали деньги. Да что вы говорите, Гордубал! - Иес, сэр 3, три тысячи долларов с лишком. - И вы не подали на них в суд? - Эх, и не говорите! Куда подашь? Наш формен 4 водил меня к какому-то лойеру 5. Тот похлопал по плечу: о'кей да о'кей 6, только платить нужно эдванс7. Формен ему сказал: ю ар э'свайн 8, и повел меня обратно. Вот какие дела бывают в Америке, доложу я вам, э-э, что и говорить. - Господи Иисусе, Гордубал, три тысячи долларов? Это же огромные деньги, целое состояние! Боже небесный, какое несчастье! Три тысячи долларов сколько же это на наши деньги?
Юрай Гордубал вполне удовлетворен: вы бы все на меня уставились, начни я только рассказывать.
Со всего трейна 9 собрались бы поглядеть на человека, у которого в Америке три тысячи долларов украли. Иес, сэр! Да, это я!.. Юрай Гордубал поднимает глаза и оглядывает соседей; толстая еврейка жмется в угол, лавочник обиженно глядит в окно и что-то беззвучно жует, тетка с корзиной на коленях укоризненно смотрит на Гордубала.
II
Юрай Гордубал опять замыкается в себе. Ну и ладно, я набиваться не стану; пять лет ни с кем не говорил - и то ничего. - Так что же, Гордубал, вы из Америки возвращаетесь без гроша? - Нет, что вы, джоб у меня был хороший, только денежки я больше в бенк не клал, ю бет 10. В сундучок, сударь, ключик под рубаху, вот и все. Семьсот долларов домой везу. Well" 11, сэр, я бы там пожил еще, да остался без эмплоймента 12. Это через восемь-то лет! Локаут, сэр.Слишком много угля, что ли. Из нашего пита 13 шестьсот человек получили лив 14, сударь. Кругом увольняют и увольняют. Нигде нет работы. Потому я и возвращаюсь. Домой, понимаете? К себе, в Кривую.

1 Семь (англ.).
2 bank - банк (англ.).
3 yes, sir - да, сударь (англ.).
4 jоrmen - старшой (англ.).
6 j a w e r - адвокат (англ.).
6 о'к е у - ладно (англ.).
7 advance - плата вперед (англ.).
8 You are a svine - вы - свинья! (искаж. англ.).
9 train - поезд (англ.).
10 у о u bet - будьте покойны (англ.),
11 well - ладно (англ.).
12 employment - работа (англ.).
13 pit - шахта (англ.).
14 leave - увольнение (англ.).
Жена там у меня и землица. Гафье тогда три года исполнилось. Семьсот долларов за пазухой везу, опять хозяйствовать стану... Либо на фэктори 1 наймусь, либо лес пойду валить. А что, Гордубал, не скучали вы по жене и дочке? - Скучал, ей-богу! Но я, знаете ли, посылал им деньги и думал: вот это на корову, это на стрых земли, это Полане на что-нибудь, ей там виднее. Каждый доллар на счету был, а когда отдавал деньги в бенк, думал: вот и целое стадо коров. Иес, сэр, их-то у меня и украли. - А жена вам писала? - Нет, не писала. Неграмотная она. - Ну, а вы ей? - No, sir. Can't write, sir 2. С тех пор как помер Михал Бобок, я ничего ей не посылал, только откладывал деньги. - Но вы хоть телеграфировали ей, что едете? - Ну, что вы, что вы, на это жалко деньги расходовать. Да она бы и перепугалась, если бы рассыльный пришел, а меня не испугается.
Ха-ха! Какое там! - А может, она думает, что вы померли, Гордубал: столько лет она не получала от вас весточки. - Помер? Такой мужик, как я, да чтоб помер?
Юрай Гордубал разглядывает свои узловатые руки.
Такой мужик! Скажете тоже! Подана умная, Полана знает, что я вернусь. - Все мы под богом ходим. А что, если Поданы нет в живых? - Shut up, sir 3. - Ей было двадцать три года, когда я уехал, и крепкая она, сэр, крепкая, как ремень. Не знаете вы Поланы! С такими деньгами, это с долларами-то, что я ей посылал, да чтобы она не прожила! No, thank you 4.
Раздраженный лавочник у окна утирает пот голубым платком. Может, опять скажет: ну и жара!
Да что вы, сэр?! И это вы называете жарой? Побывали бы вы на лоуэрдеке 5. Или в антрацитовой шахте. Туда посылают ниггеров 6, но я-то выдержал, йес, сэр. За семь долларов. Алло, Гордубал! Алло, you niggers 7. Да, сударь, человек многое может выдержать. Лошадь - та нет. Туда вниз нельзя было посылать лошадей, - возить вагонетки. Уж очень жарко, сударь! Или лоуэрдек на пароходе... Человек многое выдержит, вот только бы уметь столковаться.
Требуют с тебя - а чего требуют - не поймешь; ну они и кричат, злятся, разводят руками... А извольте-ка разузнать в Гамбурге, как проехать до Кривой.
Они-то могут на меня кричать, а я нет. В Америку ехать дело как по маслу идет: один вас на пароход посадит, другой встретит, а вот обратно, сударь, обратно выбраться не поможет никто. No, sir. Трудно добраться до дому, сударь.
И Юрай Гордубал качает головой. И вот она качается сама, мотается из стороны в сторону, тяжелая, неживая. Юрай засыпает. Толстая еврейка у окна недовольно поджимает губы; тетка с корзиной на коленях и обиженный лавочник выразительно переглядываются. Да, да, ну и народ пошел. Быдло.
Кто это шагает там, по той. стороне долины? Гляди-ка, он в ботинках! Механик, что ли? В руках у него черный чемоданчик; незнакомец поднимается в гору, - не будь до него так далеко, приставить бы ладошки ко рту да крикнуть: хвала господу Иисусу Христу, прохожий, который час? - Третий час, пастушок. Не будь до тебя так далеко, спросил бы и я: чьих коров пасешь? - А ты объяснил бы: вот эти - Лыска, Пеструха, Звездочка, Рыжая и эта телка - Поланы Гордубаловой. - Так, так, парень, ладные коровки, поглядеть приятно, только не пускай ты их вниз к Черному ручью, там трава кислая и вода горькая. Так, стало быть, Поланы Гордубаловой?

1 factory - фабрика (англ.).
2 Нет, сэр. Я не умею писать, сэр (англ.).
3 Помалкивайте (англ.).
4 Нет, спасибо (англ.).
5 lowerdek - нижняя палуба (англ.).
6 nigger - негр (англ.).
7 Вы, негры! (англ.).

А ведь раньше у нее всего две коровы было... А что, парень, может, у нее и волы есть? - Ах, ты господи, да еще какие! Подольские, рога - точно кто руки расставил. Два вола, сударь. - Ну, а овцы? - И овцы и бараны, сударь, те пасутся повыше, на Дурной Полонине. Умна и богата Полана. - А мужа у нее нет? Что машешь рукой, разве нет у нее хозяина? Эх, парень, своих не узнаешь - поднес руку к глазам и стоит, стоит, будто пень.
Сердце Юрая учащенно бьется; он останавливается передохнуть: "Уф-уф! уф-уф!" Это свыше его сил, это так неожиданно, Гордубал захлебывается, точно человек, упавший в воду: вдруг он очутился у себя дома. Дома! Не успел сделать и двух шагов по каменистому оврагу, как нахлынули воспоминания: да, да, этот овражек испокон веков тут, как и кусты терновника, опаленные кострами пастухов; по-прежнему цветет на каменистой осыпи коровяк, тропинка теряется в тимьяне и сухой траве... вот и камень, поросший мхом, и горечавка, и можжевельник, вот опушка, и сухие коровьи лепешки, и заброшенный пастуший шалаш; нет больше Америки и нет восьми лет; все, все, как было: блестящий жук на листьях чертополоха, скользкая трава, далекие колокольцы, седловина над Кривой, бурые заросли осоки и дорога к дому... Дорога, по которой неслышно шагает горец, никогда не бывавший в Америке, дорога, благоухающая коровами и лесом, прогретая солнцем, как хлебная печь; дорога вниз в долину, каменистая и вытоптанная скотом, местами болотистая от родников, прыгающих по камням... ах, госпоЛи боже, что за чудная тропинка, прихотливая, как ручей; она поросла сочной травой, шуршит щебнем, хлюпает в болоте и скрывается в лесной чаше: нет, сэр, это вам не шлакобетонный тротуар в Джонстоне, скрипящий под подошвой. Нет ни рейлингов 1, ни толпы, шагающей к майне 2, - ни души кругом, ни души, только тропинка вниз, ручей да стада, вызванивающие колокольчиками... Дорога домой, возвращение, бубенцы на шеях телят и синие цветы у потока...
Юрай Гордубал шагает размашисто - что ему чемодан, что ему восемь лет; это же дорога домой, по ней ноги несут тебя сами. Так в сумерки возвращается стадо: коровы, несущие полное вымя, позвякивают звонками - бим-бам, бим-бам, тренькают бубенчики телят... А что, если присесть тут и подождать темноты? Войти в деревню под перезвон колокольцев в тот час, когда бабы выходят на крылечко, а мужики стоят у заборов: гляньте-ка, гляньте, кто это к нам идет? А я, точно стадо с выгона, прямиком в распахнутые ворота: добрый вечер, Полана! Вот и я, да не с пустой мошной!
Или нет, лучше обождать до ночи, пока пройдет скотина, пока все уснут, и стукнуть в окно: Полана, Полана! - О господи Иисусе, кто там? - Я, Полана.
И сразу к тебе. - О, слава богу! - А где Гафья? - Гафья спит. Разбудить? - Нет, нет, пускай спит. - Ну, слава богу!
Гордубал шагает еще быстрей. Ей-богу, легко идти человеку, коли у него спешат-торопятся мысли!
Да, не поспеть за ними, как ни беги. Мысли тебя обгоняют, в мыслях ты уже у рябины, что растет на краю деревни - кыш, гуси, кыш!.. Вот ты и дома. Загорланить бы сейчас - эй, все, кто есть, гляньте, кто идет, какой американец, тру-ту-ту, дивитесь, boys 3, алло! А теперь замолчи, - вот он, твой дом. Полана треплет лен на дворе. Подкрасться сзади и закрыть ей глаза. - Юрай! - Как ты узнала меня, Полана? - Слава богу, мне ли не знать твои руки, Юрай!
Гордубал бежит по долине, не чуя в руке чемодана, в котором сложена вся Америка: синие сорочки, костюм из Манчестера и Тедди-бэр 4 для Гафьи; а вот и для тебя, Полана, материя на платье, такую носят в Америке, душистое мыло и сумочка с цепочкой.

1 railing - здесь перила, ограждающие тротуар в местах наиболее оживленного уличного движения (англ.),
2 mine - шахта (англ.).
3 boys - ребята, парни (англ.).
4 Teddy-bear - игрушечный медведь (англ.).
А это flashlight 1, Гафья, нажмешь кнопку - и он светит, а тут картинки из газет, это я для тебя вырезал, знаешь, дочка, сколько их было - я восемь лет собирал их, но пришлось оставить, не поместились в сьюткейсе 2. Постой-ка, там у меня еще кое-что есть!
Ну вот, слава богу, и ручей. Никаких железных мостов, только камни в воде, нужно прыгать с одного на другой, размахивая руками. Э, братец, а вот тут в зарослях ольхи мы еще мальчишками, мокрые по уши, засучив штаны, ловили раков; а цел ли тот крест, что стоял на повороте дороги? Славу богу, вот он, покосился, но еще стоит там, у проселочной дороги, мягкой и теплой от пыли, пахнущей скотом, соломой и рожью. Сейчас должен быть забор Михальчукова сада; вот и он, тут как тут, зарос сиренью и орешником, такой же запущенный, как и был.
Слава тебе, господи, вот я и в деревне. С приездом вас, Юрай Гордубал! И Юрай Гордубал останавливается - черт знает, отчего таким тяжелым стал вдруг чемодан? Надо бы утереть пот. Эх, господи, что ж это я не умылся в ручье, нужно было вынуть бритву, зеркало да побриться у воды! А то ни дать ни взять - чистый цыган, бродяга, разбойник. Не поворотить ли назад и умыться, прежде чем покажусь Полане на глаза? Нет, не годится, Гордубал, тебя уже заметили. За Михальчуковым забором, из заросшей лопухом канавы, таращит глазенки удивленный малыш. Окликни его, Гордубал, спроси: "Чей ты, не Михальчуков ли?" И мальчуган пускается наутек, шлепая босыми ножонками.
А что, если обойти деревню и пробраться домой задами? думает Гордубал. Это можно, да, глядишь, накинутся на меня: "Эй ты, куда лезешь! Заворачивай оглобли, не то огрею кнутом!" Ничего не поделаешь, придется идти деревней; ох, господи, хоть бы этот чемодан не оттягивал руку!
III
Бабье лицо за окошком с геранью, желтоглазые подсолнечники, старуха на дворе выплескивает что-то, детишки останавливаются и таращатся: эй, эй, кто-то чужой идет! - дедка Кирилл жует губами и даже глаз не подымает; еще один толчок в сердце, и - с нами бог! - Юрай входит, нагнув голову, в ворота своего дома.
Своего? Ты же ошибся, дурачок! Разве это Гордубалова деревянная изба, деревянный хлев и бревенчатый амбар? Это же целая усадьба; каменный дом крыт черепицей, на дворе колодец с железным насосом, железные плуг и борона, - поместье, дай только; живей, Гордубал, живей убирайся отсюда со своим черным чемоданчиком, пока не вышел хозяин и не сказал: "Ну что ты тут вынюхиваешь?" - "Добрый день, хозяин, не жила ли здесь Полана Гордубалова?.. Прошу прощенья, я, видно, ошибся малость".
На крыльцо выходит Полана и останавливается как вкопанная. Судорожно прижимая руки к груди, она тяжело и прерывисто дышит и не сводит с мужа испуганных глаз.
И теперь не знает Юрай Гордубал, что сказать: столько раз он представлял себе эту встречу - и отчего же она ни на что не похожа? Не закрыл он глаз Полане, подкравшись сзади, не стукнул ночью в окошко, не пришел со словами благословения в вечерний час, когда звонит стадо, нет, вот он: ввалился щетинистый и неумытый. Ну чего ж удивляться, если женщина испугалась? И голос у Гордубала какой-то чужой, хриплый... Господи, наставь, вразуми, что можно вымолвить эдаким нечеловеческим голосом.
Полана отступает, слишком далеко отступает, давая ему войти, - ах, Полана, я бы прошмыгнул и так! - и произносит почти беззвучно и каким-то не своим голосом:
- Входи, я позову Гафью.
А, Гафью? Но сперва мне бы хотелось обнять тебя за плечи, Полана, и сказать: "Ну, милая, я сам не рад, что перепугал тебя. Слава богу, вот я и дома. Ишь как ты все здесь устроила. Новая кровать, гора подушек, стол тоже новый и крепкий; на стене иконы, таких нет и в Америке. Пол дощатый, и цветы на окнах. Молодец, Полана, хорошая ты хозяйка!"

1 f I a s h I i g h t - карманный фонарик (англ.).
2 Suitcase - чемодан (англ.).
Юрай Гордубал тихонько усаживается на свой чемодан. Умница Полана, знает свое дело. Видать по всему, у нее не меньше дюжины коров, а может, и побольше. Слава богу, не зря я работал. Ох, и жарко в шахте, милая! Кабы знала ты, что там за пекло.
Полана не возвращается. И Юраю Гордубалу становится неловко, словно его надолго оставили одного в чужой избе. Погожу во дворе, решает он, заодно умоюсь. Эх, снять бы рубаху, пустить струю студеной воды на плечи, на голову, намочить волосы, брызгаться и гоготать от удовольствия. Нет, нет, не годится! Не время, еще не время! Пока можно только нацедить немножко воды из помпы. Раньше тут стоял деревянный сруб и бадья с журавлем; наклонишься, бывало, - внизу тьма и сыростью пахнет, я теперь прямо как в Америке, там у фермеров тоже такие помпы! Пойти бы с ведерком в хлев, напоить скотину, чтобы коровы зафыркали, чтоб заблестели у них влажные ноздри... Юрай смачивает замусоленный платок и вытирает лоб, лицо, руки, затылок. А-ах, как приятно холодит! Гордубал выжимает платок и смотрит, где бы его повесить. Но нет, мы еще не дома, и он сует мокрый платок в карман.
- Это твой отец, Гафья, - слышит Гордубал, и Полана подталкивает к нему одиннадцатилетнюю девочку, - у той испуганные голубые глаза.
- Вот какая ты, Гафья? - смущенно бормочет Гордубал (вот уж, право! Такому большому ребенку и тэдди-бэр!) и хочет погладить ее по голове.
Только одним пальцем, Гафья!
Но девочка уклоняется и жмется к матери, не спуская глаз с незнакомца.
- Да поздоровайся же, Гафья, - говорит Полана строго и шлепает девочку по спине.
- Ну, оставь ее, Полана, что худого в том, коли ребенок оробел?
- День добрый! - шепчет Гафья и отворачивается.
Юраю вдруг становится не по себе, слезы застилают глаза, облик ребенка дрожит в его глазах и расплывается. "Ну, ну, что же это - э, ничего, пройдет!
Все потому, что уж сколько лет я не слышал этих слов "день добрый".
 - Пойди сюда, Гафья, - суетится Гордубал, погляди, что я тебе привез.
- Иди, глупая, - подталкивает девочку Полана.
Гордубал склоняется над чемоданом. Матерь божья, как все измялось в дороге! Куда же запропастился электрический фонарик? Вот Гафья удивится.
- Смотри, Гафья, нажмешь тут кнопку, и ок светит. Да что же это такое, не хочет светить! - Гордубал нажимает кнопку, вертит фонарик со всех сторон и хмурится.
- Что такое с ним сделалось? Ага, наверно, батарейка высохла. На пароходе было такое пекло! Знаешь, нижняя палуба?.. Он светил, Гафья! Светил ярко, как солнышко. Постой, я дам тебе картинки, поглядишь.
Гордубал вынимает газетные и журнальные листы, которыми переложена одежда.
- Иди сюда, Гафья, посмотри, вот она - Америка.
Девочка смущенно мнется и оглядывается на мать.
Подана сухо и строго кивает: "Иди!" Гафья робко, неохотно подвигается к этому чужому, долговязому человеку. Эх, выскочить бы стрелой за дверь и бежать, бежать без оглядки, к Марийке, к Жофке, к девчонкам, что там, за гумном, пеленают в одеяльце маленького смешного щенка...
- Погляди, Гафья, Какие дамы! А тут, гляди-ка, дерутся, а? Это футбол, игра такая в Америке, понимаешь? А вот эти высокие дома...
Гафья уже касается его плечиком и робко шепчет:
- А там что?
Гордубала охватывает радостное умиление - ну вот, ребенок уже привыкает.
- Это... кот Феликс..
- Да ведь это киска, - протестует Гафья.
- Ха-ха, конечно, киска! Ты умница, Гафья! Ну да, это такой... американский кот.
- А что он делает?
- Он... он лижет, понимаешь? жестянку от консервов. Это реклама консервов, вот что.
- А тут что написано?
- Это... это по-американски, Гафья; ты не поймешь. А вот гляди, пароходы, - поспешно меняет тему Гордубал, - на таком и я плыл.
- А это что?
- Это трубы, понимаешь? Внутри корабля паровая машина, а сзади такой... такой винт...
- А что здесь написано?
- Это ты прочтешь как-нибудь в другой раз. Ты ведь умеешь читать? - вывертывается Гордубал. - А вот смотри-ка: столкнулись два кара...
Полана стоит на крыльце, скрестив руки на груди, и сухим пристальным взглядом смотрит во двор. Позади нее в избе наклонились друг к другу две головы.
Мужской голос с запинкой рассказывает об Америке, старается что-то растолковать.
- Вот в Америке как делают, Гафья, а вот это я сам однажды видел... - Потом язык у Гордубала совсем заплетается, и он бормочет: - Ступай, Гафья, погляди, где мать.
Гафья выскакивает на крыльцо, точно вырвавшись из заточения.
- Подожди, - останавливает ее Полана, - спроси, может, он хочет есть... или пить.
- Не надо, голубушка, не надо, - отказывается Гордубал и спешит к порогу. - Спасибо, что позаботилась, вот уж спасибо, куда спешить, у тебя, верно, и другие дела найдутся...
- Дела всегда хватает, - неопределенно откликается Полана.
- Ну, вот видишь, Полана, вот видишь, не буду тебя беспокоить, занимайся своим делом, а я уж после... я что...
Полана поднимает на него глаза, точно хочег высказать, точно хочет высказать все разом - но губы у нее начинают дрожать, и она молча идет по своим делам, ведь работы всегда хватает.
Гордубал, стоя в дверях, смотрит ей вслед: пойти разве за ней в сарай? Нет, пока еще нет: в сарае темно, неладно это будет...
Восемь лет, братцы, восемь лет! Разумная жена Полана, не бросается на шею, как девчонка. Хорошо бы порасспросить ее о том, о сем, о поле, о скотине.
Да уж бог с ней, дел у нее хватает. Полана и раньше такая была - работящая, степенная, рассудительная.
Задумчиво оглядывает двор Гордубал. Дворик чистый, порос лапчаткой и купавой, нигде ни следа навозной жижи. Пойти, что ли, осмотреть хозяйство?
Нет, не надо пока, не надо. Полана и сама скажет: пойди погляди, Юрай, как я хозяйничала. Все кирпичное и железное, новое все, а стоило столько-то и столько-то. И я скажу: хорошо, Полана. Я тоже при нес кое-что в хозяйство. Хорошо, Полана, ты управлялась с хозяйством. А стройна ты, стройна, как молодица! Господи, спина какая прямая. Полана всегда так ходила, еще девушкой голову высоко держала! Гордубал вздохнул и почесал затылок. Что ж, пусть будет по-твоему, Полана. Восемь лет ты сама себе хозяйкой была, сразу этого не переломишь. Сама признаешься: хорошо, что есть теперь мужик в доме.
Задумчиво оглядывает Гордубал свой двор. Все изменилось, все по-новому, удачлива в хозяйстве Полана. А вот этот навоз,толубчики, этот навоз мне не нравится. Пахнет конюшней, а не хлевом. Вон на стене два хомута, на дворе конский помет. А Полана и не заикнулась, что лошадей держит. Послушай, Полана, кони не бабье дело. На конюшне мужик нужен, вот что.
Гордубал озабоченно морщит лоб - он слышит удары копытом о дощатую перегородку. Конь бьет копытом, видно пить хочет. - Отнесу-ка я ему воды в брезентовом ведре. Нет, нет, Полана сама попросит: "Пойдем, Юрай, погляди наше хозяйство".
В Джонстоне тоже были лошади, там внизу, в штольнях. Подходил я к ним погладить по морде, - коров, видишь ли, Полана, там не было. А хорошо бы ухватить корову за рог и потрясти ей голову, ого-го-го, старуха! А лошадь... Ну, слава богу, есть теперь у тебя мужик в доме.
И вдруг пахнуло старым, издавна знакомым запахом. Гордубал принюхивается долго и с наслаждением. Дрова! Смолистое благоухание дров, запах сосновых поленьев, лежавших на солнце. Поленница манит Юрая. Хороши поленья, крупные, с толстой корой. А вот и колода с воткнутым в нее топором, деревянные козлы и пила. Старая пила, отполированная его ладонями. Гордубалглубоко вздыхает - с приездом вас и добро пожаловать! снимает пиджак и ставит полено на козлы.
Потный, счастливый, он пилит дрова на зиму.
IV
Юрай выпрямляется и вытирает пот. Что правда то правда. Вот это работа! Не то что в пите! И запах другой. Хорошие, смолистые дрова у Поланы, ни коряг, ни сушняка нет.
Крякают утки, с гоготом носятся гуси, где-то прогремела телега и стремительно завернула к дому.
Полана выскакивает из сарая и бежит, торопится распахнуть ворота. Ах, Полана, и бежишь ты совсем как девушка.
Да кто же это, кто к нам приехал? Хлопает кнут, высоко взвивается золотистая теплая пыль, и во двор влетает запряжка; стучит телега, а на ней стоя, повенгерски, правит парень. Он высоко поднял вожжи, громко кричит "тпр-ру!" и, соскочив на землю, похлопывает коней по влажной шее.
Подходит Полана, бледная и решительная.
- Это Штепан, Юрай. Штепан Манья.
Человек, нагнувшийся над постромками, резко выпрямляется, оборачивается лицом к Юраю. "Ишь ты, какой черномазый! - дивится про себя Гордубал. - Господи, экий ворон!"
- В батраках у меня, - добавляет Полана твердо и отчетливо.
Парень что-то бормочет, склонившись к упряжи, и, отстегнув постромки, одной рукой держит обоих коней, а другую ни с того ни с сего протягивает Гордубалу.
- Добро пожаловать, хозяин!
Хозяин поспешно вытирает руку о штаны и подает ее Штепану; Гордубал растерян, и вместе с тем лестно ему, он смущается, бормочет что-то и еще раз трясет Штепану руку по-американски.
Невелик Штепан, а ладен. Ростом Юраю по плечо, а глядит ему прямо в глаза - дерзко и вызывающе.
- Славные кони, - бормочет Гордубал и тянется погладить их по морде. Но кони шарахаются и встают на дыбы.
- Поберегись, хозяин, - предостерегает Манья, и в глазах его блестит насмешка, - это венгерские.
Ах ты, черномазый, думаешь, я не понимаю в конях? И правда, не понимаю, да привыкнут кони к хозяину.
Лошади дергают головами, вот-вот вырвутся. Руки в карманы, Гордубал, и ни с места, пусть этот черномазый не думает, что ты боишься!
- Вот этот трехлетка, - рассказывает Манья, - от кавалерийского жеребца. - Манья хватает коня за губу. - Ц-ц-ц! Э-э! Вот черт! Аида! - Конь дергает головой, а Штепан только смеется.
Полана подходит ближе, протягивает коню ломоть хлеба. Штепан, блеснув в ее сторону глазами, скалит зубы, удерживая коня за удила.
- Э-э, постой!
Штепан стискивает зубы от усилия, и конь стоит точно вкопанный и, красиво выгнув шею, берет губами хлеб с хозяйкиной ладони.
- Нн-о! - кричит Манья и, крепко ухватив коней под уздцы, ведет их в конюшню.
Полана глядит им вслед.
- Четыре тысячи дают за жеребца, - сообщает она оживленно, - а я не продам. Штепан говорит, что конь все восемь стоит. А кобылу будем к осени крыть... - Что за черт, почему она смутилась и словно закусила язык. - Надо им корму задать, - говорит она неуверенно и хочет отойти.
- Так, так, корму, - соглашается Юрай. - Добрый конь, Полана, а что, и в упряжке тоже хорош?
- В упряжке? Да таких коней жалко запрягать, - раздражается Полана. - Это тебе не деревенский битюг!
- Ну, пожалуй, - сдерживается Гордубал. - Оно и верно, жаль было б такого молодца. Хорошие кони, голубка, поглядишь - душа радуется.
Манья уже выходит из конюшни с двумя брезентовыми ведрами в руках.
- Восемь тысяч возьмем за него, хозяин, - уверенно говорит он. - А кобылу к осени крыть надобно. Эх, и жеребца я для нее подыскал - чистый дьявол.
- Брут или Хегюс? - оборачивается Полана с полдороги.
- Хегюс. Брут тяжел будет. - Манья скалит зубы под черными усиками. - Не знаю, как вы, хозяин, а я недорого дам за тяжелого коня. Сила есть, а породы никакой. Породы нет, хозяин.
- Гм, да, - неуверенно отзывается Гордубал, - порода дело такое... Ну, а коровушки, Штепан?
- Коровы? - удивляется Штепан. - Вы о коровах? Да, есть у хозяйки две коровы, говорит, молоко нужно. А разве вы еще не были в конюшне, хозяин?
- Н-нет. Видишь ли, я недавно приехал, - отвечает Гордубал и теряется - ведь вот уже груду дров напилил, этого не скроешь. И все-таки Гордубал доволен, что легко перешел со Штепаном на "ты". Так и полагается между хозяином и работником.
- Да, - продолжает Гордубал, - я как раз собирался туда.
Штепан, наполнив ведро водой, ведет хозяина в конюшню.
- У нас там... у хозяйки там молодой жеребеночек, трехнедельный, и кобыла жеребая. Два месяца назад покрыли. Сюда, хозяин. А этот мерин считай что продан. Две с половиной тысячи. Добрый конь, да я запрягаю трехлетку - надо объездить. Норовистый. - Манья опять скалит зубы. - Мерин этот для армии. Наших коней всегда для армии брали.
- Так, так, - поддакивает Юрай, - чисто у тебя здесь, Штепан. Ну, а самому приходилось служить в солдатах?
- В кавалерии, хозяин, - ухмыляется Манья и поит из ведра трехлетку. - Вы только гляньте... что за голова! А круп! Эх! Ц-ц-ц! Осторожно, хозяин. - И Штепан хлопает лошадь по шее кулаком. - Ух, разбойник! Вот это конь!
Гордубалу не по себе от острого запаха конюшни.
То ли дело хлев, - родной запах навоза, молока, пастбища.
- А жеребенок где? - спрашивает он.
Жеребенок, еще совсем мохнатый, сосет матку. Он весь состоит из одних ног. Кобыла поворачивает голову и умными глазами косится на Гордубала. Ну, а ты-то зачем здесь? Растроганный Юрай гладит ее по теплому, гладкому, как бархат, заду.
- Добрая кобыла, - говорит Штепан, - да тяжелая. Хозяйка продать ее хочет. А только знаете, хозяин, мужику коня не купить, а в армию берут лошадей горячих, прямо огонь. Тихие им не годятся. Там все один к одному. Не знаю, как вы на это дело смотрите, хозяин...
- Ну, в том Полана знает толк, - неуверенно бормочет Гордубал. - А вот как насчет волов? Есть волы у Поланы?
- Да на что волы, хозяин? - ухмыляется Манья. - На поле хватит кобылы да мерина. А мясо нынче не в цене. Свинина еще куда ни шло. Видали, какой кабан у хозяйки? Да шесть свиней, да четырнадцать поросят. Поросята - те нарасхват, за ними, хозяин, к нам издалека едут. И свиньи у нас - что слоны; рыло черное, копыта черные...
Гордубал задумчиво качает головой.
- Ну, а молоко для поросят где вы берете?
- У мужиков, понятно, - смеется Манья. - "Эй, не надобно ли нашего борова для твоей грязной свиньи? Такого надежного боровка во всей округе не сыщешь! А сколько ведер молока, сколько мешков картошки за это дашь?". Право слово, хозяин, не стоит самому спину гнуть за такой работой! До города далеко, торговля плохая. Глупый народ, хозяин. Разводят все только для себя, - так пусть нам отдают, коли продать не умеют.
Гордубал неопределенно кивает. Правда, правда, торговля у нас всегда была плохая, гуси и куры - еще туда-сюда. А у Поланы все на свой лад. Да, знает хозяйка толк в делах, что верно, то верно.
- Товар надо продавать далеко, - рассуждает Штелан, - и такой, который барыш приносит. Ну, кто пойдет на рынок с горшком масла? Сразу по носу видать, что за душой у тебя ничего нет, - ну и сбавляй цену, а то - катись к черту...
- А ты сам-то откуда? - удивляется Гордубал.
- Из степи. Рыбары, знаете?
Нет, не знает равнины Гордубал, но кивает: так, так, из Рыбар. Хозяину все должно быть известно.
- У нас, сударь, край богатый. А раздолье какое! Взять хотя бы рыбарское болото, вся округа здешняя поместится, как ножик в кармане. А трава, хозяин, по самую грудь. - Манья машет рукой. - Эх, паршивые тут места. 'Пашешь, одни камни ворочаешь. А у нас - копаешь колодезь, а чернозем так и прет.
Гордубал нахмурился. "Что ты знаешь, татарин! Я, я тут пахал и каменья ворочал. Зато леса какие! Господи, воля твоя. А что за пастбища!"
Раздосадованный Юрай выходит из конюшни.
Паршивый край, говоришь? Так какого же черта ты сюда лезешь? И плохо ли здесь скотине? Ну, слава богу - вон и она, уже идет по домам. В долине и за околицей звенят колокольцы - тихо, мерно, как коровьи шаги. Тонкие бубенчики на шеях телят заливаются словно второпях. Ну-ну, и вы будете коровами, и вы пойдете степенно и важно, как все стадо.
V
Колокольцы звенят все ближе, и Юрай готов снять шапку, точно это крестный ход. Отче наш, иже еси на небесех... Звон плывет, словно река, дробится на крупные брызги, разливается по всей деревне. Коровы одна за другой отделяются от стада, и - бим-бом, дзинь-дзинь - каждая заворачивает в свой хлев. Запах пыли и молока, - и вот колокольцы звякнули в воротах, и две коровы, мирно качая головами, тянутся в хлев Гордубалов. Юрай глубоко вздыхает: ну, вот я и дома, слава те господи, вот оно, возвращение домой.
Благовест стада рассыпается по деревне и затихает; нетопырь зигзагами носится следом за скотиной - на мух охотится. Добрый вечер, хозяин!
В хлеву протяжно мычит корова.
- Иду, иду!
Юрай, вытянув в темноте руки, входит в хлев, нащупывает рога, твердый косматый лоб, влажные коровьи губы и ноздри, морщинистую кожу на шее. Потом, шаря в потемках, находит подойник и трехногую скамеечку, садится к полному вымени и начинает выдаивать сосок за соском. Молоко тонкими струйками, журча, брызжет в подойник, и Юрай тихо, вполголоса начинает петь.
Юрай Гордубал усаживается во главе стола, складывает руки и читает молитву. Так нужно, раз он теперь хозяин. Полана сидит, поджав губы и сложив руки. Гафья таращит глаза и не знает, что делать.
Штепан мрачно уставился в пол. Видно, давно вы не молились, а, Полана? Штепан-то небось другой веры, но за столом полагается молитва. Ишь как вам не по себе!
Все едят молча, торопливо, одна Гафья еле-еле копается в тарелке.
- Ешь, Гафья, - строго приказывает Полана, но сама почти ни к чему не прикасается. Только Штепан громко чавкает, нагнувшись над тарелкой.
После ужина Манье не терпится уйти.
- Постой маленько, Штепан, - останавливает его Гордубал, - что же это я хотел сказать... Да! Ну, а каков урожай в нынешнем году?
- Сенокос был хороший, - уклончиво отвечает Манья.
- А рожь?
Полана бросает быстрый взгляд на Штепана.
- Рожь... - мнется Штепан, - да ведь хозяйка продала поле, что там на горе. Нестоящая работа, хозяин, одни каменья.
У Гордубала екнуло сердце.
- Одни каменья, - ворчит он. - Верно, одни каменья. Да ведь поле - это самое главное, Полана!
Штепан самоуверенно скалит зубы.
- Выгоды с него ни на грош не было, хозяин. Луга у реки куда лучше. Кукуруза там в человечий рост выросла.
- У реки? - дивится Гордубал. - Ты купила поле в степи, Полана?
Полана проглатывает какие-то слова, готовые сорваться у нее с языка.
- Помещичьи луга, хозяин, - объясняет Манья, - земля там крепкая, глубокая, прямо хоть свеклу сажай. Только за свеклу плохо платят. За все плохо платят, хозяин. Куда выгоднее держать лошадей. Доходное дело. Выходишь одного коня - и денег получишь больше, чем за год мужицкой работы. Прикупить бы еще участок в степи и построить там конюшню. - У Штепана заблестели глаза. - А коню в степи привольнее, хозяин. Конь не коза.
- Помещик луга уступит, - размышляет Полана и вслух считает, во сколько они обойдутся; но Гордубал не слушает, Гордубал думает о ржаном и картофельном полях, которые продала Полана. Правда, там много камней, да ведь они испокон веков были! Уж такое наше дело, братец! Года за два до отъезда я распахал там участок на косогоре. Э-эх, да что ты понимаешь в мужицкой работе!
Гафья подходит к Штепану и опирается локтем об его плечо.
- Дядечка Штепан! - шепчет она.
- Ну, чего тебе? - смеется Манья.
Девочка мнется.
- Ничего, просто так.
Штепан сажает ее на колени и покачивает.
- Ну, что ты хотела сказать, Гафья?
- Дядя Штепан, - шепчет Гафья ему на ухо, - я сегодня щенка видела. Какой хорошенький!
- Ну да! - притворно удивляется Манья. - А я видал зайчиху с тремя зайчатами.
- Ох! - вырывается у Гафьи, - А где?
- В клевере.
- А осенью будешь на них охотиться?
Штепан косится на Гордубала:
- Ну, - как знать.
"Хороший человек, - с облегчением вздыхает Гордубал. Гафья его любит. Ко мне эдак вот не подошла. Ну, ничего, привыкнет ребенок. А про картинки, что я привез ей из Америки, даже и не вспомнила. Надо что-нибудь Штепану подарить". И Гордубал ищет глазами свой чемодан.
- Вон твои веши, на лавке сложены, - показывает Подана. "Всегда она была заботливая", - думает Юрай и с важным видом подходит к лавке.
- Вот это тебе, Гафья. Картинки. А вот Тедди-бэр.
- Что это, дядя? - интересуется Гафья.
- Это медведь, - объясняет Манья. - Ты когданибудь видела живого медведя? Они водятся наверху, в горах.
- А ты видел? - пристает Гафья.
- Ну, видел. Ворчат мишки, вот эдак: уррр-уррр!
- Это тебе, Полана, - нерешительно предлагает Гордубал. Все пустяки, не знал я, что... - Юрай отворачивается и роется в своих вещах. Что бы такое выбрать для Маньи? - А вот это, Штепан, - мнется он смущенно, - это, верно, тебе сгодится. Американский нож и трубочка американская.
- Ах ты! - глухо вырывается у Поланы, глаза ее наполняются слезами, она выбегает вон.
Что с тобой, Полана?
- Покорно благодарю, хозяин, - кланяется Манья и, показав в улыбке все зубы, подает Юраю руку. Эге-ге, ну и хватка у тебя! Может, померимся силой?
Слава богу, - вздыхает про себя Гордубал, - вот и дело с концом.
- Покажи ножик, дядя, - пристает Гафья.
- Гляди, - хвастается Штепан, - вон какой нож! Из Америки. Я тебе американскую куклу вырежу, хочешь?
- Да, дядя, - пищит Гафья, - а не обманешь?
Юрай улыбается широкой блаженной улыбкой.
Однако и это не все. Юрай знает, что еще полагается сделать. Ежели человек вернулся из Америки, должен он в трактире показаться, с соседями поздороваться, чарочку им поставить. Пусть всякий видит, что не со срамом Гордубал воротился, не с пустой мошной. Эй, трактирщик! Всем по чарке, да поживей наливай. Не знаешь, что ли, Гордубала, майнера из Америки. Пусть по всей деревне весть разнесется: "Знаете, кто вернулся? Пойдемте взглянуть на Гордубала... Жена, подай армяк и шапку".
- Я скоро вернусь, Полана. Иди себе спать и не жди меня, - говорит Юрай и по притихшей темной деревне с ухарским видом шагает в трактир. Хорошо тут пахнет, - дровами и стадом, соломой, сеном... А вот пахнуло гусями, а вот крапивой и пупавником.
VI
В трактире нет уже старого Сало Берковича: какой-то рыжий еврей поднимается из-за стойки.
- Что угодно, сударь? - недоверчиво осведомляется он.
В углу сидит одинокий завсегдатай. Кто бы это мог быть? Кажется, Пьоса, ну конечно, Андрей Пьоса, по прозвищу "Гусар". Он глядит на Юрая, точно готов крикнуть: ты ли это Юрай? - Да, я, Андрей Гусар, видишь ведь, что я.
Нет, не закричал Пьоса, смотрит пристально.
- А что, хозяин, жив еще старый Беркович? - спрашивает Гордубал, чтобы показать, что он здешний.
Веснушчатый трактирщик ставит на стол чарку водки.
- Шесть лет, как схоронили его.
Шесть лет? Ох, Пьоса, срок немалый! Что останется от человека через шесть лет? А через восемь?
Восемь лет, хозяин, не пивал я водочки. Иной раз, ей-богу, и рад бы напиться, залить горе на чужбине, да запретили водку в Америке. Зато больше долларов шло Полане; видишь: коня купила и поле продала. Одни, мол, каменья. А ты небось поле не продал, Андрей. Ты ведь не был в Америке.
Трактирщик стоит у стойки и посматривает на Юрая. "Заговорить, что ли, с гостем? - раздумывает он. - Нет, видать, не разговорчив гость, смотрит как-то странно,, лучше его не трогать. Кто бы это мог быть? У Матея Пагурко сын где-то на чужбине; может, это сын Матея? Или это Гордубал, муж Поданы, тот, что в Америке?"
Юрай прищурился. Корчмарь отворачивается и переставляет стаканы на стойке.
А что ты, Пьоса, прячешь глаза? Окликнуть тебя, что ли? Так-то вот, Андрей Пьоса. За восемь лет отвык человек разговаривать, язык не поворачивается. А ведь даже конь и корова любят, чтобы с ними поговорили. Правда, Полана всегда молчалива, а восемь лет разлуки не сделают человека общительнее, одиночество болтать не научит. Я и сам не знаю, как начать: она не спрашивает, - я молчу, она молчит, - и мне спрашивать не хочется... Эх, чего там, Штепан - хороший работник, ну и поговорит за хозяйку. А хозяйка, что ж, продала поле, купила землю в степи, вот тебе и все...
Гордубал пьет водку и покачивает головой. Жжет, чертово зелье! Однако ж человек ко всему привыкает. Штепан, кажется, парень хороший, разбирается в лошадях и Гафью любит. Ну а Полана - та привыкнет, и все пойдет честь честью. Эх, Пьоса! А что, на твою жену тоже иной раз находит? Ты ее поколотишь, и все тут. А Полана - словно дворянка, вот оно как, Андрей. Умная, работящая, чистая - слава тебе, господи! Странная, это правда. Зато походка у нее какая, братец! Другой такой ни у одной бабы в деревне нет. Не ладится у меня с ней, дружище, Эх, ворваться бы мне вихрем в дом, закружить ее, чтоб дух захватило. Вот как надо бы, Андрей. А у меня, понимаешь, не вышло. Перепугалась она, оробела, точно я с того света прибыл. И Гафья тоже вроде как испугалась. И ты, Андрей. Однако ж приехал я, ничего не поделаешь. Не сломался лед сразу, так растает помаленьку. За твое здоровье, Андрей!
Андрей Пьоса, по прозвищу Гусар, поднимается и идет к дверям, будто и не видал Гордубала. В дверях он оборачивается и бросает хрипло:
- С приездом, Юрай!
Чудак ты, Гусар! И почему бы тебе не подсесть за мой стол? Не думай, что я вернулся нищим, найдется у меня несколько добрых сотен долларов, про них еще и Полане не сказано. Однако ж узнал меня Пьоса! Так оно все и наладится помаленьку.
Гордубал развеселился.
- Эй, хозяин, налей-ка мне еще стопочку!
Двери распахиваются, в трактир, точно весеннее половодье, врывается какой-то молодчик. Да ведь это Василь Герич! Василь! Друг закадычный! Завидел Юрая и сразу к столу. Василь! Юрай! Колюч дружеский поцелуй и смердит табаком, однако ж радость какая!
- Здорово, Василь!
- Здравствуй, Юрай, - озабоченно произносит Василь, - как это ты вернулся?
- Да неужели помереть мне там, глупая твоя голова? - смеется Гордубал.
- Ну, - мямлит Герич уклончиво, - не сладко сейчас живется в деревне... Жив, здоров - так и слава богу.
Чудной ты, Василь! Сел на краешек скамейки и спешишь поскорее опрокинуть стопку,
- Что нового?
- Да вот на той неделе, после пасхи, старый Кекерчук помер, упокой, господи, душу его! А прошлым воскресеньем молодой Гороленко обвенчался с Михальчуковой дочкой. Летом черт нам ящур наслал... Да, Юрай, старостой меня выбрали. Наверно, назло. Начальство я теперь.
Разговор обрывается. Василь не знает, о чем еще рассказать, потом поднимается и сует Юраю руку:
- Помогай тебе бог, Юрай. Мне пора..
Юрай усмехается и вертит стопку отяжелевшими пальцами. Не тот Василь, что был прежде! Ах, владыка небесный, как Василь пил - окна звенели!
Однако же вошел и поцеловал сразу - вот это товарищ! "Помогай тебе бог, Юрай". Да на лбу у меня написано, что ли, как мне не повезло дома? Ну, не повезло, так еще повезет, все образуется. Полегоньку, потихоньку, глядь, и стану своим в доме.
Денежки у меня есть, Василь. Я и поле могу купить, и коров сколько вздумается, хоть целую дюжину.
Погоню их на выпас, на самый Воловий Горб. А вечером зазвонят двенадцать колокольцев, и Полана побежит к воротам, словно девушка...
В трактире тихо, хозяин дремлет за стойкой.
Что ж, человеку полезно одиночество. Голова кружится, кругом идет, от этого, милый, в ней лучше укладываются мысли. Пора домой. Двинусь-ка я потихоньку, полегоньку, медленно, шаг за шагом, как возвращается стадо. А что, если примчаться домой,, как лихая запряжка, ворваться вихрем во двор, чтоб искры посыпались, выпрямиться, горделиво поднимая вожжи и спрыгнуть - вот он я, Полана! Теперь уж не выпущу тебя! Подниму высоко, отнесу в дом на руках, обниму - дух захватит. Какая ты мягкая, Полана. Восемь лет, восемь лет думал я о жене и теперь вот иду к ней...
Гордубал стискивает зубы, - на лице перекатываются желваки. "Эй, кони лихие, эй! Пусть нас слышит Полана, пусть дрогнет от испуга и радости, пусть знает - муж вернулся!"
VII
Пьяный идет Гордубал домой. А кругом лунная ночь. Захмелел, потому что отвык от водки, отвык от мыслей, потому что идет к жене. Что ты хмуришься, месяц? Я ли не иду тихо, я ли не иду так легко, что и росинка с травы не упадет. Эге, собаки-то как разбрехались в деревне - идет, мол, Юрай Гордубал, вернулся после восьмилетней отлучки, ишь как руки расставил, не терпится ему обнять жену. Вот ты и у меня в руках, Полана, да все мало мне, хочется чувствовать тебя коленями, и губами, сжимать пальцами... Полана, Полана!.. Что хмуришься, месяц?
Да, я пьян, потому что пил для смелости, потому что хочу ворваться в дом, зажмурить глаза, взмахнуть руками - вот и я, Полана, я всюду, где твои руки, твои ноги, твои губы... Какая же ты большая, ладная, как хорошо обнимать тебя...
Идет Гордубал лунной ночью и дрожит всем телом. Не окликну, не скажу ни слова, не смущу ее покоя. Войду тихо, тихо. Вон та светлая тень - это ты... Не называй меня по имени, это я. Ничто не шелохнется, так бережно я обниму тебя, не нарушу лунного покоя, не скажу ни слова, не дохну... Ах, Полана, станет так тихо, что будет слышно, как падают звезды.
Нет, нет, не нам светит месяц, не на нас он хмурится. Светит он над черным лесом, а у нас дома темно, у нас дома одна темнота дышит. Пошаришь руками и найдешь жену. Спит она или не спит - не видать, но все здесь полно ею. Она тихо смеется и подвигается, чтобы и ты мог лечь. Но разве хватит места для такого верзилы, придется ему втиснуться в ее объятия. А она шепчет тебе что-то на ухо, ты и сам не поймешь, что - ведь слова холодны, но горяч приглушенный шепот; и еще гуще становится тьма, она такая густая и плотная, что к ней можно прикоснуться, и это уже не тьма, а жена, ее волосы и ее плечи, ее прерывистое дыхание у твоего лица.
"Ах, Полана, - шепчет Гордубал, - По-ла-на!"
Тихо отворяет он калитку и вздрагивает. На крыльце в лунном свете сидит Полана и ждет.
- Полана, - бормочет Гордубал, и сердце у него замирает, - почему ты не спишь?
Полана дрожит от холода.
- Жду тебя. Я хотела спросить: летом мы получили за двух лошадей семь тысяч, так как... что ты думаешь...
- Ах, вот оно что, - отзывается Гордубал нерешительно, ну, ладно, мы завтра потолкуем.
- Нет, сейчас, - упорствует Полана, - для того я и ждала тебя. Не хочу я больше ходить за коровами... и работать в поле... не хочу!
- Ну, и не будешь, - говорит Гордубал, уставясь на ее руки, белеющие в лунном свете. - Теперь я здесь. Я буду работать.
- А Штепан?
Юрай молча вздыхает. К чему сейчас рассуждать об этом?
- Ну, - ворчит он, - на двоих у нас работы не хватит.
- А как же лошади? - быстро возражает Полана. - За ними кто-то должен ходить. Ты ведь не умеешь...
- Верно, - соглашается Гордубал, - ну, да там видно будет.
- Я хочу знать сейчас, - твердит Полана, сжимая кулаки.
Ишь ты, какая быстрая!
- Как хочешь, Полана, как хочешь, - слышит Гордубал свой голос. - Пусть останется Штепан, голобушка. Я с деньгами приехал, все для тебя сделаю.
- Штепан умеет ходить за лошадьми, - говорит Полана, такого не скоро найдешь. Он пять лет у меня служит. - Она встает, странная и бледная в лунном свете. - Покойной ночи, Юрай. Иди потише, Гафья спит.
- А ты? Ты к-куда? - спрашивает пораженный Гордубал.
- На чердак, спать. Ты хозяин, тебе в избе спать. - В выражении ее лица мелькает что-то упрямое, злое. - Штепан спит в конюшне.
Недвижно сидит Гордубал на крыльце и смотрит в лунную ночь. Так, так. Голова совсем не варит, как деревянная. Что-то засело в мозгу, не дает покоя. "Ты хозяин, тебе в избе спать". Так, так.
Где-то вдали тявкает собачонка, в хлеву звякнула цепью корова. "Тебе в избе спать". Эх, голова мякинная! Сколько ни качай ею, трещит - и все тут. Ты, мол, хозяин. Все твое: эти белые стены, двор, все хозяйство кругом, целая изба для тебя, вон какой ты барин, можешь развалиться один на постели.
Ты - хозяин! Но отчего же это никак не встать, почему голова такая тяжелая? Видно, водка была скверная, видать подлил мне древесного спирта чертов шинкарь. Однако ж шел-то я домой чуть ли не с плясом... Так. Значит, в избе. Хочет Полана уважить хозяина, как гость будет он спать... Безграничная усталость охватывает Гордубала. Ага! Полана хочет, чтобы он отдохнул, набрался сил, малость понежился с дороги. И то верно, устал он, сил нету подняться, ноги, как студень... А месяц уже забрался за крышу.
- "Про-бил один-над-ца-тый час, хра-ни свя-тый бо-же нас!"- кричит нараспев ночной сторож. В Америке так не кричат. Странная ты, Америка! Только бы сторож меня не увидал, - нехорошо, - пугается вдруг Гордубал и неслышно, как вор, крадется в избу. Снимая пиджак, он слышит тихое дыханье.
Слава богу! Полана здесь, она пошутила. А я-то, дурень, торчу на дворе. Юрай тихо-тихо подкрадывается к постели, протягивает руку. Мягкие волосы, тонкие слабые ручки Гафья! Ребенок что-то пробормотал во сне и уткнулся лицом в подушку. Да, Гафья. Юрай тихонько садится на край постели, поправляет одеяло на девочке. Ах, боже мой, как же тут лечь, разбудишь ведь ребенка. Полана, верно, хотела, чтобы девочка привыкала к отцу. Так, так.
Отец и дочка в избе, а она на чердаке.
Новая мысль вдруг осенила Юрая и не дает ему покоя. "Иду на чердак", - сказала она. А что, если это нарочно?. Мол, ты глупый, можешь прийти ко мне. Знаешь ведь, где я - на чердак пошла спать.
На чердаке-то нет Гафьи. Гордубал стоит в темноте, точно столб, и сердце у него колотится. Полана - гордая, она не скажет - возьми меня. Нужно ее добиваться, как девушки, надо искать ее в потемках, а она беззвучно засмеется: "Ах, Юрай, глупый ты, восемь лет я тебя ждала..." Тихо-тихо крадется Юрай на чердак. Экая тьма! Полана, где же ты, я слышу, как стучит твое сердце.
- Полана, Полана! - шепчет Гордубал и шарит в потемках.
- Уйди, уйди! - жалобно, почти как стон, раздается в темноте. - Я тебя не хочу, прошу Юрай, прошу тебя, прошу...
- Я ничего, Полана, - отчаянно пугается Гордубал, - я только... спросить... Удобно ли тут тебе спать?
- Прошу тебя, уходи! Уходи! - дрожит от ужаса во тьме голос жены.
- Я хотел сказать... - заикается Гордубал, - все будет по-твоему, голубушка. И лужки на равнине можешь прикупить...
- Уходи, уходи! - не помня себя, кричит Полана, и Юрай, стремглав скатывается вниз, точно в пропасть. Но нет, не упал он в пропасть, а сидит на нижней ступеньке... и все-таки падает в бездну.
Так глубоко упасть, о господи, так глубоко! Кто это тут стонет, а? Это ты, ты! Я? Нет, это не я, я еле-еле дышу. Я не виноват, если громко застонал... И еще, и еще... Ну, не стыдись же, дай себе волю, ты дома, ты хозяин!
Гордубал сидит на ступеньке и тупо смотрит перед собой. "Тебе в избе спать, - сказала она, - ты хозяин". А, вот оно что! Восемь лет ты, Полана, была сама себе хозяйкой и сейчас сердишься, что есть и над тобой хозяин. Эх, голубушка, поглядела бы ты, какой это хозяин: сидит на ступеньке и хнычет, словно маленький. Утереть бы ему нос передником. Вот так хозяин! Гордубал неожиданно чувствует улыбку у себя на губах. Да, да, он смеется: хозяин! Какой он там хозяин. Батрак! Батрак пришел к коровам, госпожа моя, а ты, Полана, будешь хозяйкой. Как барыня будешь жить, будут у тебя коровы и кони, Штепан и Юрай. Коров для тебя выхожу, Полана - загляденье! И овец тоже.
Все твое будет, всем будешь заправлять.
Вот и сердце успокоилось, и в груди не хрипит.
Гордубал вбирает в себя воздух, расправляет легкие, как кузнечный мех. Что ж, хозяйка, батраку не место в избе. Батрак пойдет спать в хлев - вот где его место. Там спится лучше, там человек не один, рядом слышно живое дыханье. Когда ты один, страшновато вслух разговаривать, а с коровой можно поговорить, она повернет голову и выслушает тебя. Хорошо спится в коровнике.
Тихо-тихо бредет Юрай в хлев. Вот он - теплый запах скотины; звякнула цепочка на загородке.
- Это я, коровушки, это я! Слава богу, соломы хватит, чтобы выспаться человеку.
Про-бил две-над-ца-тый час,
Храни свя-тый бо-же нас...
Нет, этого не было в Америке!
Бабы, лучины не жгите без толку.
Ночью от них до беды недолго...
"Туу-туу-туу!" - слышно издалека, точно рев коровы. Это ночной сторож трубит в рог.
VIII
Штепан закладывает телегу.
- День добрый, хозяин. Хотите поглядеть на лужки?
Юрай хмурится. Что я, барский приказчик, чтоб ездить в телеге осматривать поля? А впрочем, почему бы не съездить? Дома делать нечего, некуда даже на покос выйти. Взглянуть разве на Поланины владения?
На Штепане широкие холщовые штаны и синий фартук. Сразу видать - из степи. И черномазый, как цыган. Гикнет на коней - упряжка летит с грохотом, со звоном. Юрай ухватился за телегу, а Штепан стоит, сдвинув шапку на затылок и высоко подняв вожжи, размахивает бичом над лошадиными спинами. Ну, ну, полегче, нам ведь не к спеху!
- Слушай, - недовольно ворчит Юрай, - зачем ты так сильно натягиваешь вожжи? Смотри, как они дергают мордой. Больно ведь им!
Штепан оборачивается, ухмыляясь.
- Так нужно, хозяин. Чтобы повыше держали голову.
- Зачем? - возражает Гордубал. - Пусть держат, как привыкли.
- За это хорошо платят, хозяин, - объясняет Штепан. Всякий покупщик первым делом смотрит, как конь голову держит. Вы гляньте-ка, сударь, гляньте - как они славно бегут: одними задними ногами, а передними только перебирают. Н-но!
- Да не гони ты их так! - просит Гордубал.
- Пусть учатся бегать, - равнодушно возражает Штепан. Какой прок, хозяин, от смирного коня?..
"А как возит Штепан Полану? - думает Гордубал. - Наверно, вся деревня оборачивается: вот едет Гордубалова жена. Ну, прямо помещица! Гордая, руки сложила на груди. А чего не быть ей гордой? Слава богу, Полана не как все женщины.
Крепкая и прямая, что сосна. Дом построила, словно барская усадьба, семь тысяч взяла за пару коней, значит можно держать голову высоко. Это, братцы, всегда на пользу!"
- Вот она, степь, - показывает кнутом Штепан. - До тех акаций вся земля хозяйкина.
Весь разбитый, Гордубал слезает с телеги. Растряс-таки меня, дьявол! Так вот она, степь? Вправду, трава по пояс, да сухая, жесткая. Нет уж, брось ты басни рассказывать! - где тут свеклу посадишь?
Степь она степь и есть.
Манья чешет в затылке.
- Прикупить бы, хозяин, еще вон тот кусок, и можно хоть три десятка коней пасти.
- Ну, - возражает Гордубал, - трава-то совсем сухая, ни жиринки в ней.
- А на что он, жир? - ухмыляется Штепан. - Конь, хозяин, должен быть поджарый. На убой его откармливать, что ли?
Гордубал не отвечает. Подходит к лошадям, гладит их по мордам.
- Ну, ну, малыш, ты молодец, не бойся... Что прядешь ушами? Экий ты умница! Ну, чего хочешь, почему бьешь копытом?
Штепан распрягает лошадей, выпрямляется и говорит резко:
- С конями разговаривать нельзя, хозяин. Испортятся.
Гордубал быстро оборачивается. Дерзость такая - да хозяину? Нет, верно, он просто так. Не хочет, чтобы лошади ко мне привыкли. Да я не буду в твои дела путаться, бес ты эдакий. Ну-ну, не злись!
Штепан пускает лошадей пастись и берет косу - накосить сена. Эх, дурень, надо было взять с собою и вторую косу, вздыхает Юрай и принимается разглядывать горы над Кривой. Вот где настоящие поля!
Правда, камней многовато, но зато картошка, овес, рожь растут. Тут вот рожь еще не снята, а там уже вяжут снопы.
- А кто же купил наше поле наверху, Штепан?
- Какой-то Пьоса.
Ага! Пьоса. Андрей Пьоса - Гусар. Вот почему он тогда в корчме не подошел. Совестно ему, что выманил землю у бабы. Юрай глядит вверх. Странно!
Поле Гордубала точно спустилось с гор и разлеглось здесь, в степи...
- А Рыбары где? Тут внизу? - интересуется Гордубал.
- Вон там, - говорит Штепан. - В той стороне. Три часа езды отсюда.
- Три часа! Не близко, стало быть, до Рыбар.
Гордубал от нечего делать срывает стебелек и жует его. Трава кислая какая-то, скрипучая. Нет, у нас в горах на полонине трава совсем другая на вкус, пряным тимьяном отдает. Юрай бредет по степи все дальше и дальше. Экая гладь, ничего не видно, одно небо, да и то какое-то пыльное, не то что в горах. А вот кукурузное поле. И вправду, высока кукуруза, в человеческий рост, настоящие заросли. А что толку? Пустить разве сюда свиней?.
Нива - это другое дело, она как тулуп.
Акация? Юрай не любит акацию. Там, наверху, терн и шиповник, рябина и можжевельник, и никаких дурацких акаций.
Уже скрылся из вида Манья в фартуке и высоких сапогах. Как это так - не поговорить с конем?
Конь - умная тварь, не хуже коровы. От слов он смирней делается.
Степь расстилается перед Юраем, нагоняя на него тоску. Словно море - куда ни глянь, везде одно и то же. Поднял голову Юрай - посмотреть на вершины. Эх вы, горы, горы, и вас равнина делает маленькими, незаметными. А пошагай-ка в гору, поймешь, что это за край! И Юрай, не выдержав, отправляется домой пешком, махнув рукой на Штепана с его телегой. "Погляжу по дороге на хлеба", - думает он.
Целый час идет Гордубал, а горы все еше далеко. Экая жара тут, и ветерок не повеет; вот она, степь ваша. Подумай, так далеко завез меня Штепан!
Знай, понукает коней, - и мы уже на краю света.
Резвые рысаки у Поланы. "Какой прок, хозяин, от смирного коня?"
Гордубал шагает уже добрых два часа. Слава богу, вот наконец и деревня. Нищий цыганский табор раскинулся среди зарослей белены и дурмана.
Вот и кузница у дороги. Гордубал останавливается, озаренный неожиданной мыслью. Постой, Полана, я тебя потешу. Он заворачивает к кузнецу.
- Эй, мастер, сделайте мне крюк.
- Какой крюк?
- Ну, крюк как крюк, к дверям, для запора. А я подожду.
Кузнец не узнает Гордубала - в кузнице темно, и горн слепит глаза. Крюк так крюк. Кузнец с грохотом кует железо.
- А что, кузнец, хороши кони у Гордубаловой?
- Ну и кони, не кони, а черти! Только для господ они, не для мужицкой работы, дядюшка. А подковать их - ого! Два парня держат такого беса.
Гордубал глядит на раскаленный кусок железа.
Да, принесу я, Полана, кое-что для твоего хозяйства.
- И дорого стоит такой конь, а, кузнец?
- Разрази меня гром! - плюет кузнец. - Слышал, что хотят за него восемь тысяч. Эдакие деньги за лошадь! А какой от нее толк? Охромеет такой леший - и все тут. Не в пример лучше гуцульский коняга или мерин: спина, как алтарь, грудь будто орган в церкви. Куда там! Это в старину бывали кони. А нынче трактор! Говорят, помещик луга продает, - зачем, мол, сено, и кони ни к чему, теперь всюду машины.
Гордубал кивает головой. Верно, машины - как в Америке. Надо приглядеть, чтобы Полана не наделала глупостей. Наедут машины, - что тогда с лошадьми делать? То-то и оно. Нет, нет, Полана, не отдам я своих долларов на луга. Поле и коровы - другое дело, а машиной сыт не будешь. Как? Думаешь, от коров и поля доходу нет? Мало ли что: может, и нет, зато хлеб свой и молоко. Так-то!
Получив неостывший еще кусок железа, Гордубал отправляется. Кажется, Полана варит обед. Юрай прокрадывается по лестнице на чердак и укрепляет крюк на дверях изнутри. Вот. Теперь еще петельку...
По лесенке подымается Полана и, сдвинув брови, смотрит, что это мастерит Гордубал. Сейчас, верно, спросит. Нет, не спрашивает, только смотрит в упор.
- Готово, Полана, - бормочет Гордубал, - я приделал тут крюк, чтоб ты могла запираться.
IX
Глупо это выходит. Юра, Юрай? Ходишь по двору, глядишь по сторонам и не знаешь, за что приняться. Капусту разводить? Не мужская это работа. Кормить кур? Свиней? Это тоже бабье дело.
Дров ты уже напилил, наколол, забор починил, еще кое-что смастерил из досок, а теперь бездельничаешь, как старый Кирилл, что трясет бородой там, на дворе, у Михала Герпака. А соседки судачат - хорош хозяин, руки в карманы да зевает во весь рот.
Гляди, пожалуй, челюсть вывихнешь!
Внизу, в лугах, Манья. Ну и что?, "Нельзя с конями разговаривать" - и все. Торчи себе там один, на что мне твоя степь. Ишь ты, батрак, явился бог весть откуда и учит еще: "Вы бы то-то и то-то сделали, хозяин". Не твое дело мне указывать. Однако ж, ежели что из дерева сработать надо, я сделаю...
Раньше лес рубили, а теперь, говорят, и на дерево спросу нет. Лес на корню гниет, а лесопилки стоят.
Господи, одно осталось - коров пасти! Не двух - люди бы засмеяли, - а дюжину. Погнать бы их на Воловий Горб, да топор захватить - от медведей, И никто не скажет - не разговаривай с коровами.
На скотину покрикивать надо.
Но Полана и слышать не хочет, - за корову, мол, мясник восемь сотенных даст, да и то из одолжения.
Ну, что мясник, мясник! Выхаживать скотину и для себя можно. Но коли не хочешь, ладно. А на лужки в равнине деньги тратить не стану!
Или запрячь коров в телегу - и в поле снопы возить. Шагаешь, шагаешь, рука на ярме - пошевеливайся, эй-эй! Торопиться некуда - идешь в ногу с коровами. Даже в Америке не научился Гордубал ходить иначе. Как нагрузишь телегу снопами, колеса придержишь за спицы и чувствуешь, будто весь воз в твоих руках. Тогда, слава богу, понятно, на что тебе руки даны. Вот это, Полана, мужская работа.
Ах, смилуйся, боже, какое безделье, зря пропадают руки! Да какие руки - крепкие, молодецкие, американские.
Тебе-то что, Полана, - у тебя все кипит, дела всегда хватает, тут - куры, там - свиньи, еще в кладовку поспеть надо. А мужчине срам стоять у забора!
Хоть бы сказал ты: "Юрай, сделай то и это". А ты носишься стрелой, словом с тобой перекинуться не успеешь. Я мог бы тебе про Америку рассказать.
Там, Полана, парню можно и подметать, и посуду мыть, и пол скрести, и ему не стыдно. Хорошо живется бабам в Америке. Ты вот хмуришься, чуть я возьму что-нибудь в руки, мол не годится это, люди смеяться будут. Ну что ж, пускай смеются, дураки. Пойду в конюшню - лошадей накормить, напоить дуется Штепан. Нельзя, видишь ли, с конями разговаривать. Он все знает! Ходит злющий, того и гляди сожрет меня глазищами. С хозяйкой словом не обмолвится, отвечает нехотя, знай глазами зыркает. Злится, лицо пожелтело от злости, сам себя точит... И Полана его боится, говорит: "Сходи, Гафья, скажи Штепану, чтобы сделал то-то и то-то, спроси Штепана о том о сем". Гафья не робеет.
"Дядя", - позовет, а он ее покачает на коленке. "Вот так, Гафья, жеребенок скачет, так идет кобыла".
И запоет. А увидит кого, сразу будто в рот воды наберет, и спрячется в конюшню.
Гордубал чешет затылок. Черт знает, почему меня боится Гафья. Одна играет, а как приду, - глазенки вытаращит и удрать норовит. Ну, беги, беги.
Эх, Гафья, я бы вырезал тебе игрушки, только прижмись к моему плечу и гляди, что выйдет. А сколько бы я порассказал тебе об Америке, дочка: негры там, и машин пропасть... Ну, да бог с тобой, Гафья, иди к своему Штепану. Не тронь ее, Полана; битьем никого не выучишь. Вот кабы и ты ко мне подсела, кабы мы вместе потолковали, пришла бы и Гафья послушать, оперлась бы локтем о мое колено. Уж я бы порассказал, - дитя и рот разинет. Ну, авось зимой у печки...
Внизу в деревне гогочут спугнутые гуси и грохочет телега - это возвращается Манья. Юрай махнул рукой и ушел за амбар. Не буду я тут стоять, нос к носу с ним. Всего-то охапку сена привез, а шуму - на всю деревню. За амбаром тихо, хорошо, тут человек как у Христа за пазухой. Эх, сад запустили!
Раньше тут груши и сливы росли, а теперь - ничего.
Того нет, чтобы вырубить старые деревья и осенью посадить саженцы. Ничего не осталось, одни бесплодные деревца. Бог с вами! Был тенистый садик, а теперь крапива растет да свиньи роются. Господи боже!
Не думай, Полана, я в Америке многое повидал. Глядел да приглядывался, - вот, мол, неплохо бы это завести и у нас. Хорошие у них есть вещички,: удобные, полезные, всякие такие приспособления.
А как овощи там разводят! Либо кроликов. Лучше кроликов, ведь у нас много ботвы от овощей. Все бы пошло на лад, все бы я устроил, только бы ты захотела, Полана, только взглянула бы одним глазком, - что, мол, такое Юрай мастерит.
Что это, Юрай? - Клетка для кроликов, - То-то Гафья порадуется! - И шубку ей сошьешь. Или, скажем, голубятня. А не хочешь ли пчелок, Полана? Я бы сделал ульи, настоящие, не колоды, а ульи со стеклышками сзади, чтобы был виден рой.
У нас в Джонстоне майнер был один, поляк, великий охотник до пчел; у него, знаешь, даже сетка была такая, что одевается на голову... Человек всему может научиться. Лишь бы ты захотела, Полана, лишь бы глянула. Спросила хотя бы: "Как вот это делают в Америке?" Нет, не спросит! А когда не спрашивают - трудно говорить. Совестно что-нибудь делать только себе на радость; для себя - точно забава. А для другого плюнешь на руки и пошло.
Вот как оно бывает, Полана.
Слава богу, вон уж со звоном возвращаются коровы, вечер настал. Сейчас придут наши коровушки, надо их привязать, напоить, погладить. Гафья закричит: "Штепан, папа вечерять!" Штепан громко хлебает, Полана молчит, Гафья шепчется с дядей Штепаном. Ну, что с ними поделаешь? Покойной ночи всем.
Гафья в избе, Полана на чердаке. Штепан в конюшне.
Еще разок обойти двор и забраться в хлев спать.
Руки под голову, и можно разговаривать вслух. Поговорить с самим собой о том, что бы еще затеять и как бы все могло быть. А коровы все понимают - повернут головы и глядят...
- Передай, Гафья, что я вернусь к вечеру.
Кусок хлеба с салом - и айда в горы! У Гордубала легко и немного грустно на душе, как у ребенка, который удрал от матери. Он глядит на деревню сверху. Что-то переменилось в ней? Но что же? Что?
Прежде тут было Гордубалово поле. Правда, было, да говорят, одни каменья. Однако ж Пьоса убрал рожь, есть у него тут и картошка и полоска льна.
Смотри, как сошлось старое Пьосово поле с Гордубаловым. А повыше, где рябины, - оттуда вся деревня видна как на ладони. Как не подивиться божьей премудрости: Кривой называется деревня, и верно - свернулась, словно корова лежит. Крыша за крышей, все одинаковые, будто стадо овец. А вот та белая усадьба - Поланина. "Будто чужая здесь,- думает Юрай. - Крыша новая, красная, - так и спросил бы: кто это здесь поселился? Верно, из степи кто-нибудь, там у них дерева нет, привыкли крыть черепицей..."
Равнина. Отсюда видна и равнина. Синяя, ровная, как море, ну, равнина - и все тут. Потому они и ездят быстро, что скучна им дорога. Шагаешь, шагаешь и все словно на одном месте. Нет, не пошел бы я на равнину без дела. А здесь! Разве можно сравнить: на душе праздник; идешь куда глаза глядят- а вокруг знакомые все приметы. Вот сейчас до поворота через ручей, потом до той елки, через выгон, вверх, а оттуда прямо в лес. К полудню дойдешь до леса, - сплошной бук, стволы светло-серые, словно на них туман лег. Повсюду, как огоньки, цветут цикламены. А вон, погляди, какой славный гриб!
Лезет из сухих листьев, так и прет - белый, крепконогий. Знаешь что, гриб, оставайся ты тут целый, невредимый. Не нарву я даже кукушкиных слезок и колокольчиков, только букетик земляники наберу для Гафьи, там, на опушке, где она слаще всего.
Гордубал останавливается, затаив дух: серна! На другой стороне склона стоит серна, светлая, чуть-чуть желтоватая, как прошлогодняя листва, стоит в папоротнике и прислушивается. Кто там: человек или пень? Я пень, я чурбан, просто темный сук. Только не убегай! Неужели и ты боишься меня, зверюга лесная? Нет, не боится. Щиплет листок за листком да поглядывает, словно коза. Потом блеет бе-бе и, топнув копытцами, мчится дальше.
Юрай вдруг чувствует себя счастливым, легко шагается ему в гору, ни о чем не хочется думать.
Идет себе и идет, хорошо ему.
- А я видел серну, - скажет он вечером Гафье.
- Где?
- Да где же, как не в горах. В степи, Гафья, серн не бывает.
А вот и... никто не знает, что это такое: развалившийся старый сруб, - ну что за бревна, хоть колокольню строй! зарос коровяком, "вороньим глазом", дикими лилиями, чемерицей, папоротником и геранькой. И впрямь диковинное место, словно заколдованное: лес тут на север глядит - лес черный, заросший мхом. Черна и топка здесь земля. Говорят, тут бродит нечистая сила. Грибы растут какие-то белесые, бесцветные, студенистые. И всегда здесь сумрачно, дико. Ни белки не слыхать, ни букашки, один черный лес кругом. Дети боятся ходить сюда, да и мужик войдет-перекрестится. Вот и опушка, черника по колена, а лишайнику сколько! Колючие кустики ежевики хватают тебя за ноги. Эх, нелегко выпускает лес человека на полонину, надо через кустарник продираться, словно ты кабан. Вдруг-бац, словно выпихнули тебя из лесу, словно лес сам тебя вытолкнул,- и ты на полонине. Слава богу, наконец-то выбрался!
Широка ты, полонина, тут и там поднимаются ели, большие, крепкие, как храм божий.
Хочется шапку снять и поздороваться вслух: "Здравствуйте". Трава гладкая, скользкая, короткая, ступать по ней мягко как по ковру. Длинная открытая полонина лежит среди лесов. Раскинулось широко над нею небо, словно разлегся добрый молодец - грудь нараспашку, лежит себе да глядит в окна божьих теремов... Ох, как легко дышится!
X
Юрай Гордубал стал вдруг совсем маленьким, он как муравей бежит по широкой поляне. Куда ты, куда, муравеюшка? - А туда, на гору, на самое темечко - пастись вместе с другими черными мурашками. Вон куда я спешу. Широка ты, широка, полонина.
Широка, о господи! Скажешь ты про те красные точки - что это стадо волов? Хорошо господу богу - глядит себе сверху и думает: вон это черное пятнышко - Гордубал, а вон то светлое - Полана. Посмотрим, сойдутся они или придется их подтолкнуть пальцем.
А тут, глядь, со склона что-то черное прямиком к Гордубалу мчится. Несется кувырком по косогору, прямо под ноги. Да кто ты такой? Ах, ты черный песик! Что разоряешься, лаешь? Ну, иди, иди, разве похож я на вора? Подойди сюда, ты молодчина, пес.
Иду поглядеть на Пастухову гору. Вон уж и стадо слыхать.
- Гей! - кричит Гордубал пастуху.
Большеглазые волы спокойно поглядывают на Гордубала и продолжают пастись, помахивая хвостами. Пастух стоит неподвижно, как куст, и молча смотрит на пришельца.
- Гей! - кричит Юрай. - Это ты, Миша? Ну, слава богу.
Миша глядит и - ни слова.
- Не узнаешь? Я - Гордубал.
- А-а, Гордубал, - говорит Миша, не удивляясь. Чему удивляться?
- Я из Америки вернулся...
- Чего?
- Из Америки.
- А, из Америки.
- Чьих волов пасешь, Миша?
- Чего?
- Чьи волы, говорю?
- А, чьи волы! Из Кривой.
- Так, так, из Кривой. Хорошая животина. А ты как, Миша, здоров? Я пришел на тебя поглядеть.
- Чего?
- Ну, поглядеть.
Миша - ни слова, только хлопает глазами. Отвыкнешь говорить здесь, под самым небом. Гордубал ложится на траву, опершись о локоть, и жует стебелек.
Здесь другой мир, здесь говорить не полагается да и не надо. С апреля до сентября пасет стадо Миша неделями души живой не видит.
- Скажи, Миша, был ты когда-нибудь там, внизу, в степи?
- Чего?
- В степи, говорю, был, Миша?
- А, в степи? Нет. Не бывал.
- А наверху? На Дурном бывал?
- Бывал.
- А за той горой?
- Нет. Не бывал.
- Вот видишь, а я в самой Америке был. Да что проку? Даже жену свою - и ту не понимаю.
- Там, - говорит Миша, - там не такие выгоны.
- Слушай, - спрашивает Юрай, как допытывался, бывало, еще мальчишкой, - что такое там было, где сруб в лесу?
- Чего?
- Сруб, говорю, в лесу.
- А, сруб.
Миша задумчиво попыхивает трубкой.
- Кто его знает. Говорят, разбойники крепость ставили. Да мало ли что болтают...
- А верно, что там нечистый ходит?
- И то!.. - неопределенно отзывается Миша.
Гордубал переворачивается на спину. "Благодать, - думает он себе. - А что там внизу, и не знаешь. Люди суетятся, мешают друг другу, вот-вот сцепятся, как петухи; стиснешь зубы - только бы не закричать".
- Жена у тебя есть, Миша?
- Чего?
- Жена у тебя есть?
- Нету.
Над равниной не увидишь таких облаков. Небо там пустое. А здесь их - точно коров на выгоне. Человек лежит на спине и пасет облака. Они плывут, и он плывет вместе с ними, даже странно - какой он легкий, поднимается вместе с облаками! Куда же идут эти тучки, куда денутся вечером? Растают. Но разве может что-нибудь исчезнуть просто так?
Гордубал опирается на локоть.
- Хочу спросить тебя кой о чем, Миша. Не знаешь ли ты какой приворотной травы?
- Чего?
- Траву приворотную знаешь? Ну, чтоб девка в тебя влюбилась.
- А, - ворчит Миша, - на что мне.
- Да не тебе, а, скажем, другому надобно.
- На что она? - сердится Миша. - Не к чему.
- А все-таки знаешь ты такую траву?
- Не знаю, - отплевывается Миша. - Что я, цыганка?
- Да ведь лечить ты умеешь?
Миша ни слова, только помаргивает.
- А ты нешто знаешь, какой смертью умрешь? - говорит он вдруг.
Гордубал садится, и сердце у него учащенно колотится.
- Думаешь скоро, дядя Миша?
Миша задумчиво моргает.
- А кто его знает. Долго ли жить человеку!
- А сколько лет тебе, Миша?
- Чего?
- Сколько лет тебе?
- А я не знаю. На что знать?
- Правильно, на что знать? - вздыхает Гордубал.
Зачем, к примеру, знать, о чем думает Полана. Там внизу человек мучается от этого, а здесь - думай, голубка, что хочешь. Была бы счастлива - не думала бы. Просто чудно, как все это далеко отсюда, так далеко, прямо сердце замирает. Когда человек один остается, он точно с большущей высоты на себя смотрит и видит, как он суетится, сердится, волнуется... А сам-то всего-навсего эдакий перепуганный, маленький муравьишка, который не знает куда деться.
Великое спокойствие нисходит на Юрая. Такое великое, что сердцу больно. Гляньте-ка, эдакий мужик, а вздыхает, вздыхает под бременем благодати. Эх, как не хочется вставать и спускаться в деревню. Да что там - не хочется, просто сил нет. Лежать бы здесь тихо, тихо, чтобы в душе все смирилось и улеглось. Лежать дни и недели, лежать, пока все утихнет и заживет. Лежать дни, лежать недели и ждать, пока все успокоится внутри. Пусть ворочается купол небесный, пусть вол наклоняет над тобой голову и фыркает прямо в лицо, пусть сурок приглядывается - человек ты или камень. Камень, конечно, и зверек прыг на тебя, поднимается на задние лапки и прислушивается... Гордубал лежит, раскинув руки: нет сейчас ни Гордубала, ни Поланы, только небо, земля, ветер и звяканье коровьих колокольцев. Облака тают, как дыхание на стекле, от них не остается и следа... Вол небось думает: хлопот-то у меня сколько, а сам всего-навсего пасется, позвякивая бубенцом...
Зачем знать? Смотри. Ведь и бог смотрит. У него громадный, спокойный коровий глаз. Ветер гудит, и кажется, что это гудит само время. И откуда только оно берется?.. Зачем знать?
Скоро вечер, Юрай возвращается домой, идет лугами, входит в лес - шагает легко, размашисто. На душе у него умиротворение, ничто не тревожит его.
Ладно, Полана, не буду больше торчать у тебя на глазах, тесен двор для двоих. Найдется у кого-нибудь работенка, а если нет, заберусь сюда наверх, посижу до вечера. Долго ли жить человеку? Зачем, скажи на милость, двум муравьям мешать друг другу, ведь места хватает, непонятно даже, откуда его столько.
А я могу и издалека поглядывать на свой дом. Слава богу, вершин у нас не перечесть. Можно забраться высоко, высоко, под самую бороду богу и глядеть оттуда. Залезть туда, где гуляют только облака... и тают как пар.
Уже слышен звон стад, а Гордубал все еще сидит на поросшей тимьяном меже, держит букетик ягод в руке и глядит вниз на новую красную крышу. Двор виден как на ладони. Взять бы Гафью сюда и показать ей - гляди, Гафья, чем не игрушка?
На двор выходит крохотная светлая фигурка и останавливается. А вон из конюшни появляется другая фигурка темная, идет к первой и становится рядом. Они не двигаются, как игрушечные. Муравьи - те шевелили бы усиками, бегали бы взад и вперед, а люди чудные, стоят рядом - и ничего больше. "Зачем знать?" - думает Гордубал. Но странно, почему они так долго, так неподвижно сгоят?! Даже страшно делается - стоят и не шелохнутся.
Где же, Юрай, мир, что ты нес с гор? Где то бремя, что гнетет тебя? Многое ты взял оттуда и много в том печали. Раскинул руки и несешь теперь свой крест. А те двое внизу стоят и стоят. Ах, господи, хоть бы уж тронулись с места! Вот наконец светлая фигура сорвалась и исчезла. А черная все стоит, не движется... Ну вот, слава богу, и ее уже нет.
С букетиком ягод возвращается домой Гордубал.
Только ягод букетик принес, да и те забыл во дворе.
И опять все четверо сидят за столом. "Я видел серну, Гафья", - хочется сказать Гордубалу, но не выговорить этих простых слов, застревают они в горле, точно большие куски.
Полана не ест, бледна, словно вырезанная из кости. Штепан насупился над тарелкой, мнет пальцами хлеб и вдруг, бросив нож, убегает, точно подавился.
- Что с дядей Штепаном? - вздыхает Гафья.
Полана ни слова. Молча она убирает со стола, посинела вся, дрожь никак не унять.
А Гордубал уходит к коровам. Лыска поворачивает к нему голову, звенит цепью. Что, хозяин? Почему ты так тяжело дышишь? Эх, Лыска, зачем тебе знать? Тяжко, тяжко все это, хуже, чем цепь. Там, в горах, звякали бы мы с тобой колокольцами, ты да я, - много там места, и богу его хватает.
А среди людей тесно. Двое-трое сойдутся, и такая теснота! Что, не слыхать разве, как звенят наши цепи?..
XI
Напился Манья в ту ночь, нажрался как свинья.
Не в Кривой, а у корчмаря еврея в Толчемеши. Подрался с парнями, говорят, до поножовщины дело дошло. Кто знает? Но к утру вернулся опухший, избитый, отсыпается теперь в конюшне. "Надо бы коней напоить, - думает Юрай, - да не буду я в твои дела мешаться. Нельзя с конями разговаривать. Ну и ладно, смотри за ними сам".
Полана - тень-тенью, глаза бы на нее не глядели.
"Ох, и дела! - хмурился Гордубал. - Что делать?" И душно, душно, как перед грозой, мухи кусаются, не дают покоя. Ох, какой нехороший день! Юрай бредет в сад за амбаром. Да и здесь ему не по себе. Ну, что тут делать? Одна крапива, а сколько черепков, - не оберешься, - и мусора, мусора... Полану не видать, притаилась где-то в клети... Прости тебя бог, Полана, не понимаешь ты, как тяжко мне здесь...
Гордубал озабоченно чешет потный затылок.
Быть грозе! Надо бы Штепану убрать сено под крышу.
Гордубал перелезает через плетень, обходит деревню задами, поглядывает на небо - как там?
Деревня сзади - точно стол, когда на него глядишь снизу: одни неотесанные бревна да срубы.
И будто никто не видит тебя, словно со всем миром ты играешь в прятки; кругом - заборы да лопухи, капуста, объеденная гусеницей, свалка какая-то, белена, дурман и цыганы, цыганские шатры за деревней. Юрай останавливается в нерешительности: куда я зашел, ей-богу, - Полана одна, Штепан сам не свой, спит в конюшне...
Сердце вдруг забилось у Гордубала... Черт побери эту цыганку! Сидит прямо на земле, жирная, старая ведьма, ищет в голове у цыгана.
- Чего хочет, хозяин? - хрипло каркает цыганка.
- Цыганка, цыганка, - вздрогнув, просит Юрай. - Можешь ты сварить приворотное зелье?
- Да как не смочь! - скалит зубы цыганка. - А что за это дашь?
- Доллар, американский доллар, - хрипит Гордубал, - два доллара.
- Эй ты, падаль! - ругается цыганка. - За два доллара собаки не случишь, за два доллара, - слышишь? - не заколдуешь и корову.
- Десять долларов, - взволнованно шепчет Гордубал, - десять, цыганка.
Цыганка мигом смолкает и протягивает грязную ладонь. Давай!
Юрай неверной рукой торопливо роется в деньгах.
- Свари крепкое зелье, цыганка, не на одну ночь, не на месяц, не на год. Чтоб сердце смягчилось, чтобы развязался язык, чтобы она радовалась, когда видит меня.
- Гей, - бормочет цыганка. - Илька, разведи огонь.
Морщинистыми руками, похожими на птичьи лапы, она роется в мешке.
Ах, стыд какой! Все небо тучами затянуло, быть грозе. Вари, цыганка, вари лучше. Эх, Полана, видишь, до чего ты меня довела!
Цыганка бормочет, бросая щепотки каких-то снадобий из мешка в котелок. Скверный запах! И от шепота цыганки, оттого что трясет она головою, колдует руками, страшно становится Юраю. Он готов сквозь землю провалиться. Это ради тебя, Полана, только ради тебя. Ах ты, грех какой!
Бежит Юрай к дому, в руках у него зелье, - бежит он, торопится - вот-вот грянет буря. Рысцой спешат коровы с грузом жита, разбегаются по домам дети, клубится пыль на дороге. Запыхавшись, открывает Гордубал калитку, и на минутку прислоняется к забору. Сердце колотится - не унять. Из-за тебя, Полана!
Из конюшни вдруг выскакивает жеребец-трехлетка, останавливается, ржет и устремляется к воротам.
- О-о! - кричит Юрай и машет перед ним руками.
Из дома выбегает Полана. Конь прянул, взвился на дыбы, носится по двору, вскидывает то передние, то задние ноги, роет копытами землю.
Откуда ни возьмись - Гафья, бежит через двор к матери, пищит от ужаса и вдруг падает. Вскрикнула Полана, взревел Гордубал. Ох, ноги как деревянные, неужто не прыгну...
А из конюшни уже мчится Манья, развеваются широкие белые рукава... Конь на дыбы, а человек вцепился в гриву; конь рвется, да нет, не стряхнуть Штепана, повис он, как дикая кошка.
Рвется конь, мотает головой, подкидывает задом.
Хлоп, - Манья сброшен, но не выпускает гривы из рук; упав на колени, сдерживает коня.
Только теперь ноги у Гордубала словно ожили.
Он бежит к Гафье. Конь волочит Манью по двору, но Штепан уже на ногах и тянет, тянет его за гриву.
Гордубал держит ребенка на руках, хочет унести его в дом и замирает на месте, так захватило его зрелище - борьба человека с животным. Полана прижала руки к груди. А Манья засмеялся пронзительно, заржал, точно конь, и галопом, скачками повел укрощенного, фыркающего жеребца к конюшне.
- Возьми ребенка, - говорит Гордубал, но Полана не слышит. - Полана, слышишь, Полана!
Впервые Юрай кладет руку ей на плечо.
- Полана, вот Гафья!
Взглянула. Ах, неужели у тебя и раньше были такие глаза, Полана? Разве дышала ты когда-нибудь так часто полуоткрытым ртом? Как ты похорошела!. И вот все погасло.
- Ничего с ней не сталось, - бормочет Полана и несет домой всхлипывающую Гафью.
Из конюшни выходит Манья, утирает рукавом кровь с лица, сплевывает кровавую слюну.
- Все в порядке, - бросает он.
- Идем, - зовет его Гордубал, - идем, Штепан, я полью тебе воды на голову.
Штепан фыркает от удовольствия под холодной струей и весело брызгается.
- Было дело, а? - оживляется он. - Взматерел жеребец, хозяин, потому и дикий такой. - Манья ухмыляется, мокрый, растрепанный. - Эх, хорош будет жеребчик!
Юраю хочется сказать: "Молодец ты, Штепан, здорово обуздал коня..." Но между мужчинами ни к чему такие слова. И, проворчав "быть грозе", Гордубал убирается за амбар. Небо потемнело на юге, - недобрый знак - идет гроза из степи. Жеребец вырос на славу, а тебя вот уже и ноги не слушаются, не можешь вовремя ребенка поднять. Верно, стар я стал, стар, а, Полана? А может, другое что? Не пойму, отчего это ноги онемели, точно кто заколдовал их?
Господи, как быстро темнеет! Вот и гром загремел. Цыганка зелье дала, а тут видишь, - жеребец взыграл. А я не вцепился в гриву коню, перепугался, прилип к месту. Не я, Штепан схватил... Еще бы не схватить - молодой! Ах, Полана, Полана, зачем ты так смотрела на него, отчего зарделась?..
Вот она, гроза, уже здесь, - мечется, как вспугнутый конь, искры летят из-под копыт. А ты не вцепился в гриву коня, онемели у тебя ноги, отказались бежать. Не прыгнул ты, не закричал... А вот Штепан... Тьфу, мерзко цыганское пойло, жеребец от него взбесился, а ты это пойло готовишь Полане. Почему же не ты к жеребцу кинулся? Полана бы смотрела, стиснув руки, и глаза б у нее сияли, как никогда...
Юрай помаргивает, не чувствуя теплых капель на шее.
Небо раскалывается пополам, треск, грохот. Гордубал поспешно крестится и срывается с места. Нет, не все еще сделано, надо вылить в крапиву цыганкино зелье. И бегом, под навес, глядеть, как бушует буря.
XII
Где же еще быть Юраю? Забился за амбар и думает. Ну, ладно, старый я. А, скажи на милость, с чего это началось? Живешь, ничего не знаешь, сегодня такой же, как вчера, и вдруг - старый. Точно тебя сглазили. Уж не вцепишься в гриву шалому коню, не подерешься в корчме. Берешь ребенка на руки, вместо того чтобы коня ловить. В прежнее время, наверно, не побоялся бы коня. А когда-то ведь дрался я в корчме, славно дрался, даже с Геричем, хоть Василя спроси, Полана. И на тебе - старый... А Полана - не старая.
Ну что ж, хоть бы и старый. Ребенка тоже комуто надо на руки взять. Эх, Полана, мог бы и я показать тебе, к примеру, какой я хозяин! Зажила бы ты барыней, девок бы наняла на работу да распоряжалась: "Эй, Марика, кинь зерна курам, да поживее! Аксена, напои коров!" Правда, три тысячи долларов у меня украли, да ведь есть еще семьсот. Можно кое-что сделать. Я, голубушка, недаром в Америке побывал: молодой или старый, а знаю что к чему на белом свете. Вот, говорят, невыгодно коров держать и всякое такое. Нет, надобно торговать умеючи.
В Америке, скажем, мужик не ждет мясника, сам едет к нему в город и пишет договор - столько-то голов в год, столько-то весселей 1 молока в день, олл-райт. Вот как дело-то делается! Почему и у нас, скажи на милость, не наладить то же самое? Купить коня и возок. Продай ты своих коней, Полана, я хочу лошадку смирную, с ней и поговорить можно и в город съездить. Ого, скажут, американец наш всему выучился, недаром поездил по белу свету. Домой приезжает, привозит полный кошель денег. Глядишь, и соседи ко мне потянутся. "Не продашь ли в городе пару гусей, Юрай?" Отчего не продать, да только не понесу я двух гусей под мышкой и не стану кричать: "Кому гусей!" Нет, пятьдесят, а то и сто гусей в неделю, - смастерить клетки и айда с гусями в город.
Вот как, земляки, бизнес делается. Или дрова - пятьдесят возов дров. Если картофель - так вагонами.
Вон он какой, Гордубал, понабрался ума в Америке!
Да и ты, Полана, скажешь тогда: умный Юрай, молодым за ним не угнаться. "Эй, Марика, Аксена,
1 vessel - сосуд (англ.), здесь: бидон.
хозяин с рынка вернулся, снимите с него сапоги!" - А что ты делала целый день, душенька? - За хозяйством приглядывала, с батраками бранилась, и еще... еще тебя ждала, Юрай.
Гордубал сидит на пне и раздумывает: "Попробовать, что ли? А почему бы и нет? Человек до тех пор молод, пока делом занят. Не то, так другое.
Купить, к примеру, скалу под Менчулом: камень там как мрамор, - и возить его в город. Разве у них, внизу, есть такой камень? Грязь либо пыль. Небо - и то пыльное. А камень сам ломать буду, мало ли я наломал его в Америке! И с динамитом, братцы,, работать сумею. Выдолбишь дыру, заложишь патрон... "Все прочь отсюда! Шевелись!" И - трах! Вот это мужская работа! Верно, Полана? Что против нее - поймать жеребца! Буду ходить с красным флажком в руке: эй, берегись, взрываю! Славно буду греметь, а ты чужак лови коней в поле".
Мало ли какие еще можно затеять дела! Что у вас в степи? Ничего, одно ровное место. А здесь, у Кислого ручья, в воде - железо, вода ржавая от него. Под Татарукой какой-то камень в земле блестит, точно смола. Бабы болтают, что в горах закопаны клады. Походить по горам - на Дурной да на Черный Верх, за Татинскую, да за Тупую, кто знает, что там можно найти. В наше время, братцы, добро и под землей ищут. А дома ни словечка. "Завтра, Полана, еду в Прагу, договорюсь с господами". И все.
А потом господа понаедут и прямо к Гордубалу во двор. "Добрый день, дома ли господин Гордубал? Так, мол, и так, господин Гордубал, вы клад отыскали: такой минерал, мы его уже лет пятьдесят ищем".
Почему бы и нет? Вот вам и "одни каменья!" Да знаешь ли ты, что в том камне? Не знаешь, так помолчи лучше.
Гордубал смутился. Все это глупости, наверно.
Но камень под Менчулом - не глупость. Только волов нужно, - пару или две. Серые, подольские волы с рогами, как расставленные руки. Ох, и животины!
Вот так идти бы с грузом камней по дороге, рядом с волами. Э-гей, ц-ц-ц... Шевелитесь! А ты со своими лошадьми съезжай с дороги. А чьи волы-то? Гордубала. Ни у кого во всем крае таких волов нет!
Гордубал вынимает из-за пазухи кошель и пересчитывает деньги. Семьсот долларов. Двадцать тысяч с лихвой на наши деньги. Солидный капитал, Полана!
С ним можно новую жизнь начать. Увидишь еще, какой Юрай молодец. Ум - это сила. Дорого стоит конь, что высоко держит голову, а ты погляди-ка лучше на вола: помахивает головой, да тащит на хребте ярмо; и проку от него не в пример больше.
Юрай, покачивая головой, плетется во двор. Во дворе Полана чистит горох. Она сурово хмурит брови, стряхивает с подола шелуху и уходит в дом.
XIII
Гордубал сидит в трактире, весело ему. Слава богу, сегодня тут шумно: Михальчук тут и Варварин, Подерейчук Михаила, Герпак по прозвищу "Кобыла", Феделеш Михал и Феделеш Гейза, Федюк, Гриц, Алекса, Григорий и Додя-лесник. Соседи толкуют о том, что надо бы пострелять диких кабанов, вредят они посевам. Григорию принадлежит скала под Менчулом, хорошо бы потолковать с ним, начать издалека, с оглядкой: хочу, мол, вымостить камнем дорогу в поле... "Эх, - огорчается Юрай, поля-то ведь нет у меня. У Пьосы оно теперь, вон он сидит, насупился. Нет у меня поля, что мне до их забот.
Пусть сами кабанов гонят, мне-то какое дело, - хмурится Гордубал. - У вас свои заботы, у меня свои".
Мужики тем временем толкуют о том, как приняться за охоту.
Юрай пьет медленно, думая о своем. Сдвинула брови и ушла в дом. Ладно, Полана, когда-нибудь и ты захочешь поговорить: так, мол, и так, Юрай. А я сдвину брови да пойду в трактир. Посмотрим, придется ли это тебе по душе. Что у меня рожа страшна, что ли, или из глаз течет? Или рот кривой, как у нищего Ласло? Да, постарел я, сожрала меня шахта, одни жилы остались да спина. Досыта полазил на четвереньках в забоях. Одни руки да колени остались. Ты бы видела, в каких дырах приходилось добывать уголь! До сих пор харкаю черной пылью, Полана. Мало чем я могу понравиться, но работать умею, голубка, увидишь...
- Эй, американец, - с усмешкой кричит Феделеш Гейза, что же не покажешься! Верно, пришел угостить земляков?
Гордубал кивает головой.
- Пришел, пришел! Угощу да по-американски: корчмарь, подай Гейзе кружку воды! А коли тебе этого мало, Гейза, возьми ведро, заодно рожу умоешь.
- А что тебе до моей рожи? - смеется Гейза. - Была бы моей жене по сердцу.
Юрай хмурится - какое мне дело до твоей жены?
Вот и угощай таких. Да я бы угостил! Ей-богу, соседи, я бы рад выпить с вами, крепко обнять вас и - петь, петь, прикрыв глаза... Да только на другие дела пригодятся мне доллары. Затея есть у меня, соседи, хорошая затея, американская. Вот подождите, начну ломать камень... "Эге, - скажут, - Гордубал-то, видно, спятил, мало, что ли, у нас каменьев!" А время придет - увидите, как американец из камня добудет сметану.
Феделеш Михал запевает, другие подтягивают.
Эх, хорошо посидеть с дружками. Давненько не слышал я песен, давненько! Юрай прикрывает глаза и вполголоса начинает подпевать, полузакрыв глаза.
Понемногу он расходится и вдруг - с чего это, черт возьми, он так раскудахтался? - запевает во весь голос, покачиваясь в такт песне.
- Эй, ты! - кричит Феделеш Гейза. - Кто с нами не пьет, тот и не поет. Пой себе дома, Гордубал!
- Или Штепана пошли сюда, - вставляет Федюк, - он, говорят, поет почище твоего.
Юрай встает, громадный, долговязый, макушка под потолок.
- Пой себе, Гейза, пой, - говорит он мирно, - я все равно домой собрался.
- А чего дома-то делать? - ухмыляется Феделеш Михал. Там у тебя батрак есть.
- Богач нашелся! - роняет Гейза. - Батрака для жены нанял...
Гордубал быстро оборачивается.
- Гейза! - процедил он. - Ты про кого это?
Гейза насмешливо глядит на него и покачивается на носках.
- Про кого? Есть тут у нас один.
Мужики поднимаются с лавок.
- Оставь его, Гейза, - уговаривает Варварин.
Кто-то берет Гордубала за плечи и дружески тянет из трактира.
Гордубал вырывается и вплотную подходит к Феделешу.
- Ты про кого это? - повторяет он хрипло.
- Есть у нас дурень один, - раздельно произносит Феделеш Гейза, - и вдруг точно стегнув Гордубала хлыстом. - А потаскух, как Полана, хватает.
- Идем, - ревет Гордубал и проталкивается к выходу. Гейза спешит за ним, торопливо раскрывая в кармане нож. Эй, берегись Гордубал, получишь удар в спину! Но Гордубал, знай, пробирается к дверям, а Гейза за ним, крепко зажав в кулаке нож так, что даже рука вспотела.
Все бросаются вон из трактира. Юрай поворачивается к Феделешу.
- Ты! - хрипит он. - Ну, подходи.
Гейза тяжело дышит и, пряча нож за спиною, готовится к прыжку. Длинными, как оглобли, ручищами Гордубал обхватывает Гейзу, прижав ему руки к бокам, подымает на воздух, поворачивается и кидает оземь. Гейза, присев, сипит от ярости.
Снова поднимает его Гордубал и снова швыряет оземь, словно толчет щебень. И вдруг у Гейзы подламываются ноги, он падает навзничь, разметав руки и - трах! - стукается головой о какую-то кадушку - и вот лежит замертво, - не человек, а куча тряпья.
Гордубал тяжело дышит и поводит налитыми кровью глазами.
- Откуда я знал, что там кадушка? - бормочет он, точно оправдываясь.
Но тут на его голову обрушивается удар. Второй, третий. Два, три, четыре человека сосредоточенно колотят Гордубала доской по голове, так что гул идет.
- Отстаньте, - рычит Гордубал, размахивая в темноте руками, бьет кого-то по носу и падает, тщетно порываясь встать.
- Дерутся! - вопит чей-то голос. Гордубал приподнимается и валится снова; удары сыплются на него со всех сторон, он со стоном еще раз пытается встать...
- Вы чего тут! - раздается чей-то торопливый, задыхающийся голос; кнут хлещет по пыхтящему клубку тел. Кто-то ревет от злости. Эй, берегись ножа! Но Василь Герич тяжело переводит дыхание и помахивает бичом над распростертым Гордубалом.
Юрай силится встать.
- Проваливайте отсюда! - бушует староста, щелкая кнутом...
Эх, не будь ты староста, попало бы и тебе...
Да не в том дело, что староста - а просто здорово дерется Василь Герич. Вот уж и бабы решились выйти на улицу и, сложив руки на груди, поглядывают на трактир.
Юрай Гордубал снова пытается встать, голова его на коленях у Василя, кто-то обмывает ему лицо.
Это Пьоса.
- Это не честно, Василь, - бормочет "американец". - Сзади и двое на одного.
Эх, Юрай, шестеро их было, голубчик, а не двое, и все с досками от забора. Дубовая у тебя голова, Юрай, ежели не треснула пополам.
- А что Гейза? - беспокоится избитый.
- Гейза свое получил, - говорит староста. - Унесли его.
Юрай удовлетворенно вздыхает.
- Не станет теперь распускать язык, сволочь эдакая, ворчит он и пытается подняться. Слава богу, полегчало, он уже стоит на ногах, держась за голову. - За что они на меня? - удивляется он. - Пойдем выпьем еще, Василь. Не дали мне спеть, проклятые!
- Ступай домой, Юрай, - уговаривает староста. - Я тебя провожу. Неровен час, еще подкараулят тебя.
- Очень я их боюсь! - говорит Гордубал и, пошатываясь, бредет домой.
Нет, я не пьян, Полана! Побили меня в корчме. - А за что побили? - Просто так, голубушка, шутки ради. Силою мы померились с Феделешем Гейзой.
- А знаешь, Василь, - оживившись, начинает Юрай, - у меня в Америке тоже была драка. Кинулся на меня с молотком один майнер. Немец, что ли. А только другие отобрали у него молоток и поставили нас в круг. Деритесь голыми руками. Эх, Василь, крепко мне тогда досталось по роже, а немца я все-таки уложил. И никто не мешался в нашу драку.
- Слушай, Юрай, - строго перебивает Герич, - не ходи больше в корчму. Не то опять быть драке.
- Да почему? - дивится Гордубал. - Я к ним не лезу.
- Ну, - не сразу отвечает староста, - надо же им подраться? Иди спать, Юрай. А завтра - уволь своего батрака.
Гордубал нахмурился.
- Что ты болтаешь, Герич? И ты тоже лезешь в мои дела?
- Зачем держать чужака в доме? - настаивает Василь. Иди, иди спать. Эх, Юрай, не стоит Полана того, чтобы за нее дрались.
Гордубал останавливается как вкопанный.
- И ты туда же? Такой же, как они! - произносит он наконец. - Не знаешь ты Полану. Только я один ее знаю, а ты... Ты не смей...
Василь дружески кладет ему руку на плечо.
- Юрай! За восемь лет нагляделись мы на нее...
Гордубал гневно сбрасывает его руки.
- Проваливай, проваливай, не то... Пока я жив, Герич, видит бог, с этого дня не знаюсь с тобой. А был ты мне лучшим другом.
И, не оборачиваясь, Гордубал плетется домой, Герич фыркнул в ответ и еще долго тихонько ругался в темноте.
XIV
Утром Штепан запрягает лошадей - собрался в степь. Из хлева выползает Гордубал, опухший, страшный, глаза налиты кровью.
- Я поеду с тобой, Штепан, - объявляет он кратко.
Н-но! И телега мчится по деревне. Юрай не глядит ни на встречных, ни на коней. Выехали за околицу.
- Стой, - приказывает Гордубал, - слезай с телеги. Поговорить надо.
Штепан дерзко рассматривает побитое лицо хозяина. Чего, мол, тебе?
- Слушай, Манья, - нетвердо начинает Гордубал, - по деревне сплетни ходят про Полану и про тебя. Все это вранье я знаю, но надобно с этим покончить. Понял?
Штепан пожимает плечами.
- Нет, не понял.
- Надо тебе уйти от нас, Штепан. Ради Поланы. Заткнуть людям рты. Так надо, понял?
Штепан нагло в упор глядит на Гордубала. Тот отводит взгляд.
- Понял.
Юрай машет рукой.
- Так. А теперь езжай.
Манья стоит, сжав кулаки, - кажется, вот-вот бросится на Гордубала.
- Делай свое дело, Штепан, - ворчит Гордубал.
- Ну ладно! - цедит сквозь зубы Штепан, прыгает в телегу, замахивается кнутом, - и раз! - хлещет коней по головам.
Кони попятились, заплясали и рванулись вперед бешеным скоком. Телега понеслась, бренчит на лету, вот-вот рассыплется на куски.
Гордубал стоит па дороге, глотая пыль, потом медленно поворачивается и, понурив голову, идет домой. Эх, Юрай, так ходят старики!
XV
За одну неделю сильно сдал Юрай; казалось, у него кости стучат. Да как тут не похудеть, скажите на милость: пустяк ли это, - утром убраться, поросят накормить, почистить коней, выгнать коров в стадо, вычистить хлев, ребенка отправить в школу.
Потом на лошадях в степь - пора убирать кукурузу.
В полдень - домой, сварить для Гафьи обед, напоить коней, засыпать корму птице - и снова в степь, опять работа. А к вечеру тоже надо спешить домой, сготовить ужин, позаботиться о скотине, да еще неумелыми руками зашить Гафье юбчонку. Растет ребенок, играет, долго ли порвать одежду? Нелегко поспеть всюду, трудно не упустить чего-нибудь. Вечером вялится Гордубал на солому, как чурбан, но долго не может уснуть от тревоги. А вдруг забыл что?.. Ах, боже мой, ну конечно, забыл! Не полил цветы на окнах. И, кряхтя, встает Гордубал и плетется за лейкой.
А Полана - точно и нет ее. Заперлась в клети наперекор мужу. "Что поделаешь, - растерянно думает Гордубал, - гневается хозяйка, почему не посоветовался с ней. Почему не спросил: "Что скажешь, Полана, хочу, мол, уволить работника... Эх, жена, сама посуди, мог ли я сказать тебе: "Так и так, Полана, вот что о тебе болтают". Да что тут толковать, взял да уволил батрака, злись себе на здоровье. Палкой хозяйничать тебя не погоню!"
Ох, а так недостает Поланиных рук! Неделя только прошла, а как все заросло! Кто бы подумал, - сколько работы лежит на бабе! Мужику и половины не переделать. Ничего, сама увидит; перестанет серлиться и засмеется: "Ох, и недотепа ты, Юрай, не прибрать, ни сварить не умеешь. Ну что спросишь с мужика!"
Однажды увидел ее мельком. Вернулся зачем-то во двор, а она стоит в дверях. Точно тень. Под глазами круги, и на лбу упрямая складка. Отворотился Гордубал. "Я - ничего, я тебя, голубушка, не видел".
А Полана исчезла, как тень.
Ночью, когда Гордубал забрался в солому, слышит он, что где-то тихо скрипит дверь. Полана!
Вышла на двор и стоит. А Юрай, - руки под головой, глядит во тьму, и сердце у него замирает.
Коровы, лошади, Гафья, куры, поросята, поле, цветы - господи боже мой, хватает дел! Но труднее всего соблюсти видимость, что в семье все в порядке. Чтобы люди не судачили: у Гордубалов, мол, неладно. Есть у Юрая' замужняя сестра, могла бы помочь, могла бы обед сварить, да нет уж - благодарю покорно, лучше не надо. Соседка кивает из-за забора: посылайте, мол, Гафыо днем ко мне, Гордубал, позабочусь о ней. Спасибо, соседка, спасибо большое, не беспокойтесь. Полана чуточку прихворнула и слегла. Я могу за нее и сам похозяйничать.
Нечего вам тут вынюхивать!..
Встретил Юрай Герича, тот глядит на него, видно, поздороваться хочет. Отвернулся Гордубал: иди себе, иди, я тебя и знать не знаю.
А Гафья все робеет. Глядит, не моргнет, верно, скучает без Штепана. Что поделаешь - ребенок!
А люди невесть что болтали, рот им не заткнешь...
Коровы, кони, кукуруза, поросята, вот еще прибрать в свинарнике и напоить свиней. Надо бы желоб прочистить, чтобы стекала навозная жижа. Гордубал принимается за работу, пыхтит от усердия; сейчас на свете нет ничего, кроме свинарника. Погоди, Полана, придешь сюда, подивишься: свинарник точно изба. Вот еще свежей воды принести... И Гордубал идет с ведерком к колодцу.
Во дворе, на дышле телеги, уселся Манья, качает на коленях Гафью и что-то ей рассказывает.
Гордубал ставит ведерко на землю и, заложив руки в карманы, идет прямиком к Штепану.
Манья одной рукой отодвигает Гафью, другую сует в карман. Глаза его сузились, блестят, как лезвие ножа, в сжатой руке виден какой-то предмет, нацеленный прямо в живот Гордубалу. Гордубал усмехается. Знаю, знаю, как стреляют из револьвера. Видел в Америке. Вот тебе, - и он вынимает из кармана закрытый нож и бросает его наземь. Манья сует руку обратно в карман, не спуская глаз с хозяина.
Гордубал оперся рукой о телегу и глядит сверху вниз на Штепана. "Что мне делать с тобой? - думает он. - Господи боже, что мне с ним делать?"
Гафья удивленно переводит взгляд с отца на Штепана, со Штепана на отца и не знает, чего же ей ждать дальше.
- Ну, Гафья, - бормочет Гордубал, - ты рада, что пришел Штепан?
Девочка - ни слова, только глядит на Манью.
Гордубал нерешительно чешет затылок.
- Чего ж ты расселся, Штепан? - медленно говорит он. Ступай, напои коней.
XVI
Гордубал прямиком к клети и стучит в дверь.
- Отвори, Полана!
Дверь открывается, в ней тенью Полана.
Гордубал садится на сундук, упирается руками в колени и глядит в землю.
- Манья вернулся, - говорит он.
Полана ни слова, только дышит чаще.
- Болтали тут... - бормочет Юрай. - Про тебя и про работника. Потому и уволил. - Гордубал сердито засопел. - Да вернулся все-таки, черт. Так это нельзя оставить, Полана!
- Почему? - вырвалось у Поланы. - Из-за глупых речей?
Гордубал серьезно кивает головой.
- Да, из-за глупых речей, Полана. Мы ведь на людях живем: Штепан - мужчина, пускай сам за себя постоит. А ты... Эх, Полана, ведь я как-никак муж тебе, хотя бы перед людьми. Так-то.
Полана молча опирается о косяк, ноги ее плохо слушаются.
- Вишь ты, - тихо говорит Гордубал, - вишь ты! Гафья привыкла к Штепану. И он привязался к ребенку. А еще кони - им не хватает Маньи. Хоть он с ними и крут, а скучает без него скотина... - Юрай поднимает глаза. - Что скажешь, Полана, не обручить ли нам Гафью со Штепаном?
Полана вздрогнула.
- Да разве можно? - испуганно вырывается у нее.
- Правда, Гафья мала еще, - рассуждает вслух Гордубал. Да ведь обручить - не выдать. В старые времена, Полана, обручали даже грудных детей.
- Да ведь... она - на пятнадцать лет моложе его, - возражает Полана.
Юрай кивает согласно.
- Как и мы с тобой, голубушка. Это бывает, А так Манья не может у нас оставаться; чужой он нам. Жених Гафьи - другое дело. Он уже свой в семье, будет себе жену зарабатывать...
Полана начинает соображать.
- И тогда останется?.. - Ее голос точно натянутая струна.
- Останется? Ну да, почему не остаться? У своих, у родных. Уже не чужак, а зять. И людям рты заткнем. Увидят, что... что болтали глупости. Ради тебя, Полана. А потом.... иу, сдается мне, что любит он Гафью и толк в конях знает. Не очень работящий, правда, да не в том дело.
Полана напряженно думает, наморщив лоб.
- А по-твоему, Штепан согласится?
- Согласится, голубушка. Деньги у меня есть, достанется и ему. Мне от них какой прок? А Штепан - он жадный, луга хочет купить, коней, земли на равнине побольше. Разгорятся глаза! Будет жить у нас, как у Христа за пазухой. Чего ему раздумывать?
Лицо Поланы опять непроницаемо.
- Как хочешь, Юрай. Только я ему об этом говорить не буду.
Юрай встает.
- Сам скажу. Не беспокойся, и с адвокатом посоветуюсь как и что. Надо какую-то бумагу подписать. Все устрою.
Гордубал медлит. "Может, скажет Полана что-нибудь",- думает он. Но Полана вдруг заторопилась:
- Надо ужин готовить.
И Юрай, как обычно, плетется к себе за амбар.
XVII
И повез Манья хозяина в Рыбары - договариваться с родителями. Н-но, но! Эх, кони! Головы кверху, поглядишь - сердце радуется.
- Так у тебя, Штепан, - задумчиво спрашивает Гордубал, один старший брат, один младший и сестра замужняя? Гм! Хватает вас... А верно, что у вас кругом одна равнина?
- Равнина! - охотно отзывается Штепан, сверкнув зубами. У нас все больше буйволов разводят да коней. Буйволы любят болото, хозяин.
- Болото? - размышляет Юрай. - А нельзя ли его высушить? Видывал я такие дела в Америке.
- Зачем сушить? - смеется Штепан. - Земли избыток, хозяин. А болота жалко, там камыш растет, из него зимой корзины плетут. Вместо досок камыш у нас. Телега - плетеная, забор, хлев - плетеные. Глядите, вон такая телега едет.
Юраю не нравится равнина, конца ей нет. Да что поделаешь!
- Отец жив, говоришь?
- Жив. Вот удивится, как увидит, кого я привез, - оживляется Штепан. - Ну, приехали, вот и Рыбары.
Штепан - шапку на затылок, щелк бичом и словно барона катит Гордубала по деревне и подвозит к дому.
Навстречу выходит невысокого роста стройный парень.
- Эй, Дьюла! - кричит Штепан, - поставь коней под навес, задай им корму и напои. Сюда, хозяин!
Гордубал мимоходом бросает беглый взгляд на усадьбу. Амбар развалился, по двору бродят свиньи, кудахчут индюшки. В притолоке двери торчит огромное шило.
- Вон тем шилом, хозяин, плетут корзины, - объясняет Штепан. - А новый амбар будем весной ставить.
На пороге стоит длинноусый старик - старый Манья.
- Привез к вам, отец, хозяина из Кривой, - не без важности возглашает Штепан. - Хочет с вами потолковать.
Старый Манья вводит гостя в избу и недоверчиво ждет, что будет дальше. Гордубал садится с достоинством на самый кончик лавки, - надо же дать понять, что дело еще не на мази, и просит: - Рассказывай, Штепан, что и как.
Штепан скалит зубы и выкладывает чудную новость: хозяин, мол, выдаст за него свою единственную дочку, Гафью, когда та подрастет. А сейчас он приехал договориться об этом с отцом.
Гордубал кивает: да, так.
Старый Манья оживился.
- Эй, Дьюла, подай сюда водки! Милости просим, Гордубал. Как доехали?
- Хорошо.
- Ну, слава богу. А урожай каков?
- Урожай добрый.
- Дома все здоровы?
- Благодарим покорно, здоровы.
Когда было сказано все, что полагается, старый Манья осведомляется:
- У вас, стало быть, одна дочка, Гордубал?
- Одна. Больше не дал господь.
Старик посмеивается, ощупывая глазами собеседника.
- Не говорите, Гордубал, может быть еще и сынка бог пошлет. Распаханное поле хорошо родит.
Юрай делает движение, словно хочет махнуть рукой.
- Наверняка будет сынок, наследник, - ухмыляется старик Манья, не спуская глаз с Гордубала. - Вид у вас на славу, Гордубал, еще полсотни лет хозяйствовать будете.
Гордубал поглаживает затылок.
- Что ж, это как бог даст. Однако ж я не заставлю Гафью ждать наследства. Приданое для нее, слава богу, найдется.
У старого Маньи загораются глаза.
- Как же, как же, слыхал, слыхал. В Америке, говорят, деньги на земле валяются, ходи да подбирай. А?
- Оно, конечно, не так-то просто, - замечает Гордубал со вздохом. - Известное дело, Манья, как с деньгами. Держишь их дома - украдут. Положишь в бенк - украдут тоже. Лучше всего их в хозяйство вложить.
- Святая правда! - соглашается старый Манья.
- Гляжу я на вас, - рассудительно продолжает Гордубал, много народу ваша земля не прокормит. Болото да пустырь. Такой земли пропасть надо, чтобы одному хозяину прокормиться.
- Ваша правда, - осторожно соглашается старик. - Трудно у нас делить наследство. Вот мой старший Михаль все хозяйство получит, а двое других - только долю деньгами.
- По скольку? - выпаливает Гордубал.
Старый Манья огорченно замигал: "Ишь ты какой прыткий, не даст и опомниться человеку".
- По три тысячи, - ворчит он сердито, покосившись на Штепана.
Гордубал быстро прикидывает.
- Трижды три девять. Для круглого счета десять. Стало быть, цена всему хозяйству десять тысяч?
- Как это так - трижды три?! - сердится старик. - А дочка?
- Верно, - соглашается Гордубал, - значит, скажем, тринадцать тысяч?
- Нет, нет! - качает головой старик. - Это вы как, Гордубал, шутите?
- Какие шутки? - настаивает Гордубал. - Просто хотелось знать, Манья, что стоит хозяйство у вас на равнине.
Старый Манья смущен. Штепан вытаращил глаза.
Уж не хочет ли богач Гордубал купить их хозяйство?
- Такое хозяйство как наше не купите и за двадцать тысяч, - неуверенно говорит старик.
- Со всем, что тут есть?
Старик усмехается.
- Ишь вы хитрый, Гордубал! У нас одним коней во дворе четыре, нет, пять.
- Коней я не считал.
Старый Манья сразу стал серьезным.
- А вы, Гордубал, зачем приехали? Хозяйство покупать или дочку сватать?
Гордубал багровеет.
- Хозяйство? Это чтобы я купил хозяйство у вас в равнине! Это болото, что ли? Камыш на свистульки? Спасибо вам, Манья, уж я скажу напрямик. Коли договоримся сейчас и обручится ваш Штепан с Гафьей, запишите свою усадьбу на Штепана, а я после свадьбы выплачу Михалу его долю и Дьюле тоже.
- А Марии? - вырвалось у Штепана.
- Ну, и Марии. Больше никого у вас нет? Пускай Штепан хозяйничает тут в Рыбарах.
- А Михал куда? - не понимает старик.
- Ну, получит свою долю и пускай идет себе с богом. Парень молодой, охотнее возьмет деньги, чем землю.
Старый Манья качает головой.
- Нет, нет, - бормочет он, - так не выйдет.
- Отчего ж это не выйдет? - горячо вмешивается Штепан.
- А ты проваливай отсюда, да поживей! - обрывает его старик. - Чего лезешь в разговоры?
Обиженно ворча, Штепан выходит во двор.
Дьюла, разумеется, вертится около лошадей.
- Ну как, Дьюла? - Штепан хлопает брата по плечу.
- Добрый коняга! - тоном знатока говорит паренек. - Дашь прокатиться?
- Слишком хорош для тебя, - цедит Штепан и кивает головой в избу. - Наш старый...
- Что?
- Эх, ничего! Так и норовит счастью моему помешать!
- Какое счастье?
- А никакое! Что ты смыслишь!..
Тихо на дворе; только свинья похрюкивает, точно разговаривает сама с собой, да с болота доносится голос коростеля, лягушки квакают.
- А ты останешься в Кривой, Штепан?
- Наверно. Еще не решил, - важничает Штепан.
- А хозяйка?
- Тебе-то какое дело? - скрытничает старший брат.
Ох, и комары! Ласточки чуть не чиркают крыльями по земле. Штепан широко зевает, - едва челюсть не вывихнул. Интересно, что там поделывают старики в избе? Не откусили друг другу носы?
Штепан с досады и от скуки вытаскивает из косяка шило и с силой вгоняет его в дверь.
- А ну, вытащи! - предлагает он Дьюле. - Не осилишь!
Дьюла осиливает.
- Эй! - говорит наконец Дьюла. - Пойду к девкам, что с тобой зря время тратить?
Некоторое время они забавляются шилом, загоняя его в дверь, так что щепки летят.
Темнеет, небо над равниной затягивается синим туманом. "Зайти, что ли, в избу? - думает Штепан. - Нет, назло не пойду! "Убирайся, - крикнет старый, - не лезь в разговор". А кому, спрашивается, "американец" сватает дочь? Ему или мне? Разве не могу я сам за себя постоять? А он - "убирайся, проваливай". Нечего командовать, - злится Штепан, - я уже не ваш теперь".
Разомлевший от водки, Гордубал наконец выходи г из избы. Видно, старики договорились. Старый Манья провожает гостя, похлопывая его по спине. Штепан уже стоит у лошадей, держит уздечку, как заправский конюх. Гордубал, заметив это, с одобрением кивает головой.
- Так, значит, в воскресенье, в городе! - кричит старый Манья, и телега срывается с места. - Счастливый путь!
Штепан косится на хозяина и упрямо молчит. Небось сам расскажет.
- Вон наша река, - показывает Штепан кнутом.
- М-м.
- А вон там воз с камышом, - это наш Михал едет. У нас камыш на подстилку идет, стелем за место соломы.
- Так. - И Гордубал больше ни слова.
Штепан правит, старается, из кожи лезет вон, а хозяин только головой покачивает. Не выдержал наконец Манья.
- Так что же, хозяин, сколько вы им дали?
Гордубал поднимает брови.
- Что?
- На чем сошлись, хозяин?
Гордубал медлит. И нехотя отвечает.
- По пять тысяч каждому.
Молча обдумывает новость Штепан, а потом цедит сквозь зубы:
- Опутали вас, хозяин. Хватило бы и по три.
- М-м, - ворчит Гордубал, - отец твой, что пень дубовый.
"Эх ты, - думает Штепан, - добро раздаешь всем, а со мной говоришь так, словно получаю только я".
- И тебе тоже пять тысяч, - добавляет Гордубал, - на обзаведение.
"Ладно! - думает Штепан. - Однако ж теперь я ему вроде сына. Как же будет с жалованьем? Теперь мне платить нельзя как батраку. Отдал бы мне хоть того жеребенка. Продай, мол, а деньги себе возьми, Штепан, ты теперь у нас свой".
- Правь как следует! - распоряжается Гордубал,
- Слушаюсь, хозяин.
XVIII
И вот все уже едут из города. Дело сделано, договор у адвоката составлен исправный, обошелся в двести крон.
И то запишите, господин адвокат, и этого не забудьте. Мужик в денежных делах осторожен, его, брат, не проведешь. Да вот еще что! Пишите: половину хозяйства в Рыбарах считать за Гафьей. Хорошо, соглашается адвокат, внесу вам и - такую кла-у-зу-лу. Вот, братцы, и она тут есть. А потом все подписались. Юрай Гордубал - поставил три креста во имя отца, сына и святого духа; старый Манья - три креста, а Михал Манья, с букетиком на шляпе, важно надувает щеки и подписывается полным именем. С ними и Мария, по мужу Яношова, - у нее на голове шелковый платок, и Штепан, праздничный с головы до пят... Больше никто не будет подписываться? Нет, нет: Дьюла остался с лошадьми, да и годами еще не вышел. "Ну, так, готово, господа, желаю вам всяческих благ". Две сотни обошлось, зато исправная работа, и кла-у-зула там есть.
А потом все вместе в трактир, спрыснуть сделку, Теперь уж хочешь не хочешь, Юрай Гордубал, а надо быть на "ты" со старым Маньей. Они даже поссорились маленько, как полагается родственникам.
- Езжай, Штепан!
Штепан и рад бы вести себя с Гордубалом по-сыновьему, да какой с ним разговор? Сидит Гордубал в телеге, держится руками за край, глаза запрятал под самые брови и почти не отзывается. "Эх, нудное какое обручение, - думает Штепан, Батрак хозяину не ровня. Н-но!"
Вот и въехали в Кривую резвой рысью, простучали подковы. Юрай Гордубал исподлобья глянул кругом и вдруг взмахнул рукой, щелкнул пальцами, поет, гикает, точно на масленице.
"Пьяный, должно быть, - думают люди, оборачиваясь на него. - С чего это так разошелся "американец" Гордубал?"
На площади толпятся девушки и парни, приходится ехать шагом. Юрай поднимается, обнимает Штепана за плечи и кричит на всю улицу:
- Зятя везу, во! Эх, ах!
Штепан пытается стряхнуть его руку и шипит:
- Тише, хозяин!
Но Гордубал с силой сжимает его плечо, так что Маиья чуть не кряхтит от боли.
- Слышите! - бушует Юрай. - Зятя везу! Гафьи обручение празднуем!
Штепан хлещет коней кнутом, хмурится, в кровь кусает губы.
- Опомнитесь, хозяин! Ишь как перехватили!
Телега с грохотом заворачивает во двор Гордубала. Юрай отпускает Штепана и сразу делается тихим и серьезным.
- Прогуляй коней, - распоряжается он сухо. - Видишь, все в мыле.
XIX
Растерялась Полана, не знает, что и думать о Юрае. Гордубал потащил Штепана в трактир: он, мол, не батрак уже, а почитай что сын. Не прячется больше Гордубал за амбаром, а ходит гоголем по деревне, останавливается и судачит с бабами. "Вот, мол, Гафью просватал, правда, мала еще, да привыкла к Штепану, пока отца не было дома. А Штепан, соседушка, на нее прямо молится, как на икону. Радость - такие дети". Штепана Гордубал превозносит до небес - работящий какой, славный будет хозяин, отец ему в наследство усадьбу в Рыбарах оставит.
По всей деревне мелет языком Гордубал, а дома молчит как убитый. То да это сделай, Штепан, - и баста.
Шатается по деревне Юрай и посматривает, с кем бы еще постоять, поболтать. Даже Феделешу Гейзе махнул рукой, только от Герича отвернулся. А тот уж было руку протянул. Нет! Пока жив, не знаюсь с тобой; не о чем нам разговаривать. Знать не знаю и знать не хочу, что у тебя на уме.
Бабы смеются: диковинное обрученье! Жених насупился, как бирюк, молчит, на всех дуется. Невеста на речке играет с подружками, юбчонку засучила по пояс, понятия нет еще, что такое стыд. А Гордубал размахивает руками на площади, хвалится будущим зятем. Полана - хоть и чудная баба - да тоже хмурится, видит, что вся затея - людям на смех, а сама дома сидит, носа не высунет. Так-то, соседушки, уж и не говорите, что у Гордубалов все ладно.
Разве не видит Гордубал, что Штепан сердится?
Может, и видит, но сторонится Штепана. Бросит через плечо, что да где сделать, и идет куда-то по своим делам. А Штепан провожает его таким взглядом, словно готов вцепиться ему в глотку.
Наконец не выдержал Штепан: стал посреди двора, поджидает хозяина, зубы стиснул, так что желваки заходили на скулах. Гордубал проходит по двору.
- Пора ехать, Штепан.
И идет дальше.
Манья загораживает ему дорогу.
- Мне с вами потолковать надо, хозяин.
- Ну, чего еще? - уклоняется Гордубал. - Занялся бы лучше делом.
Штепан даже посерел от ярости. Странно, ведь он всегда был смуглый.
- Что это вы болтаете про меня и Гафью? - выпаливает он.
Гордубал поднимает брови.
- Что болтаю? Что просватал дочку за батрака.
Манью коробит от злости.
- А почему? А зачем вы... Люди меня на смех поднимают. "Скоро ли, мол, крестины, Штепан?" - "Беги, Штепан, к своей невесте, ее гусак обидел".
Гордубал гладит затылок.
- Не слушай их, пусть потешатся. Надоест.
- Мне, мне это надоело, хозяин! - цедит сквозь зубы Манья. - Не хочу быть посмешищем!
Гордубал тяжело вздыхает.
- И я тоже не хочу, потому и обручил вас. Ну, чего еще?
- Не хочу, - скрипит зубами Манья. - Не буду я тут торчать женихом сопливой девчонки всей деревне на смех.
Гордубал - руки еще на затылке - меряет его глазами.
- Погоди - как ты сказал? Не будешь?
Манья дрожит от бешенства, вот-вот заплачет.
- Не буду, не хочу! Что хотите делайте, а я...
- Не будешь?
- Не буду.
Гордубал засопел.
- Подожди здесь.
Манья стоит, захлебываясь от ярости, - ему стыдно перед всей деревней. Лучше уж убраться отсюда, чем...
Гордубал выходит из хлева и рвет какую-то бумагу. Рвет на мелкие клочки и бросает их в лицо Манье.
- Вот. Больше ты не жених. Передай отцу, что я порвал договор. - Рука в белом рукаве быстро взлетает и указывает на ворота. - Проваливай!
Манья быстро дышит, глаза его суживаются, как нож.
- Не уйду, хозяин.
- Уйдешь! А вздумаешь вернуться, у меня ружье есть.
Штепан багровеет.
- А если не уйду, тогда что?
Гордубал грудью надвигается на него. Манья отступает.
- Полегче! - шипит он.
- Не уйдешь?
- Пока не прикажет хозяйка, не уйду.
Застонав, Гордубал внезапно бьет Манью коленом в живот. Манья корчится от боли, но тут огромная ручища хватает его за шиворот, другая за штаны, поднимает на воздух, и Штепан летит через забор в крапиву,
- Так, - Гордубал переводит дух. - Не захотел в ворота, полетел через забор. - И он поворачивает обратно, поглаживая темя. Странно: как-то горячо в затылке...
За соседским забором слышно хихиканье.
XX
Полана, конечно, заперлась в каморе и притихла, точно ее и в живых нет.
Рано утром Гордубал запрягает в телегу жеребца-трехлетку и смирного мерина. Неравная пара! Мерин уныло мотает головой, жеребец держит голову кверху.
Ну и парочка!
- Скажи матери, Гафья, что я еду в город. К вечеру, бог даст, вернусь.
Пусть коровы мычат от голода, пусть лошади бьют копытами, пусть визжат свиньи и поросята. Может, перестанет Полана упрямиться, не выдержит ее крестьянская душа, выйдет Полана и займется скотиной.
Да и можно ли сердиться, когда рядом божья тварь?
Мерин помахивает головой, жеребец держит ее высоко. Вот и Штепан тоже высоко держит голову.
Жеребца-трехлетку он запрягал вместе с кобылкой - они, мол, хорошо идут в паре. Эй ты, деревенщина, чего кусаешь мерина... Полана, наверно, выйдет из клети, пока меня нет, накормит скотину и птицу, порадуется на них. Вот видишь, и неспеша можно доехать до города.
Перво-наперво к адвокату.
- Так и так, сударь, хочу, чтоб записали вы мою последнюю волю. Никто не ведает, когда придет смертный час. Вот какая воля моя: женат я, жену Поланой звать. Надо, чтобы она наследовала после мужа.
- А что вы завещаете ей, господин Гордубал? Усадьбу, деньги или ценные бумаги?
Гордубал косится с недоверием: "Зачем тебе знать?"
- Напиши: все, что имею.
- А! Ну, тогда запишем: все имущество движимое и недвижимое...
Гордубал кивает.
- Так, так, сударь, хорошо сказано. Пишите: "За любовь ее и верность супружескую завещаю все движимое и недвижимое имущество".
Вот и подписано - во имя отца и сына и святого духа. Гордубал медлит.
- А что, сударь, нельзя ли поехать в Америку снова?
- Куда там, господин Гордубал, в Америке своих рабочих излишек, никого теперь не пускают к себе американцы.
- Гм! Так. А нет ли какой-нибудь фэктори в городе?
- А, фабрика! Есть фабрики, да стоят, не работают; трудные настали времена, господин Гордубал. - Адвокат вздыхает, точно и ему приходится нести бремя трудных времен.
Гордубал кивает головой. Что поделаешь, люди уже не нужны. Никому не нужен такой Гордубал.
А жалко, зря пропадают умелые руки. А вот коням, что высоко держат голову, они пригодятся.
...Юрай Гордубал ищет командира эскадрона. Вон там, говорят ему, в казармах.
- Что, дядя, сына пришел навестить?
- Нет, не сына, хочу жеребчика продать, господин драгун.
- Здесь лошадей не покупают, - объясняет солдат, а руки уже сами тянутся к жеребцу, ощупывают ноги и шею. - Серна, а не конь, хозяин.
Тут подошел кто-то из офицеров:
- Коня продать? Трудное дело, хозяин. - И качает головой. - Сейчас мы не берем лошадей. Говорите, ваш конь призывался еще летом? Хороший конь! А объезжен ли? Что? Не объезжен? И под седлом он еще не ходил? Ах вот как, ваш работник ездил на нем без упряжки.
Вокруг уже собралось несколько офицеров.
- Что, дядюшка, можно ли попробовать жеребца?
- Отчего же нет? - отзывается Гордубал. - Только конь-то норовистый, сударь.
- А хоть бы и норовистый! Дайте-ка, ребята, узду и седло. Поглядим, сбросит ли он Тоника.
Не успел Гордубал и глазом моргнуть, как один из офицеров был уже на коне. Жеребец подпрыгнул, взвился на дыбы и сбросил седока. Тот ловко упал на спину и смеется:
- А ну-ка, ребята, ловите коня!
Толстый командир хохочет так, что даже живот у него колышется.
- Ну, хозяин, конь у вас знаменитый! Вы пока подержите его дома, а мы подадим рапорт, чтобы разрешение дали на покупку.
Гордубал, нахмурясь, запрягает коня.
- Что поделаешь, сударь, продам его цыгану или живодеру.
Командир чешет затылок.
- Слушайте, жалко ведь жеребца... Вы что, непременно хотите его с рук сбыть?
- Да, - бормочет Гордубал, - не ко двору он мне.
- Ну, оставляйте, - решает командир, - а мы вам расписку дадим, что конь у нас, а потом напишем, сколько вам за него причитается. Идет?
- Идет, чего ж тут, - соглашается Юрай. - Коняга хороший, сударь, голову высоко держит. За него восемь тысяч давали...
- Тогда забирайте его обратно, - быстро вставляет командир.
- Можно и за пять продать, - торгуется Гордубал.
Какой-то толстый военный около командира слегка кивает головой.
- Пять тысяч - это другое дело, - соглашается командир. Стало быть, мы вам напишем. А раздумаете продавать, возьмете коня назад. Идет? Получайте расписку.
Гордубал едет домой. На груди у него расписка с печатью и мешочек с долларами. Мерин бежит рысью, поматывая головой. А жеребчика уже нет. Точно во второй раз ушел Штепан. И кобылу бы лучше продать вместе с жеребенком. Но-о-о, меринок!
Чуть вожжами тебя тронешь, ты и бежишь. Как это так - не разговаривать с лошадьми? Заговоришь с ним - конь повернет голову и махнет хвостом.
Видно, что понимает. И головой покачивает - значит, думает. Далеко еще ехать, милый, да ведь в гору приятно бежать. Ну-ну, не бойся, это только ручеек пересек нам дорогу. Оставь овода, я его сам прогоню.
Гей! И Юрай начинает протяжно, тихо петь.
Мерин косится большим глазом на хозяина: ты чего расшумелся? А Гордубал покачивает головой и поет:
Эх, Полана, злодейка Полана!
Сохрани тебя господь...
XXI
Потерял Гордубал покой. Ранним утром уходит со двора. Бросает хозяйство на волю божию и болтается неведомо где. Даже в Тибаве был.
- А что, Гелетей, не нужен тебе работник к скотине или в поле?
- Зачем мне работник, Гордубал, у меня два сына. А для кого ты, братец, ищешь места?
Потом в Татинском лесничестве.
- Нет ли работы? Лес рубить?
- Нету, братец, тысячи метров дров гниют в лесу.
- Ну, с богом. А что, не строится ли где железная дорога, или шоссе? Не рвут ли динамитом скалы?
- Куда там, сосед, куда там! Все нас забыли, да и для кого строить?
Что поделаешь, сяду где-нибудь, подожду, пока стемнеет. Издалека слышен звон - идет стадо, пастух щелкает бичом, точно стреляет, и где-то тявкает овчарка. В полях поют. Что делать? Юрай сидит и слушает, как гудят мухи. Закрыв глаза, он может прислушиваться часами. Ведь никогда не бывает полной тишины, все время слышна жизнь: то жук загудит, то проверещит белка. И отовсюду поднимается к небесам мирный звон колокольцев - то пасутся стада.
К вечеру Гордубал крадучись пробирается домой.
Гафья принесет поесть - эх, какая это еда? Пес и тот жрать не станет. А впрочем, все равно. Кусок не идет в горло.
Ночь. Вся деревня спит, а Гордубал ходит с фонарем, делает что может: убирает хлев, выгребает навоз, носит воду. Тихо, чтобы никого не разбудить, делает Юрай всю мужскую работу.
...Бьет одиннадцатый час,
Помилуй господи нас.
И Юрай потихоньку забирается в хлев.
Ну, коровушки, сделал я на завтра кое-что за Полану.
А утром снова на Воловье поле. Искать работу.
- Эй, Гарчар, не нужен тебе помощник?
- Что ты, спятил или только из тюрьмы вышел, дружище? После жатвы работу ищет!
"Не разоряйся, - думает Гордубал. - У меня в кошеле хватит денег на половину твоей усадьбы! Нечего нос задирать". И Юрай, понурившись, плетется домой. А зачем? Да так, просю по горам пройтись, не оставаться же в чужом краю.
Юрай сидит на опушке, у Варваринова поля.
И сюда доносятся колокольчики стад, должно быть с Леготского поселка. Что-то поделывает Миша там, наверху, в лугах?..
Внизу - ручей, а у ручья стоит женщина. Юрай прищуривается, чтобы лучше видеть. Уж не Полана ли это? Нет, нет! Откуда здесь взяться Полане? Издалека любая баба похожа на Полану.
Вот из леса поспешно выскочил черномазый парень. "Нет, это не Манья, - мелькает у Юрая, - какой бы стати он пришел с той стороны?" Черномазый останавливается возле женщины. "И о чем они так долго толкуют? - удивляется Гордубал. - Небось какая-нибудь девушка и ее милый из Леготы или из Воловьего поля. Сходятся тайком, чтобы не вздули его наши парни".
А те двое все стоят и стоят. Воркуйте себе на здоровье, я не смотрю. Солнце уже над Менчулом, скоро вечер, а двое все стоят и не могут наговориться. Где бы еще поискать работу? Не нужен ли майнер в соляных копях? Далеко, правда, копи, да что за беда...
А те двое все стоят. Нет, не стоит спрашивать в копях, все равно зря...
Глянь-ка, уж нет тех двоих. Стоит только один и словно покачивается... Э, нет, это не один покачивается, а двое, как будто борются. Так тесно прижались друг к другу, словно один человек.
У Гордубала замирает сердце. Бежать туда, вниз!
Нет, домой, - поглядеть, дома ли Полана. Конечно, дома, где же ей еще быть? Господи, да что же это с ногами? Как свинцовые они. Гордубал вскакивает и бежит. Мимо леса, по полевой тропинке, опрометью к деревне. Ох, ох, колет в боку, точно шилом, тем что плетут корзины. Гордубал задыхается, но торопится изо всех сил. Слава тебе, боже, вот и деревня. Гордубал еще прибавляет шагу. Ох, как колет в боку! Господи, когда же дом? Ну, еще немного! Вон они, ворота.; Надо крепко прижать руку к боку, тогда не так больно.
Запыхавшийся Гордубал подбегает к воротам и в изнеможенье опирается о верею, голова у него кружится, дыханье вырывается со свистом.
Двор пуст. Полана, наверно, в клети или еще гденибудь. И вдруг Юраю все становится до смерти безразлично. Не все ли равно, где она? Зачем идти в клеть, говорить что-то. Гордубал хрипло дышит и, прислонившись к столбу, еле держится на ногах.
Калитка отворяется, и во двор медленно входит Полана, взволнованная, румяная. Завидя Юрая, она растерянно останавливается и торопливо оправдывается:
- А я только что от соседки. От соседки, Юрай, от Герпаковой, ходила поглядеть на девчонку.
Юрай выпрямляется во весь рост, поднимает брови.
- Я не спрашивал тебя, Полана.
XXII
Юрай по привычке направился было за амбар. Но в сердце колет так, что нет сил идти. Юрай делает вид, будто ему хочется посидеть тут, на камне, у ворот, поглядеть на двор.
У Поланы вдруг оказывается уйма работы: она сыплет зерно курам, метет крыльцо, - словом, поспевает всюду.
- Девочку родила Герпакова, - сообщает она доверительно.
Эх, Полана, с чего стала ты вдруг такой разговорчивой?
- М-м, - рассеянно бурчит Гордубал.
Смеркается. Полана распахивает ворота: скоро коровы вернутся с пастбища.
- Помнишь, Юрай, - начинает она нерешительно, - ты говорил, что... хочешь купить еще коров?
- Нет, не надо, - бормочет Гордубал.
Кивая головами, идут в стойло коровы. Бим-бам, бим-бам. Юрай встает. Слава богу, полегчало!
- Покойной ночи, Полана, - говорит он.
- Ты что? Не будешь ужинать?
- Нет, не буду.
Полана преграждает ему дорогу.
- Юрай! Я постелю тебе в избе. Что скажут люди?. Ты - хозяин, а спишь с коровами.
- Оставь людей в покое, - глухо отзывается Гордубал. Мало ли что они говорят.
Юрай уходит. Угрюмо глядит ему вслед Полана.
Стариковская спина у Юрая!
Гордубал ложится на солому. В боку больше не колет, но на сердце тяжело, болит оно. Дом затихает как-то смущенно. Гафья лепечет вполголоса, словно на нее прикрикнули: тише, мол, не шуми тут! Будто тяжелобольной в доме.
Тишина. Дом спит, спит вся деревня. Кряхтя поднимается Гордубал с соломы, зажигает фонарь, идет поглядеть, где что надо справить.
Опять колет в боку, чтоб его разорвало! Надо бы вычистить стойла и подстелить коням. Надо бы то, надо бы это, да что-то сегодня неможется! Юрай заглядывает в курятник, в свиной хлев, в амбар, взбирается по лесенке на сеновал - не загорелось бы сено. Ох, как колет в боку! Юрай обходит двор и идет в сад. Зачем? Да так, не забрался бы кто чужой.
А кто бы мог забраться? Конечно, никого, а впрочем, бог весть. А чердак? Пслана ведь не спит на чердаке, там теперь сложена кукуруза. Полана перебралась в клеть. Затаив дух, подавляя стон, Гордубал поднимается по чердачной лестнице, пытается отворить дверь, но она не поддается, что-то мешает, слышно, как что-то сыплется и шуршит. Верно, кукуруза завалилась и придавила дверь. Значит, на чердаке тоже никого. Да и кому бы там прятаться? Вот глупости!
Гордубал стоит посреди двора, как черный столб, и смущенно чешет в затылке. Зачем, - удивляется он, - зачем я тут хожу? Сколько лет жил здесь этот Манья и не стерег двор, не бродил с фонарем. Так зачем же теперь? Гордубала охватывает тупое безразличие. Кабы я уже лежал в хлеву и услышал вдруг чужие шаги, встал бы или нет? Нет, не встал бы. Крикнул бы: "Кто там?" - Нет. Только бы дух затаил. Эх, господи, да разве за взрослыми людьми уследишь?! Ну да, я и следил, господи прости, а сам притворялся, что работаю в потемках. Да разве устережешь чье-нибудь сердце? Глупый ты, глупый!
Ну, что ж, пускай Манья вернется. Теперь все равно. Все равно. Все переболело. Снявши голову, по волосам не плачут.
У Герпаков заплакал ребенок. Вот видишь, может, и правда, что Полана ходила поглядеть на ребеночка.
Что ж тут особенного? Бабы ведь души не чают в детях. Сейчас Герпакова, наверно, дает ему грудь. Помнишь, Полана, как ты кормила Гафью? Поведешь, бывало, плечом, и грудь опять прячется под рубашку.
Одиннадцать лет прошло. А я-то в Америку... Глупый, глупый!
Гордубал глядит на звезды. Господи, сколько их!
Наверно, прибавилось за эти годы. Раньше их было не так много... Прямо страх берет... Все равно, все равно, все спадает, как шелуха, одно за другим. Была Америка, было возвращение. Были Герич, Феделеш, Манья - много чего было. А теперь - ничего нет.
Все равно. Слава богу, отлегло от сердца.
Тру-ту-ту, - трубит вдали ночной сторож, А звезд столько, что дрожь пробирает.
Покойной ночи, Полана, покойной ночи, покойной ночи!
XXIII
Раннее утро, еще никто не проснулся, а Юрай уже вышел из деревни и шагает в горы. К пастуху Мише.
Зачем? Да так, потолковать с человеком.
Гор еще не видно, в воздухе повис туман. Юрая немного знобит, но боли в боку нет. Только дышать трудно, - верно, от тумана. Юрай проходит мимо своего бывшего поля и останавливается перевести дух. Поле уже вспахано - вот вам и одни каменья!
Видать, стоит овчинка выделки.
Тяжело дыша, Гордубал шагает дальше. Туман поднялся и перевалил через лес. Скоро осень. Гордубал поднимается в гору, прижимает руку к груди.
Вот опять колет; теперь колет все время - вверх ли идешь, или вниз. Чуть-чуть повыше опять туман., Но это уже не туман, а облака, носом можно учуять, как они пропитаны влагой. Осторожнее, не стукнуться бы об них головой! Вот дорога перевалила через хребет; теперь Гордубал идет в облаках; в трех шагах ничего не видно. Приходится пробираться на ощупь, сквозь густой туман, не зная, где ты. И Гордубал, хрипло дыша, медленно, с трудом поднимается к облакам.
Заморосил мелкий холодный дождь. Наверху, на полонине, пастух Миша накинул на голову мешок и, щелкая кнутом, гонит волов к шалашу. Что это рядом с ним? Не разберешь - зверь, куст или камень. А, это умный песик - Чувай! Чувай обегает стадо и сам гонит волов. Звон доносится из тумана.
Миша сидит на пороге пастушьей хижины и глядит во мглу. Туман временами редеет, и видно, как волы жмутся друг к другу. Потом все опять заволакивается тучами, слышен только шелест дождя.
Сколько сейчас может быть времени? Наверно, около полудня. Чувай вскакивает, настораживается и тихо ворчит. Из тумана появляется тень.
- Ты здесь, Миша? - окликает сиплый голос.
- Здесь.
- Ну, слава богу!
Это Гордубал, он промок насквозь, зуб на зуб не попадает. Со шляпы струйками стекает вода.
- Что шляешься под дождем? - сердито спрашивает Миша.
- С утра... не было дождя, - сипит Юрай. - Ночь была ясная. Это хорошо, что дождь... земле дождь нужен.
Миша, задумавшись, моргает.
- Погоди, я костер разведу.
Гордубал сидит на сене и глядит на огонь. Потрескивают, дымят дрова. Тепло разливается по телу Юрая - да еще Миша накинул ему на спину мешок.
Уф, даже жарко! Словно в майне. Юрай стучит зубами и гладит мокрого вонючего Чувая. Э-э, что там, я и сам-то пахну как мокрый пес.
- Миша, - запинаясь, говорит Юрай, - а что... там... за сруб в лесу?
Миша кипятит в котелке воду и бросает в нее какие-то травы.
- Я знаю, худо тебе, - ворчит он, - и чего шляешься под дождем, дурень?..
- У нас в майне была штольня, - торопливо рассказывает Юрай, - там всегда капала вода. Всегда. Кап-кап-кап, точно часы идут... А знаешь, у Герпаковой родился ребенок. Полана ходила поглядеть... Нигде нет работы, Миша, никому не нужны люди.
- А ведь все новые родятся, - ворчит Миша.
- Надо, чтобы родились, - трясется в ознобе Юрай, - для того и женщины на свете. Ты не женатый, не знаешь, не знаешь ничего, Миша. Ну что ты можешь сказать, раз не женат? А надо, брат, обо всем подумать. Надо, чтобы было записано, "за любовь ее и верность супружескую". Иначе люди могут бог знает что сказать. Эх, жалко, украли у меня три тысячи долларов. Зажила бы она, как барыня, а? Правда! Ну, скажи, Миша?
- Верно, - бормочет Миша, раздувая огонь.
- Вот видишь. А мне говорят - дурень. Завидуют, что такая жена у меня. Голову держит высоко, как господский конь. Вот какой народ: все норовят обидеть человека. Пошла-то она всего лишь к соседке, взглянуть на ребеночка, а люди болтают бог весть что. Растолкуй им, Миша, что я сам видел, как она вышла от соседки.
Миша серьезно кивает головой.
- Скажу, все скажу.
Юрай переводит дух.
- Я затем и пришел, понял? Ты не женат, тебе не за что мстить мне. Мне они не поверят. Ты им скажешь, Миша? Пусть поймут, что пришлось нанять батрака, раз хозяин был в отлучке. Полана на чердаке запиралась, крючок крепкий такой, я сам видел... А Герич городит всякую чушь! Мол, восемь лет и все такое. Скажи, кто знает ее лучше - Герич или я? Поведет плечом - и грудь опять под рубашкой... Тот парень, что был внизу у потока, не наш, он леготский, я сам видел. Он пришел с той стороны. А люди - сразу за сплетни.
Миша качает головой.
- На, выпей-ка это, помогает.
Юрай глотает горячий отвар и глядит в огонь.
- Хорошо у тебя тут, Миша. Ты им все расскажи, тебе поверят. Ты, говорят, все знаешь. Скажи, что была она хорошая, верная жена... - Дым ест глаза, у Юрая навертываются слезы; нос у него совсем заострился. - Я, я один знаю, какая она! Эх, Миша! Хоть сейчас бы поехал опять в Америку, чтобы копить для нее деньги...
- Выпей-ка это разом, - говорит Миша. - Сразу согреешься.
У Гордубала на лбу выступает обильный пот. Его охватывает приятная слабость.
- Многое я мог бы порассказать про Америку, Миша, - произносит он. - Многое позабыл, да подожди, вспомню...
Миша не спеша подбрасывает дров в костер, Гордубал прерывисто дышит и что-то бормочет сквозь сон. Дождь перестал, лишь с елки над шалашом падают тяжелые капли. А туман все сгущается.
Порой замычит вол, и Чувай бежит поглядеть на стадо.
Миша чувствует на спине напряженный взгляд Гордубала. Юрай уже несколько минут не спит и глядит запавшими глазами на Мишу.
- Миша! - хрипит Гордубал. - Может человек сам с собой покончить?
- Чего?
- Может человек себе положить конец?
- Зачем?
- Чтобы не думать больше. Есть такие думы, Миша, что... Да где тебе понять... Думаешь... например, что она врет... что не была у соседки... - У Юрая дергаются губы. - Как от них избавиться, Миша?
Миша сосредоточенно молчит.
- Трудное дело. Лучше думай до конца.
- А если в конце... только конец? Может человек себе положить конец?
- Не надо, - медленно говорит Миша. - Зачем? И так умрешь.
- А скоро?
- Если хочешь знать - скоро.
Миша встает и выходит из шалаша.
- Спи теперь, - говорит он, обернувшись в дверях, и исчезает в тумане.
Гордубал пытается встать. Слава богу, ему уже лучше, только голова как-то не держится и тело точно из тряпок слабое, вялое.
Юрай выходит из шалаша. Кругом туман, не видно ни зги, только слышатся колокольцы - тысячи волов пасутся в облаках и звенят колокольцами. Юрай бредет неведомо куда. "Надо вернуться домой", - думает он и идет.
Идет куда глаза глядят. Иногда ему кажется, что под гору, - он точно валится в бездну. Временами похоже, что лезет он в гору, - и это так трудно, дыхание захватывает в груди. Э, все равно, лишь бы домой. И Юрай Гордубал погружается в туман.
XXIV
Гафья нашла отца в хлеву. Коровы беспокойно мычали, и Полана послала ее поглядеть, что случилось. Гордубал лежал на соломе и хрипел.
Он уже не противился, когда жена отвела его в избу, только как-то недоуменно и с усилием поднял брови. Полана раздела его и уложила в постель.
- Дать тебе чего-нибудь, Юрай?
- Ничего, - пробормотал он и опять забылся.
Ему снилось что-то, - вот не вовремя разбудили! Но что это было? Нет, Герич не был в Америке... Все опять спуталось, придется начать сначала. Эх, как давит грудь! Верно, это песик Чувай улегся на меня.
Юрай беспокойно гладит волосатую грудь. Спи, спи, мохнатый, как у тебя бьется сердце! Ох, и тяжел ты, плут!
Гордубал ненадолго задремал, а когда проснулся, то увидел, что Полана стоит в дверях и испытующе смотрит на него.
- Ну, как тебе?
- Лучше, голубушка. - Он не решается заговорить, боясь, что исчезнет родной дом и возникнет опять каморка в Джонстоне. Да, да, здесь совсем как дома: расписной сундук, дубовый стол, стулья.
У Гордубала сильнее забилось сердце. Наконец-то я дома! Господи, какая же длинная дорога - четырнадцать дней на лоуэрдеке, да еще в поезде. Тело точно разломанное. Только не шевелиться, а то опять все исчезнет. Лучше закрыть глаза и думать - вот я здесь, дома.
Все опять смешалось: майнеры в Джонстоне, Гарчар, драка, - побили тогда Гордубала; Юрай бегает по штольне, увертывается, прыгает на лестницу в шахте, карабкается вверх. А сверху стремительно падает подъемник, вот-вот разобьет ему голову, ейбогу разобьет. Гордубал просыпается от собственного стона.
Нет, не надо спать, так легче. Широко раскрыв глаза, Юрай разглядывает мебель в комнате. Так легче. Гордубал чертит пальцем в воздухе и рассказывает Мише про Америку.
Я, брат, всегда шел на самую тяжелую работу. Только крикнут: "Алло, Гордубал!", я и иду. Один раз засыпало штольню, даже плотники отказались лезть. Двадцать долларов я в тот раз заработал. Сам инженер мне руку пожал. Да, Миша, вот так взял и пожал...
Гордубалу чудится, что он спускается в шахту.
Все вниз и вниз. Толстая еврейка и какой-то старик строго смотрят на него. "181-182-183", - считает Гордубал и кричит: "Стоп, стоп!" Дальше некуда.
Тут конец шахты. Но клеть мчится все дальше вниз, жара невыносимая, нет сил дышать. Куда они едут?
Видно, в самое пекло. Юрай хватает ртом воздух и просыпается. Светает. В дверях стоит Полана и напряженно глядит на мужа.
- Мне уже лучше, - шепчет Гордубал, и в глазах его появляется нежность, - не сердись, Полана, я скоро встану.
- Лежи, - говорит Полана и подходит к нему. - Что болит-то?
- Ничего. Со мной и в Америке случалось такое. Доктор говорил - флю 1. Флю. Через два дня буду здоров, как рыба. Завтра встану, голубушка. Задал я тебе хлопот, а?
- Хочешь чего?
Гордубал качает головой.
- Мне и верно полегчало сегодня. Вот хорошо бы водицы кружечку... Да я и сам могу...
1 flue - грипп (англ.).
- Сейчас принесу.
Она уходит. Гордубал поправляет подушки за спиной, запахивает на груди рубашку. А то Полана увидит меня таким пугалом, думает он. Умыться бы да щетину сбрить. Полана вот-вот будет тут, наверно, и на кровать присядет, пока я буду пить. Юрай подвигается, чтобы освободить место на кровати, и ждет. Видно, забыла обо мне, думает он. Бедная, сколько у нее хлопот. Хоть бы Штепан вернулся.
Скажу ей, как придет: "А что, Полана, может, вернуть Манью?"
В избу входит Гафья с кружкой воды в руках.
Девочка несет ее осторожно, высунув от усердия язычок.
- Спасибо, Гафья, умница ты у меня, - вздыхает Гордубал, - а что, дядя Штепан тут?
- Нету.
- А что мамка делает?
- Во дворе стоит.
Гордубал не знает, что и сказать, даже про воду забыл.
- Ну, иди, - бормочет он, и Гафья опрометью выскакивает за дверь. Юрай тихонько лежит и слушает. Лошади в конюшне стучат копытами. Напоила ли их Полана?, Нет, сейчас, наверно, еще поит свиней, - вон как расхрюкались. Как же, за день набегается хозяйка. Надо бы вернуть Штепана... Поеду в Рыбары, скажу. "Эй ты, лежебока, отправляйся к коням! Полане одной не управиться. Вечером возьму и поеду", - думает Юрай. В глазах у него темнеет, и все исчезает.
В комнату заглядывает Гафья, мнется у двери и бежит обратно. "Спит!" - шепчет она матери.
Полана молчит, напряженно думая о чем-то своем.
В полдень Гафья снова на цыпочках входит в избу. Гордубал лежит, закинув руки за голову, и глядит в потолок.
- Маменька велела спросить: не надобно ли чего? - выпаливает она.
- Я думаю, Полана, - говорит Юрай, - нужно вернуть Манью.
Гафья в недоумении раскрывает рот.
- А как вам, легче?
- Спасибо, легче.
Гафья выбегает.
- Говорит, что поправился! - докладывает она Полане.
- Совсем поправился?
- Не знаю.
С полудня стало совсем тихо. Гафья не знает, чем ей заняться. Мать не велела ей убегать - сиди, мол, дома, может хозяин попросит чего. Гафья играет на крыльце с куклой, которую ей вырезал Штепан.
- Не ходи никуда, - наказывает она кукле. - Хозяин лежит, а ты стереги двор. Да не плачь, а то наподдам.
И Гафья идет на цыпочках посмотреть, что делается в избе. Гордубал сидит на кровати и покачивает головой.
- Что делает мать, Гафья?
- Ушла куда-то.
Гордубал кивает.
- Передай ей, чтоб вернула Штепана. А жеребца он может получить обратно. Хочешь, чтоб у тебя были кролики?
- Хочу.
- Я тебе смастерю клетку для кроликов такую, как у майнера Иенсена. Эх, Полана, много чего есть в Америке! Все заведем. - Гордубал качает головой. - Хочешь, Гафья, я возьму тебя наверх, в луга? Там есть такой чудной сруб, даже Миша не знает, что там было. Иди, иди, скажи матери, что Штепан вернется.
Гордубал чувствует какое-то удовлетворение. Он ложится и закрывает глаза. Темно, точно в штольне.
Бух-бух, это где-то бьют киркой по камню. ...Вог Штепан ухмыляется - одни, мол, каменья. Да, каменья. А знаешь ли ты, дурень, что такое работа? По работе судят о мужчине. Что за дрова у тебя на дворе, голубушка? Ровные да гладкие поленья. А я, бывало, корявые пни раскалывал. Вот это мужская работа - колоть пни. Или добывать из-под земли камень.
Гордубал доволен. Не мало я поработал на своем веку, Полана, ей-богу, не мало. Хорошо это. Сложив руки на груди, Гордубал спокойно засыпает.
Проснулся он уже под вечер, тяжелые сумерки разбудили его.
- Гафья, - позвал Гордубал. - Гафья, где Полана?
Тишина. Издалека доносится звон, это стада возвращаются с поля. Гордубал вскочил с кровати и натянул штаны. Надо отворить ворота коровам. Голова у Юрая кружится, - видно, от долгого лежанья.
Он ощупью пробирается во двор и распахивает ворота. В голове шумит, дышится тяжело, - однако ж, слава богу, удалось выбраться на воздух. Звон близится, нарастает, ширится, как река. Все полно звоном этих колокольцев. Юраю хочется стать на колени, перезвон колокольцев звучит для него неслыханным великим праздничным благовестом. Степенно покачивая головами, во двор входят две коровы с полным выменем.
Юрай прислоняется к воротам. Ему хорошо, спокойно, как на молитве.
Во двор поспешно вбегает раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Полана.
- Ты уже встал, Юрай? - восклицает она. - А где Гафья?
- Да, встал, - виновато оправдывается Гордубал. - Мне уже легче.
- Иди, иди, полежи, - настаивает Полана. - Утром будешь совсем здоров.
- Как хочешь, голубушка, как хочешь, - послушно и ласково отзывается Гордубал. - Я мешать тебе не стану.
Он закрывает ворота, закладывает засов и медленно идет в избу.
Когда ему приносят ужин, он уже спит.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
- Юрая Гордубала убили!
Староста Герич быстро натягивает рубаху.
- Беги, парень, за полицией, - торопливо говорит он. Скажи, чтобы шли к Гордубаловым.
На Гордубаловом дворе, ломая руки, мечется Полана.
- Ах, господи, господи! - голосит она. - Кто же это его? У-били хозяина, убили!
Испуганная Гафья забилась в угол; через забор глядят соседки; кучка мужчин теснится у калитки.
Староста идет прямо к Полане, кладет ей руку на плечо.
- Перестаньте, хозяйка, что с ним такое? Куда он ранен?
- Н-н-е знаю... - трясется Полана. - Я там не была, я не могу...
Староста пристально глядит на нее. Полана бледна, взволнована; она принуждает себя метаться и причитать.
- А кто его видел?
Полана поджимает губы.
А во двор уже входят полицейские и закрывают калитку перед носом у любопытных. Полицейских двое: старый толстяк Гельпаи без оружия и в расстегнутом мундире и Бигл, новый служака, - этот сияет новехонькой формой и исполнен усердия.
- Где он? - вполголоса спрашивает Гельнай.
Полана кивает на избу и причитает.
"Американец" Гордубал лежит на постели и как будто спит.
Гельнай снимает каску, утирает пот. Староста Герич, помрачнев, остается в дверях. Только Бигл деловито идет к постели и наклоняется над трупом.
- Посмотрите на грудь, - говорит он, - крови совсем мало. Похоже, что его закололи.
- Домашняя работа! - бурчит староста.
Гельнай не спеша оборачивается.
- Что вы хотите этим сказать, Герич?
- Да так, ничего. - Староста качает головой.
"Бедняга Юрай!" - думает он.
Гельнай чешет в затылке.
- Смотрите, Карел, окно-то разбито!
Но Карел Бигл, расстегнув рубашку на груди убитого, рассматривает рану.
- Странно, - цедит он сквозь зубы, - видимо, не ножом. И крови мало...
- Взгляните на окно, Бигл, - повторяет Гельнай. - Это небезынтересно для вас.
Бигл оборачивается к окну. Окно заперто, только в одном квадрате выдавлено стекло.
- Ага! - не без удовольствия замечает Бигл. - Здесь? Но в эту дыру никто не пролезет, Гельнай. А вот на стекле царапины от алмаза, но они сделаны изнутри! Очень занятно!
Герич на цыпочках подходит к кровати. Бедняга Юрай. как он осунулся! А глаза закрыты, точно спит...
Бигл аккуратно открывает окно и выглядывает наружу.
- Так я и думал! - самоуверенно возглашает он. - Осколки-то снаружи, Гельнай...
Гельнай засопел.
- Значит, домашняя работа, а, староста? - говорит он в раздумье. - А где, кстати, Штепан Манья?
- Верно, у себя дома, в Рыбарах, - неохотно отзывается староста.
Бигл тем временем сует нос во все углы. Вещи не разбросаны, нигде ни следа взлома...
- Не нравится мне это, Карлуша, - говорит Гельнай.
Бигл ухмыляется.
- Слишком глупо, да? Погодите, я все приведу в порядок. Я, Гельнай, люблю ясные случаи.
Толстый, осанистый Гельнай расхаживает по двору.
- Подойдите сюда, Гордубалова. Кто был в эту ночь дома?
- Одна я да Гафья - дочка.
- Где вы спали?
- В клети, с Гафьей.
- Дверь во двор была заперта, так ведь?
- Понятно, заперта.
- А утром тоже заперта? Кто ее открыл?
- Я, как рассвело.
- А кто первый увидел труп?
Молчание. Полана поджимает губы.
- Где ваш батрак? - внезапно вставляет Бигл.
- Дома, в Рыбарах.
- Откуда вы знаете?
- Ну... я думаю...
- Я не спрашиваю, что вы думаете. Откуда вы знаете, что он в Рыбарах?
- Я... не знаю.
- Когда он был тут последний раз?
- Дней десять назад... Получал расчет.
- Когда вы его видели последний раз?
- Десять дней назад.
- Лжете! - беспощадно отрезает Бигл. - Вы виделись с ним вчера, нам все известно.
- Неправда! - испуганно восклицает Полана.
- Признайтесь, Гордубалова, - настаивает Гельнай.
- Нет... Да... Вчера мы встретились...
- Где? - нажимает Бигл.
- Не дома.
- Где "не дома"?
Полана прячет глаза.
- За деревней.
- Что вы там делали? Ну, живее!
Полана молчит.
- У вас было свидание с ним, вот что, - вмешивается Гельнай.
- Нет, видит бог! Случайно попался мне...
- Где? - повторяет Бигл.
Измученные глаза Поланы останавливаются на Гельнае.
- Случайно встретились... Он спросил, когда ему прийти за вещами. У него тут одежда осталась в конюшне.
- Видать, впопыхах отсюда убрался. Да? За что его выгнал хозяин?
- Поссорились.
- Когда он хотел прийти за вещами?
- Сегодня... Сегодня утром.
- И не пришел?
- Нет, не пришел.
- Потому что был ночью! - восклицает Бигл.
- Не был, не был он здесь. Дома ночевал.
- Откуда вы знаете?
Полана кусает губы.
- Я не знаю.
- Идите за мной, Гордубалова, - резко приказывает Бигл. Там, около убитого, у вас развяжется язык.
Полана пошатнулась.
- Оставьте ее, - бормочет староста Герич. - Она брюхатая.
II
Гельнай сидит на дворе, предоставив Биглу обыскивать дом. Тот все ищет и ищет, глаза прямо, горят от усердия. Он обшарил конюшню, хлев, все перерыл, теперь полез на чердак. Доволен он и оживлен чрезвычайно.
"Ну и дела! - думает Гельнай. - Но с меня хватит возни с цыганами да поддержания общественного порядка. Пусть себе Карел потешится".
Из избы выходит доктор и направляется к колонке вымыть руки. Бигл тут как туг и полон нетерпения.
- Ну что, ну как?
- Все выяснится на вскрытии, - изрекает доктор. - Но, по-моему, удар был нанесен гвоздем или чем-то в этом роде. Несколько капель крови... Странно.
Полана подает ему полотенце.
- Спасибо, хозяюшка. Послушайте, ваш муж ничем не хворал?
- Вчера лежал, лихорадило его.
- Ага. А когда вы ждете ребенка?
Полана краснеет.
- К весне, ваша милость.
- К весне? Ну, нет, мамаша, к новому году, вот когда.
Бигл радостно смотрит вслед уходящей Полане.
- Вот вам и причина, Гельнай. Гордубал-то ведь вернулся из Америки только в июле.
Гельнай засопел.
- Гордубалова считает, что кто-то забрался снаружи. Дескать, с неделю назад ее муж подрался в корчме с Феделешем Гейзой. Разбил ему голову. Гейза-драчун, и будто бы он отомстил. Вот вам еще одна замечательная версия, Карлуша.
Доктор тоже смотрит вслед Полане и говорит рассеянно:
- Экая жалость! Вы ее арестуете, и мне не удастся видеть роды. Тут редко приходится бывать при родах. Бабы рожают, как кошки... А у этой роды будут трудные.
- Почему?
- Стара, худа, лет сорок, верно?
- Что вы! - говорит Гельнай, - едва ли тридцать.
- Так вы говорите, Гордубал болел перед смертью? Как это можно определить по мертвецу?
- Тайна медицины, Гельнай! Впрочем, вам я скажу: под кроватью был полный ночной горшок.
- А я и не заметил! - с завистью восклицает Бигл.
- Так, всего хорошего, господа, - говорит доктор, переминаясь с ноги на ногу. - А о дне вскрытия дадите мне знать, ладно?
- Я еще раз пройдусь по дому, - бормочет Бигл. - А потом можно и в Рыбары.
- Что это вы, Карел, все ищете? Еще какую-нибудь версию?
- Улики, - сухо говорит Бигл. - И орудие преступления.
- Ara! Желаю удачи!
Гельнай вразвалку направляется к забору и завязывает разговор с соседкой. Он зубоскалит с ней так долго, что наконец получает тряпкой по голове и цветочек на память.
В уголке у сарая жмется перепуганная Гафья.
Гельнай строит ей рожк и скалится так страшно, что Гафья сперва пугается, а потом начинает передразнивать его.
Спустя некоторое время Бигл вылезает откуда-то из-за амбара. Гафья сидит на коленях у полицейского Гельная и рассказывает ему, что у нее будет клетка для кроликов.
- Ничего не нашел! - с досадой сообщает Бигл. - Но я еще сюда вернусь. Не может быть, чтобы... Вы велели Геричу приготовить подводу в Рыбары?
- Уже ждет, - отвечает Гельнай и легким шлепком отпускает Гафью.
- Что вы, Гельнай, обо всем этом думаете?
- Видите ли, Бигл, - серьезно начинает Гельнай. - Я об этом вообще не собираюсь думать. Хватит, за двадцать пять лет я много передумал. Осточертело.
- Но убийство - это ведь не шутки! - авторитетно изрекает Бигл.
- Вот именно, не шутки, Карлуша, - отвечает Гельнай, покачав головой. - Но только знайте, к убийству в деревне нужен совсем другой подход. Вы - человек городской, во всем этом не разбираетесь. Будь это убийство с целью грабежа, я бы сам шарил да вынюхивал, как и вы. Но убийство по семейным обстоятельствам... И я вам скажу, Бигл, - нисколько не удивительно, что Гордубала убили.
- Почему?
- Такая несчастливая у него была планида. Это у него, голубчик, на носу написано.
- Черта с два - на носу! - усмехается Бигл. - В его постели спал молодой батрак, вот вам и вся история. Все очень ясно, милый Гельнай!
- Как же! - ворчит Гельнай. - Нет, такие случаи никогда не бывают ясными. Вот увидите, Карел. Зарезать человека ради денег - это простое дело; раз, два - и готово. А вы тут рассудите; дни и недели таить в себе замысел, дни и ночи обдумывать... Это, знаете ли, Бигл, все равно, что заглянуть в пекло. Вам все ясно, потому что вы здесь новичок, а я всех знаю, Карлуша, всех троих. Э, да что говорить, едем-ка в Рыбары,
III
- Штепан дома?
- Нету, ушел в город.
Бигл отталкивает Михала Манью и вбегает в дом.
Гельнай тем временем пускается со старым Маньей и Михалом в разговор о погоде, о зайцах и о том, почему у них жижа из выгребной ямы течет на дорогу.
Бигл возвращается. С ним - Штепан, бледный, упирается, весь в сене.
- А вы сказали, что его нет дома, - накидывается Бигл на Михала.
- Он с утра говорил, что пойдет в город, - бормочет Михал. - Сторож я ему, что ли!
- А он спрятался на сеновале. Вы зачем прятались? А?
- Я не прятался, - насупясь, отвечает Штепан. - С чего бы мне прятаться? Спал - и все тут.
- Видно, ночью не выспались?
- Выспался, почему не выспался?
- Так почему же вы сейчас спали?
- Потому что... нечего делать, вот почему. Хватит, намаялся в батраках.
- Вчера он работал, ей-богу, работал, целый день пахал поле, - торопливо вступается старый Манья,
- Я вас не спрашиваю! - огрызается Бигл. - Марш в избу, быстро. И вы, Михал, тоже.
- Oxo-xo-xo! - вздыхает Гельнай. - Так что вы скажете! Штепан, насчет того, что случилось с Гордубалом?
- Я здесь ни при чем! - вырывается у Штепана.
- Значит, вы уже знаете, что он убит? - торжествующе кричит Бигл. - Откуда вам это известно?
- Ниоткуда. А просто я как увидел полицейских, сразу смекнул, что с Гордубалом неладно.
- Почему именно с Гордубалом?
- Потому что, потому что... мы с ним поссорились. - Штепан стискивает кулаки и зубы. - Выгнал меня из дому, пес этакий!
Бигл слегка разочарован.
- Смотрите, Манья, вы, значит, признаетесь, что поссорились с Гордубалом?
Штепан злобно усмехается.
- Это всякий знает.
- И вы хотели ему отомстить?
Штепан фыркает.
- Повстречайся он мне... не знаю, что бы я ему сделал!
Бигл с минуту размышляет. Штепана голыми руками не возьмешь.
- Где вы провели эту ночь? - режет он напрямик.
- Дома был, здесь. Спал.
- Это мы еще проверим. Свидетели есть?
- Есть. Михал, Дьюла, старик мой, их спросите.
- Вы меня не учите, кого спрашивать, - накидывается на него Бигл. - Вчера днем вы говорили с Гордубаловой. О чем?
- Не говорил я с ней, - заявляет Штепан твердо и категорически. - И не видел даже.
- Лжете! Она сама призналась, что ходила на свиданье с вами. И вы спрашивали ее, когда приходить за вещами,
- Я ее десять дней не видел, - настаивает Штепан. - Как ушел от них, так и не был в Кривой. И хозяйку не видел.
Бигл свирепеет.
- Погодите, я вас научу говорить правду! Идемте, покажите, где вы ночевали сегодня.
Штепан, пожав плечами, ведет Бигла в избу. Гельнай стучит в окошко.
- Эй, старик, подите-ка сюда.
Старик Манья выходит, опасливо помаргивая.
- Сделайте милость, скажите, что случилось?
Гельнай машет рукой.
- Да Гордубала этой ночью избили, досталось ему палкой по морде. Слушайте, папаша, это не Штепан ли постарался?
Старик качает головой.
- Вот уж нет, с вашего позволенья. Штепан не мог, Штепан дома был, спал. Эй, Михал, поди-ка сюда. Скажи, где был Штепан этой ночью?
Михал сначала молчит, потом говорит не спеша:
- Где же ему быть? Спал наверху, со мной и с Дьюлой.
- Так, так, - кивает головой Гельнай. - Я так и думал. А Гордубала не любили в деревне? Разбогател, приехал из Америки и даже соседей не угостил.
Старый Манья поднимает руку.
- Ох, и разбогател. На шее носил мешочек с долларами...
- Вы видели?
Ну, конечно, старый Манья видел, ведь Гордубал приезжал к нему покупать усадьбу и деньги показывал. Больше семисот долларов, изволите ли видеть. А в деревне, - что верно то верно, - его не любили. У гордого человека нет друзей.
Гельнай серьезно кивает.
- Что это у вас дверь вся исколота, Манья?
- От шила это. Шило сюда втыкаем, которым плетем корзины. Круглый год тут торчит.
- Покажите-ка, какое оно, - интересуется Гельнай. - Первый раз слышу, что корзины делают шилом.
- Прутья вот этак сплетают. - Манья чертит рукой в воздухе. - Еще вчера здесь было шило, - сердится он. - Куда оно запропастилось, а, Михал?
- А ну его, - равнодушно отмахивается Гельнай. - Другой раз буду здесь, погляжу. А вот жижа у вас течет на дорогу, это не годится, Манья. Дорога казенная.
- Прошу прощенья, как будем навозить поле, все вывезем...
- Надо, чтобы была настоящая яма, цементная. Небось денег не хватает в хозяйстве?
- Ох, не хватает! - усмехается старик. - Амбар надо ставить новый. Михал - глупый парень. Штепан куда толковей, вот бы кому быть хозяином.
С поля едет Дьюла, в телеге у него охапка сена, но шуму столько, словно гром везет.
- Подойди-ка сюда, парень, - по-отечески зовет его Гельнай. - Допрошу и тебя для порядка. Где был Штепан сегодня ночью?
Дьюла, разинув рот, вопросительно глядит на старика и на Михала. Но никто и бровью не повел.
- Здесь был, - ворчит Дьюла, - со мной и с Михалом спал на чердаке.
- Молодец! - хвалит Гельнай. - А что, хотел бы ты поступить в кавалерию?
Подросток блеснул зубами.
- Еще бы!
Бигл выходит из избы, тихонько ругаясь.
- Пойдите сюда, Гельнай. Штепана я хватил немного по морде и запер в избе.
- Этого не полагается, - замечает Гельнай. - Неприкосновенность личности и всякое такое.
Бигл непочтительно ухмыляется.
- Плевать мне на неприкосновенность личности! Хуже то, что я ничего не нашел. А как вы?
- Алиби, хоть умри. Карел. Всю ночь дрых на сеновале, как примерный мальчик.
- Врут! - восклицает Бигл.
- Ясно, врут. Это у них в крови, друг мой.
- На суде заговорят, - злится Бигл.
- Плохо вы их знаете. Откажутся от показаний или будут ложно присягать. Как ни в чем не бывало. В деревне, Карел, это нечто вроде народного обычая.
- Так что же нам делать? - хмурится Бигл. - Арестовать нам сейчас Штепана, как вы думаете, Гельнай, а? Можно головой ручаться, что это он...
Гельнай кивнул головой.
- Ясно. Только смотрите, Бигл...
Он не докончил. Где-то слабо звякнуло стекло.
- Стой! - ревет Бигл и бросается за угол дома.
Гельнай отправляется за ним. На земле барахтаются два человека, в конце концов Бигл оказывается сверху.
- Давайте, я его подержу, Карел, - предлагает Гельнай.
Бигл поднимается и тащит за собой Штепана, выворачивая ему руку.
- Пошевеливайся! - хрипит он. - Вставай! Я тебе покажу, как от меня бегать!
Штепан, тяжело дыша, морщится от боли.
- Пустите, - хрипло бормочет он. - Я только хотел в Кривую... за вещами.
Дьюла кидается между ними.
- Пустите его! - кричит он. - А то я...
Гельнай берет Дьюлу за плечо.
- Легче, легче, малыш! А вы, Михал, не вмешивайтесь не в свое дело. Штепан Манья, вы арестованы именем закона. Ну, иди, дурень, иди.
Штепана Манью везут в город. Уже не на коне он, не скачет с гордо поднятой головой, и все же люди останавливаются поглядеть на него. По бокам его - полицейские, с ружьями между колен. Не сдвинута у Штепана шапка на затылок, не смотрит он на долину - там вон река, там пасутся кони, виднеется болото за камышом... Молча сидит Штепан, уперся взглядом в рыжую лошадиную спину.
Гельнай расстегивает мундир и заводит со Штепаном дружескую беседу. О Гордубале ни слова, все о хозяйстве, о доме в Рыбарах, о лошадях. Штепан сперва дичится, полом увлекается разговором.
Да, да, хорош был жеребчик. Зря его продал хозяин, бог весть кому и зачем. Восемь тысяч можно было бы за него взять, продать на конный завод, а перед тем пустить его на ту черную кобылу. Эх, сударь, хотел бы я поглядеть на них... У Маньи загораются глаза. Такого коня продал хозяин - грех, да и только! Мерина надо было продать или кобылу, вот что. А не жеребца... - Штепан искренне взволнован.
"С арестованными говорить не полагается, разве что вполне официально!" - огорченно думает Бигл.
- Вот вез бы нас тот жеребец, - говорит Штепан точно про себя, - я сам бы взял вожжи... То-то бы прокатились, эх!
IV
- Смотрите, Гельнай, - сказал вечером Бигл, - это кто-то из своих. Окно выдавлено изнутри, чтобы похоже было на взлом. Через дверь в избу не попасть, дверь была на засове. Значит, убийца был в доме уже с вечера...
- Не был, - возразил Гельнай. - Гафья мне сказала, что дядя Штепан вечером к ним не приходил.
- Хорошо. Значит, ночью его впустил кто-нибудь из домашних. Опять же выходит, что убийца не мог быть посторонним человеком. Штепан здесь пять лет в батраках жил. Вся деревня знает, что все это время у него была любовная связь с хозяйкой.
- Погодите. Во-первых, всего только четыре года. Первый раз это случилось на сеновале. Потом она ходила к нему каждую ночь в конюшню. Я, Карел, все это разузнал у Гафьи.
- Ваша Гафья что-то многовато знает, - усмехнулся Бигл.
- Да, все деревенские дети такие...
- Теперь дальше: Гордубалова беременна, разумеется, от Штепана. Гордубал ведь приехал из Америки только в июле. Она знала, что все это откроется, Гордубал ни с кем не собирался делить жену.
Гельнай отрицательно покачал головой.
- Едва ли, Бигл. Гордубал ночевал в хлеву, а она - на чердаке или в клети. Я узнал это от соседки.
- А к батраку она все равно ходила?
- Как сказать, - задумчиво произнес Гельнай. - Гафья думает, что не ходила. Правда, последнее время Полана отлучалась из дому. Соседка видела, как она шла куда-то за деревню.
- Вот человек! - удивился Бигл. - У вас сплетен, точно у старой бабы! А я стараюсь логически воспроизвести картину.
- Ага! А не лучше ли, Карлуша, заниматься этим делом про себя?
- Нет, вслух это лучше получается. Итак: этот болван Гордубал настолько доверял Штепану, что просватал ему малолетнюю Гафью. Вы только подумайте, Гельнай, это же настоящее средневековье - обручать ребенка!
Гельнай пожал плечами.
- Но потом, видно, Гордубал догадался, что жена изменяет ему, и выгнал Штепана.
Гельнай недовольно засопел.
- Что вы мне рассказываете, Бигл! Сперва Штепан ушел от них, и только потом хозяин обручил его с Гафьей. Спросите любую бабу в деревне.
- Гм... - смутился Бигл. - Как же все это связать?
- Не знаю, Карел, не знаю. Я не умею составлять этих... как вы их называете?.. логических картин. Все это дело - семейная трагедия, и случай вовсе не ясный. Да он и не может быть ясным. Вы не семейный, Бигл? То-то и оно!
- Да ведь все ясно, Гельнай, как дважды два четыре. Полана хочет избавиться от мужа, Штепан не прочь войти в семью зятем. Они сговариваются - и готово. Вчера она бегала за ним...
Гельнай покачал головой.
- Опять не то. Гафья говорит, что вчера сам хозяин посылал ее: иди позови Штепана, пускай вернется. А впрочем, какое мне дело? Послушайте, Бигл, у покойного на шее не было мешочка с деньгами?
- Какого мешочка? - изумился Бнгл. - Ничего не было.
- Вот видите! - говорит Гельнай. - А в мешочке больше семисот долларов. Поищите-ка их, Карел!
- Вы думаете - это убийство с целью ограбления?
- Ничего я не думаю. Однако же пропали денежки! Старый Манья однажды видел их у Гордубала. А семейство Манья нуждается в деньгах, - им нужно новый амбар строить.
Бигл тихо свистнул.
- Та-а-ак! Значит, настоящая причина в деньгах?
- Возможно, - соглашается Гельнай. - Обычно так бывает. Или месть, Бигл. Это тоже солидная версия. Гордубал швырнул Штепана через забор. Прямо в крапиву. За такое дело, Карел, в деревне ножом мстят. Так что можете выбрать любую версию, какая вам больше по вкусу.
- Что вы хотите этим сказать? - нахмурился Бигл.
- Хочу помочь вам логически воссоздать картину... - невинно замечает Гельнай. - А еще вполне вероятно, что Манья убил его из-за жеребца.
- Ну, это уж глупо!
- Вот именно. В семейных делах как раз и убивают сдуру, милый Бигл.
Бигл обиженно молчит.
- Не сердитесь, Карлуша, - говорит Гельнай. - Хотите, я вам скажу, чем был убит Гордубал? Шилом для плетенья корзин.
- Откуда вы знаете?
- Вчера у Маньи пропало шило. Ищите его, Бигл.
- А как оно выглядит?
- Не знаю. Вероятно, вроде большой иглы. Вот и все новости, Бигл, - заключает Гельнай, принимаясь сосредоточенно выколачивать трубку. - Кроме разве того, что Маньи будут вывозить навоз.
Гельнай и Бигл, попивая вино, дожидаются конца вскрытия.
- Где вы нашли этот алмаз для резки стекла, Бигл?
- В клети у Гордубалов. Что вы скажете?
- Вот они, мужики какие! - с огорчением говорит Гельнай. - Ему жалко выкинуть вещь, даже если это улика. Пригодится, видите ли, в хозяйстве. - Гельнай виртуозно сплевывает. Жмоты!
- Гордубалова уверяет, что алмаз у них был давно, еще до отъезда Гордубала в Америку. Но стекольщик Фаркаш вспомнил, что Штепан с месяц тому назад покупал у него алмаз.
Гельнай свистнул.
- Целый месяц! Вот видите, Бигл, какое странное дело: они задумали это месяц тому назад. Убить кого-нибудь сгоряча, вдруг, могу, пожалуй, и я. Но вот этак, готовиться долго, исподволь... А доллары не нашлись, вы говорите?
- Нет. Но в клети, кроме того, был электрический фонарик. Сейчас я выясню, где и когда Штепан купил его. Тоже вещественное доказательство, а? По-моему, налицо достаточно оснований, чтобы начальство выдало ордер на арест Гордубаловой. А они требуют, чтобы мы нашли еще какие-нибудь солидные улики.
Гельнай ерзает на стуле.
- У меня, Карел, тоже кое-что есть. Штепанов деверь, некий Янош, рассказывает, будто неделю назад Штепан пришел к нему на пашню и сказал: "Ты, Янош, можешь получить хороший куш, пару волов получишь, сам их выберешь на базаре, и все, мол, за легкое дело: прикончить Юрая Гордубала".
- Здорово! - восхищается Бигл. - И что же Янош?
- "А ну тебя, - сказал будто бы Янош. - Откуда у тебя такие деньги?" - "У меня-то их нет, - ответил Штепан, - зато есть у хозяйки. А у нас сговорено пожениться, как только мы избавимся от Гордубала".
- Значит, попались, - глубоко вздыхает Бигл. - Оба замешаны одинаково.
Гельнай кивает головой.
Выходит доктор. Он закончил вскрытие и спешит, семеня короткими ножками и близоруко поглядывая по сторонам.
- Господин доктор, - окликает его Гельнай. - Не можете ли вы задержаться на минутку?
- А! - отзывается доктор. - Ну, допустим. Дайте-ка мне сливовицы. Бедняга уже попахивает. Работа не из приятных. Он быстро опрокидывает стопку и крякает. - А знаете, господа, что зарезалито они - покойника?
Бигл таращит глаза.
- Что-о?
- Почти покойника. Он уже чуть дышал. Агония. Воспаление легких в сильнейшей форме. Правое легкое насквозь гнилое, желтое, как печенка. Покойник не дожил бы и до утра.
- Значит, убийство было напрасным? - медленно говорит Гельнай.
- Да. Кроме того, на аорте вздутие - величиной с кулак. Не будь даже воспаления легких, достаточно было небольшого потрясения, - и конец. Бедняга!
Полицейские удрученно молчат. Наконец Бигл откашливается и спрашивает;
- Ну, а причина смерти, доктор?
- Убийство. Прободение сердца в области левого желудочка. Крови вытекло очень мало, потому что уже наступила агония.
- Чем, по-вашему, нанесена рана?
- Не знаю. Гвоздем, шилом, большой мешочной иглой. Короче говоря, - тонким остроконечным ребристым металлическим предметом длиною около десяти сантиметров, овального поперечного сечения... Довольно с вас?
Гельнай вертит стакан в толстых пальцах.
- А что, доктор... нельзя ли признать, что он... умер от воспаления легких? Видите ли, раз ему все равно суждено было умереть... стоит ли поднимать всю эту возню?
- Нет, так не годится, Гельнай! - кричит Бигл. - Ведь убийство налицо.
Доктор сверкнул очками.
- Было бы досадно, господа. Случай весьма занимательный. Редко приходится видеть убийство иглой или чем-нибудь в этом роде, Я положу сердце убитого в спирт и отправлю его, - доктор просиял, - одному видному эксперту в Прагу. Так что вы получите авторитетнейшее заключение. Ничего не поделаешь это убийство, так говорит закон. Но, боже, какое ненужное убийство!
- Ничего не поделаешь! - повторяет Гельнай. - А один осел считает, что это ясный случай...
VI
Банка с сердцем Гордубала треснула в дороге, и спирт вытек. В лабораторию ученого мужа сердце прибыло в весьма неважном состоянии.
- Опять что-то прислали, - возмутился эксперт, седовласый господин. - Что там написано в бумаге? "Обнаружена колотая рана"? Ох, уж эти мне сельские эскулапы!
Ученый авторитет огорченно вздохнул и издали воззрился на сердце Гордубала.
- Пишите: колотая рана исключена, отверстие слишком мало. Сердечная мышца прострелена пулей малого калибра. И поскорее уберите это!
- Пожалуйте, письмецо из Праги, - приветствовал Гельнай Бигла, вернувшегося из Рыбар. - К вашему сведению, Карел, Гордубал был не заколот, а застрелен из мелкокалиберного ружья. Вот оно как.
У Бигла опустились руки,.
- А что говорит наш доктор?
- Что говорит? Ругается на чем свет стоит. Не знаете вы его, что ли? И настаивает на своем. Итак, значит, мелкокалиберное ружье. Пуля, правда, не обнаружена, но ничего не попишешь. Ищите человека с мелкокалиберной винтовкой, Бигл.
Бигл швырнул свою каску в угол,
- Я этого так не оставлю, Гельнай, - пригрозил он. - Я никому не позволю запутывать это дело. Господи боже, все уж было почти готово, все сходилось, - и вот, пожалуйста! Разве можно с этим сунуться в суд? Милый человек, где мы добудем мелкокалиберную винтовку?
Гельнай пожимает плечами.
- Вот видите, а все потому, что вы не дали бедняге Гордубалу спокойно отдать богу душу от воспаления легких. Сами виноваты: вы и доктор.
Бигл в бешенстве садится на стул.
- Проклятое письмо испортило мне все удовольствие. Самое большое удовольствие за эти дни.
- Какое же?
- Я нашел доллары, семьсот долларов с лишним. И мешочек. Под балкой на чердаке в Рыбарах.
Удивленный Гельнай Даже вынимает трубку изо рта.
- Вот это здорово, Карлуша! - одобрительно говорит он.
- Ну уж и пришлось поискать. - Бигл переводит дух. - Знаете, сколько я провозился в Рыбарах? Сорок шесть часов! Я подсчитал! Ни одной соломинки не оставил в покое, все переворошил. Штепан со своим алиби провалился. Как вы думаете, Гельнай, хватит этого присяжным? Деньги нашлись, алмаз, купленный Штепаном, - тоже неплохое доказательство, а кроме того, противоречия в показаниях. Получается законченная версия, а?
- Даже четыре версии, - соглашается Гельнай.
Бигл машет рукой.
- Какие там четыре! Налицо обыкновенное, заурядное, мерзкое убийство из-за денег. Я вам расскажу все, как было, Гельнай. Гордубал знал, что Манья - любовник его жены, и боялся его. Вот почему он носил деньги с собой, вот почему обручил Манью с Гафьей, вот почему в конце концов выгнал его и запирался в хлеве. Совершенно ясный случай.
Гельнай задумчиво помаргивает.
- А я, Карлуша, все думаю о лошадях. Штепан любит лошадей... У него одно на уме: как бы прикупить земли и завести табун. А тут, как раз рядом с гордубаловскими лужками, продавался участок земли. Манья, наверное, хотел, чтобы Гордубал купил его, а тот все нет да нет. И денежки припрятал за пазуху. Я не удивлюсь, если это окажется настоящей причиной.
- Ну, знаете, что в лоб, что по лбу. Так и так выходит из-за денег. Только не из любви к Полане.
- Кто знает...
- Нет, уж это вы оставьте, Гельнай. Вы старый служака и знаете деревню, а я молодой и, черт возьми, немного разбираюсь в женщинах. Видел я эту Полану - некрасивая, костлявая баба, да и старая к тому же. Правда, связь у них была, но, я думаю, что это ей стоило немалых денег. Из-за нее, Гельнай, Гордубал бы не погиб, из-за нее Штепан не пошел бы на убийство! А ради денег - да. Это ясно как божий день. Гордубал был деревенский скряга. Полане не терпелось получить наследство, чтобы содержать любовника, а Штепан - тот охоч до денег- вот и все. Говорю вам, Гельнай, тут нет ни капли романтики. - Бигл щелкнул пальцами. - Грязная история и вполне ясная, друг мой.
- Отлично приведено в систему, вы молодец, Бигл! - похвалил Гельнай. - Не хуже, чем у господина прокурора. Все у вас выходит так просто...
Польщенный Бигл расплылся в улыбке.
- ...Но все-таки, по-моему, Карел, было бы еще проще, если бы Гордубал скончался по воле божией. Воспаление легких и аминь. Вдова вышла бы за Штепана, родился бы у них ребеночек... Но вас не устраивает такой простой вариант, Бигл.
- Нет. Меня устраивает правда, Гельнай. Доискаться ее дело настоящего мужчины.
Гельнай задумчиво моргает.
- А вы уверены, Карел, что вы ее нашли, эту настоящую правду?
- Эх, если бы еще найти шило!..
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
- ...Судебное заседание по делу Штепана Маньи, двадцати шести лет, батрака, холостого, вероисповедания реформатского, и Поланы Гордубаловой, урожденной Дурколовой, вдовы, тридцати одного года, вероисповедания римско-католического, обвиняемых в качестве сообщников в убийстве с заранее обдуманным намерением Юрая Гордубала, крестьянина деревни Кривой, объявляю открытым.
Встаньте, подсудимый. Вы слышали обвинительное заключение. Признаете себя виновным?
Подсудимый виновным себя не признает. Юрая Гордубала не убивал, в ту ночь спал у себя дома в Рыбарах. Деньги, что были за балкой, получил от хозяина, как приданое за Гафью. Алмаз у стекольщика не покупал. С хозяйкой в связи не был. Больше ничего сказать не имеет.
Подсудимая себя виновной не признает. Об убийстве ничего не знала, только поутру... На вопрос, откуда она узнала, что муж убит, сообщает, что видела только разбитое окно. С батраком в связи не была. Алмаз купил сам хозяин несколько лет назад.
Убийца скорее всего проник через окно, потому что дверь всю ночь была на запоре.
Обвиняемая садится - подурневшая, желтая, в последней стадии беременности, из-за чего пришлось даже ускорить разбор дела.
Процесс тянется, подчиняясь неумолимой рутине судопроизводства. Зачитываются протоколы и заключения, шуршит бумага, присяжные стараются принять вид внимательных и благочестивых слушателей. Подсудимая сидит неподвижно, как изваяние, только глаза бегают беспокойно. Штепан Манья вытирает временами пот со лба и старается уразуметь все слышанное. Кто знает, какая здесь закорючка, как повернут дело эти важные господа? Почтительно склонив голову, Штепан слушает и шевелит губами, как будто повторяя про себя каждое слово.
Суд приступает к допросу свидетелей.
Вызван Василий Герич, староста деревни Кривой, высокий плечистый мужик. Он серьезно и не спеша повторяет слова присяги.
Свидетель одним из первых увидел покойника.
Верно ли, что он сказал при этом - "домашняя работа"?
- Верно.
- А почему?
- Так, по догадке, ваша милость.
- Известно ли вам, свидетель Герич, что Полана Гордубалова была в связи со Штепаном Маньей?
Свидетелю известно, он сам упрекал в этом Полану еще до приезда Гордубала.
- Обижал ли Гордубал свою жену?
- Вздуть ее надо было, ваша милость, - вспыхивает Василий Герич, - дурь из нее выбить. Даже обед мужу варить не хотела.
- Жаловался ли Гордубал на свою жену?
- Нет, не жаловался, только от людей прятался да таял, как свеча.
Полана сидит, выпрямившись, и глядит в пространство.
Полицейский вахмистр Гельнай дает показание в соответствии с обвинительным заключением. Он указывает на вещественные доказательства. Вот стекло из избы покойного, поцарапанное изнутри алмазом. В тот день было грязно, и под самым окном была лужа, а в избе не обнаружено ни следа грязи, и пыль на подоконнике осталась нетронутой.
- Может ли взрослый человек пролезть в это отверстие?
- Нет, не может. Пройдет только голова, а туловище застрянет.
Допрашивается младший полицейский Бигл. Бигл стоит, как на параде, исполненный служебного рвения. Его показания в точности соответствуют обвинительному акту. Алмаз он нашел в запертом ящике.
Обвиняемая не хотела дать ключ, уверяя, что ключ утерян. Ящик был взломан, а ключ позднее нашелся на дне ведра с овсом. Свидетелем также найдены в Рыбарах деньги покойного.
- Кроме того, - Бигл повышает голос, - я позволил себе принести еще кое-что, господин судья. - Бигл разворачивает носовой платок. - Я нашел это вчера, когда у Маньи вывозили навоз. Вещь была брошена в выгребную яму.
Бигл кладет на судейский стол тонкий, остроконечный металлический предмет, овального сечения, длиной сантиметров пятнадцати.
- Это что?
- Это, изволите ли видеть, шило для плетения корзин. Принадлежало семье Манья и исчезло в день убийства.
Бигл держится невозмутимо, но в душе торжествует и наслаждается всеобщим вниманием. Пять недель он искал это проклятое шило и наконец вот оно.
- Подсудимый, вам знаком этот предмет?
- Нет, не знаком.
Мрачный упорствующий Штепан садится на место.
Дает показания доктор. Он настаивает на том, что убийство совершено тонким остроконечным предметом овального сечения. Если бы Гордубал был застрелен, пуля осталась бы в теле. Между тем никаких ее следов не обнаружено. Доктор пространно объясняет разницу между колотой и огнестрельной раной. Кроме того, при столь мелком калибре выстрел должен быть произведен почти в упор, так что был бы ожог на коже или во всяком случае рубашка была бы опалена.
- Могла быть рана нанесена этим предметом?
- Да, могла. Нельзя сказать с уверенностью, что именно этим, но во всяком случае этот предмет достаточно тонок и остер, чтобы нанести такую рану. Очень, очень подходящая вещица, - оценивает доктор. - Да, смерть наступила мгновенно.
И импульсивный доктор бегом возвращается на свое место.
Показания дает тюремный врач. Полана Гордубалова по всем признакам на восьмом месяце беременности.
- Обвиняемая! - произносит судья. - Можете не вставать. Кто отец ребенка, которого вы ждете?
- Юрай, - шепчет, опуская глаза, Полана.
- Со дня приезда Гордубала сегодня исполнилось пять месяцев. От кого же ребенок?
Полана молчит.
Старый Манья отказывается от показаний. Штепан сидит, закрыв лицо руками, старик утирает слезы кумачовым платком.
- Кстати, Манья, знаком вам этот предмет?
Старый Манья утвердительно кивает.
- Это же наше шило, мы им плетем корзины. - И он хочет сунуть шило в карман.
- Нет, нет, старина, шило останется здесь!
Михал и Дьюла тоже отказываются давать показания. Судья вызывает Марию Яношову.
- Будете давать показания?
- Буду.
- Правда, что ваш брат Штепан подбивал вашего мужа на убийство Юрая Гордубала?
- Правда, ваша милость. Но мой муж не пойдет на такое дело. Хоть сто пар волов ему дай.
- Был Штепан в любовной связи с хозяйкой?
- А как же, сам дома хвалился. Дурной человек Штепан, ваша милость. Нехорошо было обручать с ним малою ребенка. Слава богу, что все расстроилось.
- А что, свидетельница, очень злился ваш брат, когда Гордубал его выгнал?
Мария крестится.
- Ах, господи, ходил как черт, не ел, не пил, даже курить бросил...
Свидетельницу отпускают, она с плачем оборачивается в дверях.
- Ах, ваша милость, до чего мне жалко Штепана! Дозволите ли оставить ему малость денег на пропитание?
- Нет, нет, матушка, не нужны ему деньги. Ступайте себе с богом.
Суд вызывает свидетеля Яноша.
- Будете давать показания?
- Как господа прикажут.
- Правда ли, что Штепан предлагал вам убить Гордубала?
Свидетель смущенно хлопает глазами.
- Верно, намекал мне Штепан о чем-то. Дескать, ты бедняк, Янош, а мог бы разжиться деньгой.
- Как разжиться?
- Почем я знаю, ваша милость? Глупые были речи.
- Он предлагал вам убить Гордубала?
- Кажись, что нет, ваша милость. Давно дело было, разве все упомнишь! Речь о деньгах шла. Штепан всегда о деньгах. Зачем мне помнить всякие глупости? "Ты, говорит, дурень". А хоть бы и дурень. За дурость людей не тащат на виселицу.
- А вы не пьяны, свидетель?
- Чарочку, ваша милость, выпил для храбрости. Боязно говорить с начальством.
Судебное заседание переносится на следующий день.
Штепан старается встретиться глазами с Поланой, но вдова Гордубала, точно вырезанное из кости изваяние, не смотрит на Штепана, идет костлявая, некрасивая, неловкая. На Штепана никто даже и не глядит - только на нее. Что Штепан? Черномазый парень. Велика важность - мужчина убил мужчину.
А вот когда мужа убивает собственная жена, - господи боже ты мой! Что за жизнь, если даже жене верить нельзя? Дома в собственной постели и то не спокоен человек, - зарежут, как скотину на бойне.
Вдова Гордубала проходит словно между стен ненависти, которые смыкаются за нею, как волны.
- Эх, нужно было бы Гордубалу пришибить ее топором, как волка, что попался в капкан! Повесить ее! - волнуются бабы.
- Нет на свете справедливости, если не повесят Полану.
- А ну вас, бабы! - ворчат мужики. - Вашего брата не вешают. Засадят ее в тюрьму до самой смерти.
Если бы судили женщины, они бы повесили эту дрянь.
- Я сама бы накинула ей петлю на шею.
- Оставь, Марика, не бабье это дело. А вот Штепку, как пить дать, повесят.
- Вот видишь, Штепку повесят, а ведь он убил чужого человека. Нет, если Полану не повесят, все жены начнут мужей убивать.
- Да как же ее вешать, она же ребенка носит!
- Вот еще, ребенка! Черта родит, а не ребенка.
Суд вызывает свидетеля Симона Фазекаша, по прозвищу Леца. В день убийства он видел Полану со Штепаном. Обвиняемые стояли у ручья.
- Штепан Манья, вы продолжаете утверждать, что не были в тот день в Кривой и не виделись с Поланой Гордубаловой?
- Нет, не был, ваша милость.
- Обвиняемая, разговаривал с вами Манья у ручья?
- Нет, не разговаривал.
- А полицейским вы сказали, что да.
- Они меня заставили.
Показания дает Юлиана Варваринова, соседка Гордубала.
- Да, Гордубала я много раз видела. Ходил сам не свой. Полана ему и есть не давала, когда он уволил Штепана. А батраку, бывало, кур пекла, да поросят. Каждую ночь шлялась к нему в конюшню. Смилуйся над ней, боже, - отплевывается соседка, - а только как вернулся Гордубал, бог весть, где она сходилась со своим полюбовником. В конюшню-то больше не таскалась. В последнее время Гордубал все ходил с фонарем, сторожил, видно.
- Послушайте, свидетельница, вы видели, как Гордубал швырнул Штепана через забор? Был тогда на Штепане пиджак?
- Не было пиджака, ваша милость, одни штаны да рубаха.
- Так он и ушел без пиджака?
- Так, так, ваша милость.
- Следовательно, пиджак, который сейчас на нем, остался с другими вещами в доме Гордубала? Штепан Манья, когда вы приходили в Кривую за пиджаком?
Штепан встает, растерянно моргая.
- Вы унесли пиджак в ту ночь, когда был убит Юрай Гордубал. Можете сесть.
И прокурор с торжествующим видом отмечает что-то в бумагах.
- Уведите обоих подсудимых, - распоряжается председатель суда. - Свидетельница Гафья Гордубалова.
Вводят голубоглазую миловидную девочку. Тишина, ни единого вздоха.
- Не бойся, малышка, подойди сюда, - отечески говорит председатель суда. - Если не хочешь, можешь не давать показания. Ну, как, будешь отвечать?
Девочка с недоумением глядит на важных господ в мантиях.
- Хочешь отвечать?
Гафья послушно кивает:
- Да.
- Ходила твоя мать в конюшню, когда там был Штепан?
- Ходила, каждую ночь.
- Видела ты их вместе?
- Видела. Один раз дядя Штепан обнял ее и повалил на солому.
- Ну, а хозяин, твой отец, бывал когда-нибудь вместе с мамкой?
- Нет, не бывал, только дядя Штепан.
- А когда отец вернулся из Америки, мама после того бывала с дядей?
Гафья отрицательно качает головой.
- А откуда ты это знаешь?
- Да ведь хозяин приехал, - говорит девочка серьезно и уверенно. - Дядя Штепан тогда сказал: "Не останусь у вас больше; все, мол, пошло по-иному".
- Хороший человек был хозяин?
Гафья неопределенно пожимает плечиками.
- А Штепан?
- Да, Штепан был хороший.
- Была мамка ласкова с хозяином?
- Нет, не была.
- А с тобой? Любила тебя?
- Нет. Не любила. Она только дядю Штепана любила.
- Хорошо его кормила?
- Хорошо. Он и мне давал.
- А ты кого больше всех любишь?
Девочка смущенно мнется:
- Дядю Штепу.
- Расскажи, Гафья, про ту последнюю ночь, когда умер отец. Где ты спала?
- С мамкой в клети.
- Не проснулась ли ты среди ночи?
- Проснулась. Кто-то стукнул в окно, а мамка сидела на постели.
- А потом что?
- Потом ничего. Мамка сказала: "Спи, не то побью".
- И ты заснула?
- Конечно, заснула.
- И ничего больше не слышала?
- Ничего. Только кто-то ходил по двору, да мамки на постели не было.
- А кто там ходил, не знаешь?
Графья удивленно открывает рот.
- Ну, кто! Известно, дядя Штепан, кому еще быть с мамкой!
В зале стоит тишина, от которой захватывает дыхание.
- Объявляю перерыв, - поспешно говорит председатель и сам уводит Гафью за руку. - Ты умница, малышка, - бормочет он. Умница и хорошая девочка. Счастье твое, что ты ничего не понимаешь.
Присяжные шарят по карманам, ищут, что бы подарить Гафье, и толпятся вокруг девочки, гладя ее по голове.
- Где же Штепан? - спрашивает Гафья серебристым голоском.
Толстый Гельнай, тяжело дыша, пробирается к ней.
- Пойдем, малышка, пойдем. Я отведу тебя домой.
Но коридоры забиты публикой. Гафье суют все подряд, кто яблоко, кто яичко, кто кусок сладкой булки, все растроганно сморкаются в носовые платки, бабы лезут целовать девочку и ревут. Гафья судорожно цепляется за толстый палец Гельная и сама вот-вот расплачется.
- Смотри, не хнычь, - увещевает девочку Гельнай. - Я тебе конфетку куплю.
И девочка подпрыгивает от радости.
Судебное следствие продолжается. Дело - точно хитро завязанный узел, его приходится распутывать сразу несколькими руками.
Суд выслушивает показания Андрея Пьосы, по прозвищу Гусар, Алексы Воробца и его жены Анны, потом жены соседа Герпака. Все они показывают против Поланы. Боже мой, чего только не знают люди друг о друге! Просто срам! Не приходится богу судить людей, их судят ближние.
О желании выступить свидетелем заявляет какой-то Миша-пастух.
- Говорите, свидетель. Можете не присягать.
- Чего?
- Можете не присягать. Сколько вам лет?
- Чего?
- Сколько вам лет?
- Не знаю... Да на что мне. Во имя отца и сына и святого духа. Передает вам Юрай Гордубал, что была ему Полана доброй и верной женой.
- Постойте, Миша, как так передает? Когда это он вам говорил?
- Чего?
- Когда он вам говорил это?
- А, когда... Не помню. Дождик был тот раз. Он мне и говорит: скажи им, Миша, они тебе поверят.
- Бог, с вами, папаша, и для этого вы пришли из Кривой?
- Чего?
- Ну идите, идите с богом, больше вы не нужны,
- А! Ну, спасибо. Славу богу.
Показания дает стекольщик Фаркаш.
- Алмаз этот купил у меня Штепан Манья.
- Вы узнаете его?
- Как не узнать. Вот он, с желтинкой.
- Встаньте, обвиняемый Манья. Признаете ли вы, что покупали алмаз у свидетеля? Не признаете? Можете сесть. Запирательством вы себе не поможете.
Показания дают Баранова, Грыцова, жена Федора Бобала. Эх, Полана, сраму-то сколько! Все тычут в тебя пальцами, обличают твой блуд, каждая баба бросает камень в тебя, неверную жену. О Штепане все забыли. Зря ты стараешься, не скроешь руками огромный живот, не спрячешь своего греха.
Штепан убивал, а ты грешила. Глядите на бесстыдницу: головы не склонит, слезы не уронит, не ударится оземь! Словно хочет сказать всем: болтайте, болтайте, мне-то что.
- Подсудимая, имеете ли вы что-нибудь прибавить к свидетельским показаниям Марты Бобаловой?
- Нет.
И села, как изваяние, не склонив головы, не покраснев от стыда.
Больше свидетелей нет? Отлично. Объявляется перерыв судебного заседания до завтрашнего дня.
- Но как толково отвечала маленькая Гафья, а, коллега? Эдакий ребенок и все видел! Ужасно, ужасно. А все-таки ее рассказ - как чистый ручеек. Такая простота, точно и не было ничего дурного. Зато вся деревня против Поланы. Все зло в ней. Ну, и Штепан, разумеется, виновен, но что Штепан - случайная фигура. Да, да, коллега, деревня понимает, что здесь дело перешло в область этики. Можно сказать, что деревня Кривая мстит за попранную мораль.
Здесь не просто измена, - деревня снисходительна к изменам. А Полана повинна не только в супружеской измене, здесь нечто худшее.
- А что именно?
- Она возбудила против себя общественное негодование, ненависть всей деревни.
Будь проклята Полана! Все видели, как она сидит, высоко подняв голову? И сраму не боится! Даже еще усмехнулась, когда Бобалова сказала, что бабы хотели ей выбить окна за разврат. Да, да, вскинула голову еще выше и усмехнулась, точно гордится этим.
Да что вы говорите, сосед! Жаль, я не видел! Да хоть хороша ли собой? Хороша? Боже упаси. Говорю вам, околдовала она Штепана, отвела ему глаза. Тощая, а глаза, как уголья. Ох, и злая баба, говорю вам.
А девочка-то ихняя, подумайте! Как картинка! Мы все плакали, глядя на нее. Бедная сиротка! Вы подумайте, эта женщина и ребенка не стеснялась. Блудила на глазах у собственной дочери. Ведьма, ведьма, говорю вам... Надо и мне, сосед, на нее поглядеть.
Пустите нас, люди добрые, дайте пройти, и мы хотим видеть ее, срамницу. Ничего, ничего, потеснимся, набьемся, как в церкви на пасху, только пустите. Эй, люди, не напирайте, вонь от ваших тулупов такая, что задохнутся почтенные судьи. Прочь от дверей!
- Вот она, глядите. Та, тощая, что сидит так прямо. Кто бы подумал, что это она? Баба, как все бабы. А где Штепан? Вон, одни плечи видны. А этот, что встал, высокий, в мантии, это сам прокурор.
Тише, тише, дайте послушать.
- Господа присяжные заседатели! Резюмируя все обстоятельства этого дела, кои удалось установить в результате блестящей работы полицейских органов (Бигл в зале подталкивает Гельная), а равным образом благодаря показаниям свидетелей, я, со своей стороны, считаю долгом поблагодарить тех и других. За всю свою долголетнюю судебную практику я еще не встречал процесса, в котором свидетель,ские показания были проникнуты таким глубоким, таким горячим участием к делу торжества справедливости. Вся деревня, весь народ из Кривой - мужчины, женщины и дети - выступали здесь перед нами не только как свидетели, но и как обличители этой .распутной женщины перед богом и людьми. Не я, представитель закона, но сам народ обвиняет ее. За преступление вы будете судить по букве закона. Но по совести народной судите за этот грех.
Твердо уверенный в себе, прокурор на мгновение заколебался. "Что такое я говорю о грехе? Судим мы душу человека или поступки его? Да, поступки, но разве не в душе рождаются они?.. Берегись, заведешь свою речь в тупик, говори проще, дело ведь такое ясное..."
- Уважаемые господа присяжные заседатели!
Случай, в котором вам предстоит разобраться, вполне ясен, ужасающе ясен в своей простоте. Перед нами три фигуры. Первая - это крестьянин Юрай Гордубал, - простак, добрая душа и, видимо, слегка тугодум. Он живет в Америке, тяжелым трудом зарабатывает пять-шесть долларов в день, из них четыре посылает домой жене, чтобы ей лучше жилось. - Голос прокурора приобретает резкие гортанные интонации. - И этими, кровавым потом заработанными деньгами его жена платит батраку-любовнику, не брезгающему быть на содержании у стареющей хозяйки. На что только не пойдет ради денег Штепан Манья! Разрушить семью эмигранта, оторвать мать от ребенка, а потом по наущению своей любовницы убить спящего хозяина - на все идет Манья ради пачки долларов. Какое злодейство, какой грех корыстолюбия! (Прокурор слегка колеблется. Не то, не то! Преступление и грех - разные вещи. Это же судебный процесс, а не суд божий.)
- Вторая фигура - жена Гордубала. Вот она перед вами холодная, жестокая, расчетливая. Между нею и молодым работником не может быть любви, даже греховной любви, только блуд, только разврат, грех и грех... Она содержит его как игрушку своей похоти, она балует его, забыв о собственной дочери.
Бог воздал ей за это: в блуде своем она зачала ребенка. И вот возвращается муж из Америки. Точно сам всевышний посылает его - наказать прелюбодеяние в своем доме. Но Юрай Гордубал - добряк.
Я думаю, никто из нас, присутствующих здесь мужчин, не стерпел бы того, что молча сносил этот многотерпеливый и бесхарактерный супруг. Видимо, дороже всего ему было спокойствие в доме. С возвращением Гордубала прекратился приток долларов.
Хозяйке нечем теперь содержать молодого дармоеда, и Штепан Манья оставляет служение греху. И что же?
Недогадливый добряк Гордубал, явно под давлением жены, сам предлагает ему руку своей дочери. Сулит ему и дом и деньги, лишь бы тот вернулся... - Прокурор чувствует в горле спазму отвращения. - Но и этого мало. Штепан, видимо, шантажирует Гордубала, грозит ему чем-то, и тогда даже этот многотерпеливый человек не выдерживает. Он выгоняет наглого приживальщика. С этого момента Гордубалом овладевают опасения за свою жизнь. Он пытается найти работу где-нибудь подальше, за горами, ночью он бродит с фонарем, осматривая двор. Но злодейский план уже составлен. Старый муж слишком мешает сластолюбивой жене и алчному батраку. Разврат и корыстолюбие объединилось против него. Гордубал выбивается из сил, он не может больше сторожить дом, не может защищаться. И наутро его находят с пронзенным сердцем. Убит! Убит во сне!
И это конец? Прокурор сам удивляется. Разве он не подготовил блестящее, убедительное заключение?
Но оно как-то вылетело из головы, и вот - конец.
Прокурор садится, сам не зная, как это вышло, и вопросительно глядит на председателя суда. Тот одобрительно кивает. Присяжные шушукаются, шмыгают носом, двое откровенно утирают слезы. Прокурор глубоко вздыхает.
Встает адвокат Маньи, человек мощного телосложения, знаменитый юрист.
- Господин прокурор в конце своей сильной речи упомянул о сердце Юрая Гордубала. Да позволят мне господа присяжные заседатели призвать это сердце к делу оправдания моего подзащитного...
И пошло, и пошло... Мол, даже обвинение признает разногласие в мнениях судебной экспертизы.
Проколото сердце Юрая Гордубала или прострелено?
Где подлинное орудие преступления: это ничтожное шило из хозяйства Маньи или огнестрельное оружие Неведомого убийцы? Я, со своей стороны, предпочел бы поверить отзыву выдающегося научного авторитета, который с полнейшей определенностью заявляет о наличии огнестрельной раны из оружия мелкого калибра. Итак, господа, если Юрай Гордубал был застрелен, то вполне очевидно, что убийца - не Штепан Манья...
И так далее. Шаг за шагом, помахивая толстой рукой, знаменитый адвокат разбивает доводы обвинения.
- Нет ни единого доказательства виновности моего подзащитного. Весь обвинительный акт - сплошное умозаключение. Не апеллируя даже к чувствам уважаемых господ присяжных, я осмеливаюсь выразить уверенность, что на основе обвинительного акта и материалов судебного следствия господа присяжные не могут признать Штепана Манью виновным.
И знаменитый юрист с победоносным видом тяжело опускается в кресло.
Точно черт из коробочки, выскакивает новая черная фигурка, - молодой смазливый адвокат Поланы Гордубаловой.
- ...Нет ни одного прямого доказательства соучастия моей подзащитной в убийстве Юрая Гордубала. Все доказательства лишь догадки, выведенные путем умозаключения из второстепенных моментов дела, из гипотетической связи, надуманной обвинением. Господа присяжные заседатели! Вся эта гипотеза построена на предположении, что Полана Гордубалова была заинтересована в смерти мужа или что она была ему неверна. Я мог бы здесь сказать: если супружеская измена-достаточное основание для убийства, скольких мужей и жен из присутствующих здесь, скольких людей в деревне и в городе не было бы сейчас в живых? Итак, подобную аргументацию мы лучше оставим в стороне. Спрашивается - откуда мы знаем о прелюбодеянии Поланы Гордубаловой? Правда, здесь перед нами продефилировала вся деревня и показала против обвиняемой. Но подумайте, господа, кто из нас уверен в своих ближних и соседях! Кто из вас знает, что говорят о нем окружающие? Быть может, говорят вещи похуже, чем об этой несчастной женщине. Самое безупречное поведение не убережет вас от кривотолков и унизительной клеветы. Обвинение не упустило ни одного свидетеля, которому бы хотелось очернить беззащитную женщину...
- Протестую против оскорбления свидетелей! - восклицает прокурор.
- Да, да, это неуместно, - замечает председатель суда. Прошу вас, господин защитник, воздержаться от таких выпадов.
Смазливый господинчик быстро и учтиво кланяется:
- Пожалуйста. Итак, суд выслушал всех, свидетелей, пожелавших выступить против Поланы Гордубаловой. Но суд забыл еще об одном свидетеле, я бы сказал, свидетеле главном. Этот свидетель - убитый Юрай Гордубал! - Смазливый господин взмахивает в воздухе бумагой. - Господа присяжные заседатели!
За десять дней до смерти крестьянин деревни Кривой Юрай Гордубал подписал вот это свое завещание. Он словно предчувствовал, что потребуется его вмешательство, и велел написать в завещании следующие слова. - Молодой защитник читает высоким патетическим голосом: - "Все свое имущество, движимое и недвижимое, завещаю жене моей Полане Гордубаловой, урожденной Дурколовой, за любовь ее и верность супружескую". Вот. не угодно ли! "За любовь ее и верность супружескую"! Таково завещание Юрая Гордубала, таково его показание в этом деле. Слышали вы сегодня слова пастуха Миши? "Передает вам хозяин Гордубал, что Полана была ему доброй и верной женой"? Признаюсь, я сам был потрясен этими словами, они прозвучали, как голос с того света. А вот перед вами эти слова, здесь, на бумаге.
Свидетельство единственного человека, который действительно знал Полану. Батрак Манья хвастался сестре, что состоит в связи с хозяйкой. Вот о чем болтал батрак, а вот (щелчок по завещанию) слова ее мужа перед всевышним. Решайте сами, господа, кому верить...
Молодой адвокат задумчиво наклоняет голову.
- Итак, если отпадает версия о прелюбодеянии моей подзащитной, отпадают тем самым какие бы то ни было побуждения избавиться от мужа. Но ведь она на восьмом месяце беременности, - возразят мне. Ах, господа, можно привести свидетельства многих медицинских авторитетов, указывающих, насколько ошибочно бывает определение сроков беременности. - И шустрый господинчик перечисляет целый ряд авторитетов и ученых мнений.
Прожженный адвокат Штепана покачивает головой. Эх! подпортил дело. Присяжные не любят ученых аргументов. Но с этим завещанием - ловко придумано.
- Представьте себе, господа присяжные заседатели, что вы судите эту женщину, и ребенок Юрая Гордубала, живое доказательство ее верности и любви супружеской, появится на свет в тюрьме, будет записан, как ребенок блудницы... Именем всего, что нам свято, предостерегаю вас, господа присяжные заседатели, от судебной ошибки, которая погубит еще неродившееся дитя!
Смазливый господинчик садится и утирает пот надушенным платком.
- Поздравляю, коллега, - гудит ему на ухо матерый судейский волк. - Неплохо, неплохо.
А прокурор уже поднимается для реплики. Лицо его побагровело, руки дрожат.
- Ребенок так ребенок! - восклицает он хрипло. - Коллега защитник! Здесь говорил ребенок Юрая Гордубала - Гафья. Ее слова, надо полагать, вы не назовете (удар кулаком по столу) клеветой!
Надеюсь! (Смазливый адвокат кланяется, пожав плечами.) Впрочем, приношу вам благодарность за завещание Юрая Гордубала. Это единственное, чего нам не хватало здесь, - прокурор выпрямляется во весь рост, - чтобы дорисовать весь облик этой женщины, облик поистине демонический, которая, уже обдумав план убийства своего туповатого и бесхарактерного добряка мужа, изобретает еще этот последний утонченный штрих в свою защиту. Заставить несчастного завещать ей одной все свое имущество, да еще выдать ей нечто вроде морального алиби! "За любовь ее и верность супружескую"! И добряк послушно подписывает это. Готово! Теперь уже ни единого геллера не останется на долю маленькой Гафьи, все попало в руки развратницы - на любовника, на потребу ее греховных страстей...
Прокурор задыхается от гнева. Поистине это уже не процесс, а суд божий, где клеймят грехи человеческие. Слышно, как тяжело и напряженно дышит богобоязненный люд в зале.
- ...И вот упал всепроникающий луч на дело Юрая Гордубала. Та циничная, бесчувственная, своекорыстная воля, которая заставила неграмотного Юрая поставить три креста под этим ужасным обличающим завещанием, та же самая страшная воля, господа, направила руку убийцы - Штепана Маньи.
Этот ничтожный деревенский альфонс был не только орудием разврата, он стал и орудием преступления.
Но виновник всего - эта женщина! - кричит прокурор, уставив указующий перст на Полану. - Она уличена этим завещанием! Только дьявол мог изобрести такое адское издевательство. "За любовь ее и верность супружескую"... Иезавель Гордубалова, признаетесь вы наконец, что убили Юрая Гордубала!
Полана поднимается бледная до синевы, обезображенная беременностью. Ее зубы беззвучно шевелятся.
- Молчите, хозяйка, молчите! Я сам все скажу, - внезапно раздается хриплый, прерывистый голос.
Штепан Манья стоит, скривившись от душевного напряжения.
- Уважа... уважаемые судьи! - заикается подсудимый, и вдруг неудержимые рыданья сотрясают его.
Прокурор с некоторым изумлением наклоняется к Штепану.
- Успокойтесь, Манья, суд будет рад выслушать вас.
- Это я... это я... - всхлипывает Штепан. - Я... я... хотел отомстить ему... за то, что... он выбросил меня... через забор... Люди надо мной смеялись... я спать не мог... все думал... как ему отомстить... И пошел...
- Хозяйка открыла вам дверь? - перебивает председатель.
- Нет, хозяйка... хозяйка ничего не знала. Я вечером... никто не видел... хозяин лежал в избе... Я залез на чердак и спрятался...
В зале Бигл возбужденно толкает Гельная.
- Ложь, ложь! - Бигл вне себя. - Он не мог попасть на чердак, дверь изнутри завалена кукурузой. Я там был утром, Гельнай! Я сейчас же заявлю суду!..
- Сядь! - хмурится Гельнай и тянет Бигла за рукав. Только посмей сунуться, олух!
- ...А ночью, - заикаясь, продолжал Штепан, вытирая глаза и нос, - ночью... я спустился оттуда... и в избу. Хозяин спал, а я тем шилом... Оно никак не... лезло... а он все лежит и не двигается... - Штепан шатается, конвойный подает ему стакан воды. Штепан жадно пьет и утирает пот со лба. -А потом... я вырезал окно алмазом... и взял деньги, чтобы было похоже на грабеж... И опять на чердак... и через окошко вниз... - Штепан переводит дыхание. - А потом... я стукнул в окно... к хозяйке... мол, пришел за пиджаком.
- Полана Гордубалова, это правда?
Полана встает, поджав губы.
- Неправда. Не стучал он.
- Хозяйка ничего не знала, - сбивчиво твердит Штепан. - И ничего у нас с ней не было. Один раз, правда, хотел было повалить ее на солому, но она не далась... а тут пришла Гафья. И больше ничего не было. Ей-богу, ничего.
- Отлично, Штепан, - произносит прокурор и весь подается вперед. - Но у меня есть еще вопрос. Я его берег до поры до времени, раньше он не был нужен. Полана Гордубалова, верно, что еще до Штепана Маньи у вас был другой любовник-батрак Павел Древота?
Полана судорожно ловит ртом воздух и хватается за голову. Конвойные полувыносят, полувыводят ег из зала.
- Прерываю судебное заседание, - объявляет председатель. - В связи с новыми обстоятельствами, выяснившимися в результате признания подсудимого Маньи, суд завтра выедет на место преступления.
Во дворе Гордубала Бигл дожидается приезда суда.
Вон они едут, важные господа. Бигл торжественно берет под козырек. С дороги, через забор, глазеет народ, точно ждут бог весть какого чуда.
Сегодня великий день для Бигла.
Он ведет присяжных на чердак.
- Пожалуйста. Чердак, как и был, никто сюда не входил со дня убийства. У самой двери еще тогда лежала груда кукурузы. Если бы кто-нибудь попытался открыть дверь, кукуруза высыпалась бы на лестницу.
Бигл нажимает на дверь, и с чердака проливается золотой кукурузный дождь.
- Я надеюсь, вам не трудно будет подняться наверх, господа? - учтиво говорит Бигл.
Чердак завален кукурузой, хочется валяться и прыгать в ней. А вот и оконце. Это через него-то якобы вылез Манья?
- Но ведь окошко заперто изнутри на задвижку, - говорит один из присяжных, деловито оглядывая чердак. - Если здесь со дня убийства никого не было, Манья не мог выбраться через это окно.
И в самом деле не мог, на подоконнике стоит целая батарея каких-то запыленных склянок и жестянок, видно копившихся годами. Чего только не берегут мужики! Вылезая через окно, Манья должен был сперва убрать весь этот хлам, не правда ли? Ну конечно! А что там внизу, под окном?
- Под нами комната, где произошло убийство, а перед избой садик. Прошу вас проследовать за мной.
Суд торжественно направляется в садик. В одном из окон внизу выставлена рама.
- Вот здесь, не угодно ли, было вырезано отверстие в стекле. Прямо над нами оконце чердака, через которое якобы выскочил Манья. - И Бигл добавляет скромно: - Сразу же после убийства я тщательно осмотрел садик и не обнаружил под окном ни одного следа. А грядки были только что вскопаны, и накануне шел дождь...
Председатель суда одобрительно кивает.
- Штепан явно лжет. Но вам бы следовало сразу же после убийства заглянуть на чердак.
Бигл щелкает каблуками.
- Господин судья, я не хотел рассыпать кукурузы. Но для верности я тотчас же забил дверь на чердак гвоздиками, так что туда никто не мог попасть. Сегодня утром я эти гвозди вынул, а на двери прикрепил кусок нитки.
Председатель доволен.
- Отлично, отлично, я вижу, вы обо всем позаботились, господин... господин...
Бигл выпятил грудь.
- Младший полицейский Бигл!
Еще один милостивый кивок.
- Между нами говоря, господа, нет никаких сомнений в том, что Манья лжет. Однако, поскольку мы здесь, вам, наверное, небезынтересно будет заглянуть в избу?
Из-за стола встает рослый, плечистый, медлительный крестьянин. Семья обедает.
- Это Михал Гордубал, брат покойного. Он временно взял на себя ведение хозяйства...
Михал Гордубал низко кланяется господам.
- Аксена, Гафья, живо подайте господам стулья.
- Не надо, хозяин, не надо. А почему вы не вставите новую раму, холодно ведь, сквозит из окна?
- А зачем новую? В суде рама-то, жалко покупать другую.
- Так, гм... Я вижу, вы заботитесь о Гафье. Она умный ребенок, берегите ее хорошенько, сиротку. Это ваша жена, не так ли?
- Верно, господин, верно. Деметрой звать, Ивана Вариводюка дочка, из Магурице..
- Вижу, вы ждете прибавления семейства.
- Ждем, ждем, коли пошлет господь, да святится имя его.
- А нравится ли вам в Кривой?
- Нравится, - говорит Михал и машет рукой. - Простите, господин, а нельзя ли и мне на работу в Америку?
- Как Юрай?
- Как он, покойник, дай ему, господь, царствие небесное.
И Михал провожает господ к воротам.
Суд возвращается в город (Гей, лошадки, гей, важные вести вы везете! А деревня похожа на Вифлеем, ей-богу!)
Судья наклоняется к прокурору.
- Еще не поздно, коллега. Не закончить ли нам с этим делом на вечернем заседании? Ведь сегодня речей будет меньше, чем вчера...
Прокурор слегка краснеет.
- Сам не знаю, что со мной вчера сделалось. Говорил, точно в трансе. Словно я не прокурор, а мститель. Хотелось греметь, проповедовать...
- Мне показалось, что я в храме, - задумчиво произносит председатель. - Вся публика затаила дыхание. Странные люди... Я тоже чувствовал, что мы судим нечто большее, чем преступление - мы судим грех...
Слава богу, сегодня в зале будет пусто. Сенсация миновала. Все пойдет как по маслу.
Все пошло как по маслу. На вопрос - виновен ли Штепан Манья в предумышленном убийстве Юрая Гордубала с заранее обдуманным намерением? - присяжные восемью голосами ответили "да" и четырьмя "нет".
И на вопрос - виновна ли Полана Гордубалова в соучастии в убийстве? - ответили "да" всеми двенадцатью голосами.
На основании этого вердикта присяжных суд присудил Штепана Манью к пожизненной каторге, а Полану Гордубалову, урожденную Дурколову, - к каторге сроком на двенадцать лет.
Полана стоит, как неживая, подняв голову. Штепан Манья громко всхлипывает.
- Уведите их!
Сердце Юрая Гордубала затерялось и так и не было погребено.

КОММЕНТАРИИ
ГОРДУБАЛ
В октябре 1932 года верховный суд в городе Брно рассмотрел во второй инстанции дело об убийстве закарпатского крестьянина Юрая Гардубея его односельчанином Василем Маняком. 14 октября 1932 года газета "Лидове новины", постоянным сотрудником которой был Карел Чапек, под заголовком "Подкарпатская трагедия" опубликовала следующий отчет журналиста и писателя Бедржиха Голомбека об этом процессе: "В маленькую деревню Барбово под Мукачевом летом прошлого года приехал автомобиль, и, к удивлению всей деревни, из него вышел Иржи Гардубей, после восьмилетнего отсутствия вернувшийся из Америки. Он уже прислал своей жене много денег и кое-какие еще привез с собой: счастье ему благоприятствовало. Свои вещи он привез в чемоданах, вызвавших восхищение всей деревни. Только жена его не проявляла ко всему этому большого интереса, потому что, как это вскоре узнал и Иржи Гардубей, в его отсутствие она компрометирующе вела себя с батраками и особенно с двадцатитрехлетним Василем Маняком, с которым обручила свою одиннадцатилетнюю дочь Гафью. Гардубей спустя некоторое время навел в доме порядок, отменил обручение своей дочурки, а Маняка выгнал.
Но дело этим не кончилось. Полана Гардубейова, которая была на одиннадцать лет старше своего возлюбленного, еще несколько раз встречалась с Маняком, после чего он однажды отыскал на поле своего зятя и обещал ему пару волов, если он убьет Гардубея. Зять ответил ему на это, что такую вещь он не сделал бы и за сто пар быков. Маняк поэтому решился на преступление сам и совершил его в ночь на 27 октября 1931 года.
Судя по всему Гардубейова открыла ему дверь хаты, и Маняк один или вместе со своей милой пронзил Гардубею сердце шилом для плетения корзин, потом вырезал алмазом стекло в окне, чтобы казалось, будто преступник проник через него. А для того чтобы все выглядело так, как будто убийство совершено с целью грабежа, он унес и деньги, - всего их у Гардубея было около 45000 чехословацких крон. Жандармы, обследовавшие место убийства, сразу установили, что преступник проник в хату через двери, а вовсе не через окно, и вскоре арестовали Маняка. Он упорно отпирался, но затем, когда в выгребной яме было найдено шило, которым было осуществлено убийство, сознался в преступлении. Однако он утверждал, что совершил убийство один и никто ему не помогал. Увидев, что никто не верит, будто он проник в дом через окно, он заявил, что проник в него с чердака через люк в потолке, но и это было неправдоподобным, поскольку люк на чердаке был засыпан кукурузой.
На суде присяжных в Ужгороде, где Маняку было предъявлено обвинение вместе с его любовницей, против которой говорили многие обстоятельства дела, он сначала отрицал свою вину, но потом сознался и снова утверждал, что совершил убийство один. Свидетели показали, что жена плохо обращалась со своим мужем, не разговаривала с ним и спроваживала его, дети Гардубейовой тоже свидетельствовали против своей матери, и присяжные признали обоих обвиняемых виновными: Маняка - в совершении убийства, Гардубейову, которая до конца процесса все отрицала, - в сообщничестве. Суд приговорил Маняка к пожизненному заключению, а Гардубейову к двенадцати годам тюрьмы.
Против этого приговора Гардубейова и ее защитники и защитники Василия Маняка подали кассационные жалобы. Верховный суд рассматривал их сегодня под председательством советника верховного суда Чабрада. По предложению представителя генеральной прокуратуры д-ра Стивара верховный суд частью отклонил кассационные жалобы, частью отказал в их удовлетворении. Тем самым приговор остается в силе".
Этот отчет послужил для Чапека толчком к созданию романа "Гордубал", явившегося первой частью его философской трилогии. Уже 27 ноября 1932 года роман начал печататься с продолжением в газете "Лидове новины". Публикация его была завершена 21 января 1933 года. В том же году он вышел отдельной книгой в издательстве Франтишека Борового и с тех пор выдержал в Чехословакии восемнадцать переизданий. В середине 30-х годов роман был переведен на ряд иностранных языков, в том числе и на русский. Сюжет романа лег в основу фильма "Гордубалы", поставленного режиссером Мартином Фричем в 1938 году.
Замысел своего произведения Чапек раскрывает в неопубликованном письме "К одному читателю", найденном в бумагах писателя чешским литературоведом Мирославом Галиком.
"В "Гордубале" я попытался продемонстрировать, как по-разному может выглядеть судьба человека и лица людей, если их видят и оценивают с разных сторон; насколько искаженной и насильственной бывает реконструкция действительности в наших ретроспективных точках зрения..." Чапека интересовала прежде всего философская проблема возможностей человеческого познания, его относительность и субъективность. Следует отметить, однако, что Чапек не отрицает существования объективной правды, а только подчеркивает ее сложный и диалектический характер.
Публикуемый перевод романа сделан по тексту Собрания сочинений братьев Чапеков, "Чехословацкий писатель", 1956 год, где воспроизводится первое проверенное автором издание.