Чапек Карел
О черни
Путевые заметки

Перевод с чешского
Комментарии
И. Д. БЕРНШТЕЙН

СОДЕРЖАНИЕ 

МАРСИАС ИЛИ ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ О ЛИТЕРАТУРЕ. Перевод С. Никольского 
ПОХВАЛА ГАЗЕТАМ 
ДВЕНАДЦАТЬ ПРИЕМОВ ЛИТЕРАТУРНОЙ ПОЛЕМИКИ 
ИЛИ ПОСОБИЕ ПО ГАЗЕТНЫМ ДИСКУССИЯМ 
НЕСКОЛЬКО ЗАМЕТОК О НАРОДНОМ ЮМОРЕ 

КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ Перевод Т. Аксель и Ю. Молочковского 

КАК ДЕЛАЕТСЯ ГАЗЕТА 
Кто делает газету 
Редакция 
Как возникает утренний выпуск газеты 
Прочие факторы 

КАК ДЕЛАЕТСЯ ФИЛЬМ 
Краткие, но необходимые пояснения о людях 
Погоня за сюжетом 
Четыре киносюжета 
От сюжета к сценарию 
Строим 
Снимаем 
Как же все-таки делается фильм? 
В мастерских и лабораториях 
Премьера 

КАК СТАВИТСЯ ПЬЕСА 
Введение 
Начало 
Распределение ролей 
Режиссерская трактовка 
Чтение в лицах 
Репетиции 
Продолжение репетиций 
Пьеса созрела 
Генеральная репетиция 
Генеральная репетиция в разгаре 
Техника сцены 
Премьера 
После премьеры 
Путеводитель по закулисному миру 
"Там, наверху" 
Труппа 
Статисты 
Сценариус 
Суфлер 
Рабочий у занавеса 
Пожарные 
Бутафор 
Осветитель 
Мастер сцены 
Рабочие сцены 
Мебельщики 
Костюмеры 
Разные работники 
Абонированные зрители 
"Свой автор" 
Зрители генеральных репетиций 

ГОД САДОВОДА. Перевод Д. Горбова 
Как разбивать сады 
Как получается садовод 
Январь садовода 
Семена 
Февраль садовода 
Об искусстве садовода 
Март садовода 
Почки 
Апрель садовода 
Праздник 
Май садовода 
Благодатный дождь 
Июнь садовода 
Об огородниках 
Июль садовода 
Глава ботаническая 
Август садовода 
О любителях кактусов 
Сентябрь садовода 
Почва 
Октябрь садовода 
О красотах осени 
Ноябрь садовода 
Приготовления 
Декабрь садовода 
О жизни садовода 

ПИСЬМА ИЗ ИТАЛИИ. Перевод Н. Аросевой 
Вместо введения 
Венеция 
Падуя, Феррара 
Равенна, Сан-Марино 
Флоренция 
Сиена, Орвието 
Рим 
Неаполитанцы 
Палермо 
От Палермо до Таормины 
В руцех божьих 
Подземные города 
Античность 
Из Рима 
Сладостная Умбрия 
Тоскана 
Генуя и Милан 
Море 
Верона 
Церкви 
Больцано 
Паралипомена 

ПИСЬМА ИЗ АНГЛИИ. Перевод В. Чешихиной 

АНГЛИЯ 
Первые впечатления 
Английский парк 
Лондонские улицы 
Traffic 
Гайд-парк 
Natural history Museum 
Путешественник продолжает изучение музеев 
Путешественник осматривает животных и знаменитых людей Clubs 
Крупнейшая ярмарка образцов, или British Empire Exhibition 
Ист-Энд 
Country 
Кембридж и Оксфорд 
Путешественник осматривает соборы 

ПОЕЗДКА В ШОТЛАНДИЮ 
Эдинбург 
Loch Tay 
"Binnorie, о Binnorie..." 
Terra Hyperborea 
"But I am Annie of Lochroya:i ..." 
Озерный край 
Северный Узле 

ПИСЬМА ОБ ИРЛАНДИИ 

ОПЯТЬ В АНГЛИИ 
Дартмур 
Гавани 
Merry old England 
Путешественник обращает внимание на людей 
Несколько портретов 
Бегство 
На пароходе 

ПРОГУЛКА В ИСПАНИЮ. Перевод Е. Элькикд 
Nord a Sud Express 
D. R., Belgique, France 
Кастилия la vieja 
Пуэрта дель Соль 
Толедо 
Posada del Sangrc 
Веласкес, 6 la grandeza 
Эль Греко, б la devocion 
Гойя, 6 el reverse 
Y los otros 
Андалузия 
Calles sevillanas 
Rejas у patios 
Хиральда 
Алькасар 
Jardines 
Mantillas 
Триана 
Corrida 
Lidia ordinaria 
Flamencos 
Bodega 
Caravella 
Palmas у naranjos 
Тибидабо 
Сардана 
Пелота 
Монсеррат 
Vuelta 

КАРТИНКИ ГОЛЛАНДИИ. Перевод В. Чешихиной 
О знакомстве с чужими странами 
О нидерландских городах 
Грахты и каналы 
Старинные города 
От города к городу 
Человек и вода 
На пляже 
Гавани 
По разным дорогам 
Свет в Голландии 

Пастораль 
Oud Holland 
Новая Голландия 
Старые мастера 
Вермеер ван Дельт 
Франс Гальс 
Рембрандт 
Малая нация 

ПУТЕШЕСТВИЕ НА СЕВЕР. Перевод Ю. Молочковского 
Введение 

ДАНИЯ 
Дания 
Копенгаген 

НА ТОЙ СТОРОНЕ ЭРЕСУИНА 
На той стороне Эресунпа 
Стокгольм и шведы 
Окрестности Стокгольма 
По дороге 

НОРВЕГИЯ 
Осло 
Бергенская магистраль 
Берген 
До самого Нидароеа 
На пароходе "Хокон Адальстейн" 
За полярным кругом 
Лофотен 
Тромс 
Сунны и фьорды 
Пристани и остановки 
70°40'11" северной широты 
Нордкап 
Обратный путь 
Нарвик 
Уфутская магистраль 

СНОВА В ШВЕЦИИ 
Северная тундра 
Шведские чащобы 
Старая Швеция 
Готландская земля 
Ночь 
Комментарии 

МАРСИАС И ЗАМЕТКИ ИA ПОЛЯХ О ЛИТЕРАТУРЕ

Перевод С. НИКОЛЬСКОГО

ПОХВАЛА ГАЗЕТАМ

Мы настолько привыкли к газетам, что перестали воспринимать их как ежедневное чудо. Чудо уже в одном том, что газеты выходят каждое утро, даже если накануне абсолютно ничего не случилось; но это чудо - редакционная тайна, я же намерен писать о газетах как читатель. Иногда ведь и читателя внезапно осенит, и он тоже увидит газеты с новой, удивительной стороны. Со мной это произошло в Баллинльюге или, постойте, не в Баллинльюге - в Грианларихе или Тайндреме, или нет - не в Тайндреме, скорее в Малайге, потому что там было море... Я купил тогда в дорогу газету, не помню уже какую. Едва я развернул ее энергичным жестом, мне сразу бросилось в глаза сообщение: "В Чешских Будейовице истреблено пять тысяч кошек". 
Согласитесь: человек, сидящий в поезде в Малайге, подготовлен к чему угодно, только не к сообщению о Чешских Будейовице или к мысли о пяти тысячах кошек. Я закрыл глаза, чтобы переварить напор событий. Будь передо мной вместо газеты роман, через минуту я знал бы уже, о чем идет речь и что приблизительно произойдет дальше. Но никакой романист не додумался бы до фантастического образа пяти тысяч кошек и не вспомнил бы ни с того ни с сего о Чешских Будейовице. Встретиться в Малайге с Чешскими Будейовице это чудо; найти на одной странице господина Макдональда и пять тысяч кошекэто фантастичнее, чем Али-Баба и сорок разбойников. И если вы в это время вдобавок смотритe на Атлантический океан, то будете окончательно подавлены подобным хаотическим сосуществованием всего, что есть в мире - политики, кошек, моря, социализма и Чешских Будейовице. И внезапно осененный, вы вдруг постигнете необъятность мира и чудодейственные свойства газет. 
Простите, что я еще некоторое время задержу ваше внимание на кошках. Я немножко специалист в этой области и мог бы долго рассказывать о кошках Ноттингхилла и Генуи, о венецианских и парижских кошках, о воспитании котят, о том, как снискать доверие кошки и о многом другом. Так вот, вы никогда не найдете в газетах сообщения о том, что кошка поймала дрозда или принесла троих котят. В газетах она всегда предстает в каком-то особом, необычном и даже ужасном свете: например, вас оповестят, что бешеная кошка покусала почтальона, что некий ученый открыл кошачью вакцину, что в Плимуте или еще где-нибудь родилась кошка с девятью хвостами, и так далее. Равным образом, вы не найдете в газетах заметки о том, что официант принес кому-то кружку пива, но зато узнаете, что он убил свою возлюбленную или что вспыхнула забастовка официантов. 
Чешские Будейовице не попадут в газеты, пока в них все спокойно. Нужно, чтобы там устроили массовое истребление кошек или по крайней мере выборы, чтобы этот солидный город предстал перед человечеством в тревожном и трагическом свете; и если я читаю в газетах, что такой-то депутат произнес речь, я уже наперед знаю, что этот случай столь же необычен и драматичен, как случай с бешеной кошкой, которая покусала почтальона, или с официантом, убившим свою возлюбленную. Короче говоря, я хочу высказать мысль, которая волновала уже Честертона[Честертон Гильберт Кейт (1874-1936): - английский писатель, представитель течения неоромантизма. Его произведения являются своеобразными памфлетами, направленными против правящих классов Англии, но положительная программа писателя связана с католицизмом.]: мир газет состоит из одних только исключительных событий, чрезвычайных происшествий, а часто и чудес. Когда в газетах пишут о доме, то сообщают не о том, что он стоит, а о том, что он сгорел или обрушился или что он по крайней мере самый высокий в мире и вообще чем-то отличается от всех прочих домов, какие только существуют на белом свете. Официант, эта интригующая личность, убивает свою возлюбленную, кассир скрывается с доверенными ему деньгами, любовь с фатальной неизбежностью приводит к тому, что люди бросаются в Влтаву с моста Легионеров, автомашина - это орудие, с помощью которого устанавливают рекорды, попадают в катастрофы, давят детей и старых дам. В газетах все предстает в аспекте драматическом и даже вызывающем тревогу. Каждый утренний выпуск газет превращает мир в дикие дебри, где вас подстерегают бесчисленные неожиданности, опасности и эпические события. 
Однако газеты не сообщат вам аршинными буквами, что сгорела Троя или что Ирод из соображений общественной гигиены приказал вырезать пять тысяч младенцев. Вы прочтете в них о кровавой драке слесарей на Штепанской улице, но вам не расскажут о кровавых боях Цезаря с галлами. Крови и огня еще мало, событие должно волновать своей новизной. 
Недостаточно, чтобы оно било на воображение читателя; прежде всего оно должно быть актуальным. Газеты могут сообщить, что "сегодня, 14 декабря 1924 года, минуло три тысячи лет с того дня, как сгорела Троя", если же событие не падает точно на сегодняшний день, а совершилось чуточку раньше или позже, то для газет оно уже не годится. В мире газет, как и в мире диких животных, существует только настоящее: сознание газет (если здесь можно говорить о сознании) ограничено исключительно сегодняшним днем, отрезком времени от утреннего выпуска до вечернего или наоборот. Человек, читающий газету недельной давности, невольно испытывает чувство, будто он копается в хронике Далимила [Хроника Далимила - чешская хроника начала XIV века; написана стихами.]. Это уже не газета, а летопись. Метод газеты -актуальный реализм: существует то, что существует сегодня; extra praesentiam non est existentia: ergo bibamus! [вне настоящего нет существования, стало быть, давайте выпьем! (лат.)] Представьте себе, как бы вы были удивлены, если бы газеты опубликовали речь депутата Петровицкого[Петровицкий Франтишек - в период, когда Чапек писал этот очерк, - депутат Национального собрания Чехословацкой республики от национально-демократической партии, партии крупной буржуазии.], произнесенную год тому назад. Она может быть напечатана только с примечанием, что "сегодня исполняется ровно год" или что "эти золотые слова не утратили своего значения и сегодня": во всяком случае какое-нибудь "сегодня" обязательно должно фигурировать, иначе вам покажется, что на вас обрушилась вселенная, а категория времени сошла с ума, и пережить это было бы почти невозможно. 
Один моралист (кажется, пан Гамма[Гамма - псевдоним Густава Яроша, чешского журналиста, современника Чапека, критика и очеркиста, писавшего главным образом по вопросам нравственности.]), проповедовал, что газетам следовало бы от актуальных событий обратиться к вечным, непреходящим ценностям, отдавая им предпочтение перед последними злободневными происшествиями; то есть, например, вместо речи Чичерина печатать речь Цицерона в защиту Планция, которая, бесспорно, успела утратить свою злободневность. Вместо сообщения о конфузе в парламенте можно бы было опубликовать выдержки из Конфуция, а вместо известия о последнем убийстве,главу из "Сети веры" Хельчицкого[...главу из "Сети веры" Хельчицкого.- "Сеть веры" - богословское сочинение известного чешского религиозного деятеля Петра Хельчицкого (ок. 1390-1460).]. Признаюсь - такую газету (подобные, вероятно, выходят на небе) я не хотел бы редактировать. Откуда было бы мне знать, почему сегодня вместо третьей речи против Верры нужно печатать речь в защиту Планция и почему именно сегодня, с точки зрения вечности, надо отдать предпочтение Конфуцию перед "Федоном" Платона? Если в газете помещена речь министра, то не потому, что она лучше, важнее для моей души, чем Нагорная проповедь, а потому, что она, в отличие от Нагорной проповеди, была произнесена вчера. Кража шубы в кафе, право, не более сенсационна, чем отречение Наполеона, но она случилась вчера. Что поделаешь, современность имеет особую и таинственную притягательную силу. Люди толпами бегут посмотреть на дом, в котором портной перебил утюгом всю свою семью из семи человек, но не стекаются толпами смотреть на Штербогол, где во время Семилетней войны погибло бог знает сколько тысяч человек вместе с самим генералом Шверином[Стр. 11. ...Штербого.1, где во время Семилетней войны погибло бог знает сколько тысяч человек с самим генералом Шверином. - Штербогол - местность неподалеку от Праги, где в 1757 году произошла битва между австрийцами и пруссаками. Обе стороны понесли большие потери; в этой битве погиб прусский генерал Курт Кристоа Швернн.]. Фанатический интерес к настоящему-одна из тайн жизни, а такжеодна из непостижимых тайн газет. 

В газетах все должно быть новым, но вместе с тем обработанным и отчасти уже знакомым. В дебри событий, которые каждое утро открывают газеты, должны быть проложены знакомые и проторенные дорожки. Ну, скажем, надо писать: "Он был доставлен на пункт медицинской помощи", "Весть, распространившаяся с быстротой молнии[то есть со скоростью 3133 м в секунду. (Прим. автора.)], взволновала население", "Торжественное течение собрания ничем не было нарушено", "Нанесен колоссальный ущерб", "Caveant consules!"["Да позаботятся консулы!" (лат.) "Да позаботятся консулы!" фраза, часто встречавшаяся в речах Цицерона и других ораторов римского сената.] 
Каждое такое устоявшееся выражение имеет свою эстетическую ценность. Это как бы островок отдыха в потоке льющихся новостей, это припев, который читатель может подхватить. Это готовая рамка, в которую легко вставляется новое событие, чем одновременно инцидент и исчерпывается к общему удовлетворению. Став достоянием гласности, он перестает быть необычным. 
Однажды я ехал на площадке трамвая. Вдруг что-то мелькнуло впереди на рельсах, вагоновожатый яростно чертыхается и бешено звонит, вагон мгновенно останавливается, все мы падаем вперед, на спину водителя; на линии как из-под земли вырастает толпа, двое полицейских тащат в ближайший подъезд какой-то тяжелый сверток; бледный как смерть вожатый стирает холодный пот и зовет полицейского. 
Невообразимый хаос. Но постепенно он распутывается, несмотря на суету. Потом целый день мне было как-то не по себе. А на следующее утро читаю в газете: "Вчера в час дня на Национальном проспекте был сбит трамваем Франтишек Ш., бухгалтер из седьмого района Праги. Легко раненный, он был доставлен на медицинский пункт, где ему была оказана первая помощь". Вот и все. И я был избавлен от мучительного ощущения хаоса. Теперь я знал, что случай, слава богу, совершенно обычный. В нем не осталось ничего от того необычайного смятения. Была оказана первая помощь - следовательно, все пришло в норму. Если до сотворения мира царил хаос, то только потому, что тогда еще не существовало газет, которые изображали бы события, вероятно, так: "Торжественное течение вечности и вчера ничем не было нарушено. 
К вечеру с быстротой молнии разнеслась весть о том, что на Манинах[Манины - окраина Праги.] сотворен Космос. К счастью, это известие до сих пор не подтвердилось. Тем не менее мы обращаем внимание ответственных кругов на недостойные происки, которые могут создать серьезную угрозу для существования хаоса. Caveant consules!" Обобщая, можно сказать, что если художественная литература - это выражение старых истин в вечно новых формах, то газеты - это выражение вечно новых истин в формах старых и неизменных. 
Газеты, пока они не ввязываются в политику, пишут о вещах исключительных и конкретных. "Каждый убивает то, что любит", - говорит поэт["Каждый убивает то, что любит", - говорит поэт.-Чапек имеет в виду поэму Оскара Уайльда (1856-1900)-"Баллада Редингской тюрьмы".]. В отличие от поэта газеты сообщают, что "в номере 891 официант Вацлав Заичек убил свою возлюбленную, 27-летнюю Терезу Веселую". Поэт может воспевать подснежники вообще; газеты, напротив, могут дать только определенное, конкретное сообщение о том, что вчера в 3 часа 15 минут близ Подбабы[Подбаба - район Праги. ] распустился первый подснежник и что весть об этом с быстротой молнии облетела всю Прагу. Разумеется, и в газетах иногда встречается что-то от поэзии и литературы. Но не потому, чтобы литература имела какую-то особенно тесную связь с газетами, а потому что в газеты попадает все. 
Тем не менее у газет есть нечто общее с изящной словесностью, например, та особенность, что, в отличие от научного познания, они полностью независимы от реальной действительности. Случилось, что один английский журналист, уже не знаю из какого особого любопытства, интервьюировал меня о месте моего рождения и о других малозначащих вещах. День спустя я с детским изумлением прочел в его газете, что родился в дикой горной глуши Исполинских гор в бедной семье суровых и набожных горцев... Я робко пожаловался другому журналисту, что это неправда. 
"Вы в этом твердо уверены? - спросил сей муж. - Возможно, вы и правы, но так ведь гораздо интереснее". С тех пор я читаю газеты с несравненно большим пониманием и наслаждением и нахожу в них волнующие сообщения, например, о речи министра иностранных дел, выставке металлических сит в Рожмитале или сенсационное объявление о постановке новой чешской драмы в Национальном театре; и, зачарованный, я думаю: "Наверное, все было иначе, но ведь так гораздо интереснее". Однако, хотя газеты (следуя принципу свободы печати) и независимы от действительности, надо признать, что своим правом на вымысел они пользуются весьма умеренно; ведь тот английский журналист мог бы с таким же успехом написать, что я появился на свет, выпав из сосновой шишки в виде крылатого семечка, или что меня нашли в корзине, приплывшей по Лабскому водопаду. Тем не менее он ограничился лишь известной ретушью фактов в такой мере, которая ничуть не оскорбляет веры читателя в печатное слово. Газеты могут писать что угодно, но с условием, что это достаточно правдоподобно и привычно, чтобы читатель без труда этому поверил. Они могут отступать от действительных фактов, но должны эго делать тонко, чтобы читатель не поднял крик, что это бессмыслица и что его одурачивают. Вынужденные считаться с удобствами и небогатой фантазией читателя, газеты отклоняются от действительности гораздо меньше, чем это можно было бы предположить теоретически, а часто (хотя поверхностно и неточно) они даже придерживаются ее, ибо легче воспроизводить действительные факты, чем выдумывать правдоподобные. 
Нередко газетам ставят в упрек анонимные материалы, и, я думаю, напрасно. Надо учесть, что газеты по большей части пишутся не газетчиками, а самими газетами. Словесные штампы, которые я уже приводил, достояние не отдельного человека, а всей газетной касты. На табличке, гласящей "Соблюдайтe чистоту. За нарушение штраф", не ставят подписи автора, потому что это общая мысль. Газеты большей частью тоже состоят из общих фраз, общих мест а штампов, поэтому и они столь же анонимны, как объявления в общественных местах и служебные циркуляры. Если же попросить автора подписаться под передовой, то, я полагаю, он или вообще откажется ее писать, или попробует написать получше. Аноним в газетах - это не человек в маске, это просто - человек без лица. Только тот, кто не ставит свою подпись, может написать: "Собрание проходило в торжественной обстановке". Подписывая такую статью, автор под страхом утраты личной честности должен был бы написать: "Собрание тянулось необычайно нудно. Я предпочел бы пройти пешком до самых Высочан[Высочаны - дачное предместье Праги.]. Удивляюсь, как это некоторым людям доставляет удовольствие говорить то, что все знают". Как видите, такой автор оказался бы очень плохим журналистом, и есть еше слишком много вещей, о которых можно писать, лишь подавляя свою личность. 
В газетах есть рубрики, которые никто не читает, например, передовая; есть материалы, которые читает хоть кое-кто, например, экономическое обозрение, и, наконец, есть отделы, которые читают все, например, "Судебная хроника". Было бы, однако, ошибкой исключить из газет рубрики, которые не читают. Народ хочет иметь их в газетах, подобно тому, как хочет иметь в городе учреждения, которые не посещает, например, музеи. Короче, в газетах должно быть все, в том числе даже стихи и статистика латышской торговли - и не столько для тех нескольких невероятных чудаков, которые, может быть, прочтут это, сколько для тех десятков тысяч средних и постоянных читателей, которые обязательно пропустят эти материалы, удовлетворившись одним тем, что они напечатаны. 
Лично я, например, не решаюсь самостоятельно купить и полдюжины носовых платков, но, несмотря на это, каждое утро ищу в газетах сообщение о курсе цен на хлопок ливерпульской фирмы Фалли Мидлинг или Сейкларидиса и справляюсь, попрежнему ли стоят два нуля против фамилии Стронгшитс из Лондона. Я не знаю, правда, кто такой Стронгшитс. Но это слово доставляет мне приятное сознание широты кругозора. Меня не очень интересуют события в Испании, но я удовлетворен тем, что, если захочу, смогу узнать о них больше, чем о событиях в Кардашовой Ржечице[Кардашова Ржечице - город в Южной Чехии.]. Я не пылаю фанатической любовью к Мексике, но благодаря газетам Мексика стала для меня менее загадочной и далекой, чем сосед за стеной. Мне известны причины революция в Мексике, но я ничего не знаю о причинах ссоры у ближайшего соседа. Это свойство современного человека называется космополитизмом и вырабатывается в результате чтения газет. 
Особое наслаждение доставляют читателю сообщения не о том, чего он не знает, а о том, что ему известно понаслышке или как очевидцу. 
О пожаре, которого я не видел, я никогда не читаю с таким страстным интересом, как о пожаре, который я случайно наблюдал от начала до конца, и должен признаться, если бы газеты ничего о нем не сообщили, я чувствовал бы себя в какой-то мере оскорбленным и лично задетым. Я счел бы бестактным со стороны газет не ставить ни в грош событие, которое, словно огнепоклонника, так захватило меня своим волшебством. Читатель воображает, что именно он и есть общественность; и если в газетах написано "пожар привлек множество зевак", он доволен, что его не забыли. 
Я с безразличием читаю о том, что в Крумлове запрещено выпускать собак без намордников, просто мне нет до того дела -я отродясь не был в Крумлове; но я с удовольствием прочту о том, что собак запретили выпускать без намордников в Горжице или даже в Глазго, потому что в обоих городах я был, а следовательно, у меня появляется личное, так сказать, эмпирическое отношение к этому событию. Может быть, в отличие от литературы, самая соблазнительная особенность газет в том и состоит, что они дают такой широкий простор для личных ассоциаций. Я испытываю приятное волнение, если в газете опубликована речь депутата Лукавского[Лукавский Франтишек-депутат Национального собрания Чехословакии от национально-демократической партии.], потому что однажды, - постойте, где это было? - впрочем все равно, - я собственными глазами видел депутата Лукавского. Я поражен скоропостижной смертью старого пенсионера на Малой Стране, так как сам живу на Малой Стране. Я интересуюсь растратой общественных денег в Индржиховом Градце, потому что бывал в Индржиховом Градце. Я с сочувствием прочту известие о банкротстве Яна Гольцбаха из Знойма, ибо лично знал какого-то Гольцбаха, и так далее. 
Газеты гораздо больше апеллируют к личным чувствам читателей, чем, например, любовные стихи; выражаясь языком интимной лирики, они играют на самых чувствительных струнах души. 
Было бы в высшей степени поучительно рассмотреть различия между газетами разных наций, разных политических партий и так далее; но для создания такого, по меньшей мере, трехтомного труда in folio[то есть книги большого формата (лат.).] мне не хватает ни способностей, ни бумаги. 
Я пишу о газетах вообще, имея в виду одновременно и "Тайме" и черховский "Посол"["Посол" - ежедневная газета, выходившая в Домажлине.]. Да и это - невероятно сложная задача, так что, едва принявшись за ее выполнение, я уже отступаюсь. Следовало бы обстоятельно проанализировать все то, из чего складываются газеты. Например, передовая наверняка восходит не к живому человеческому любопытству, а к страсти проповедовать и к особой способности регулярно слушать проповеди. Напротив, судебная хроника своего рода замена древнего обычая, когда все племя, церемониально расположившись вокруг костра, присутствовало при вынесении приговоров. 
"Новости дня" в известной мере заменяют утренний разговор соседок о том, что случилось нового после вечернего разговора, и так далее. Каждая газетная рубрика имеет свое, и очень древнее, происхождение. 
Удивительно, что ни один из социологов до сих пор не попытался исследовать эту мешанину тысячелетней жажды знаний, ритуальных, юридических, общественных и иных мотивов, которые слились, скажем, в "Народни политику"["Народна политика" - чешская ежедневная газета, орган национально-демократической партии.] или "Реформу"["Реформах - газета, орган живностенской партии средних промышленников и торговцев.]. 
Я всерьез полагаю, что газеты так же стары, как человечество. Геродот был журналистом, Шахразада- не что иное, как восточный вариант вечернего выпуска газет. Первобытные люди, наверное, отмечали памятные события сооружением мегалитических построек[Мегалитические постройки - древние археологические памятники - сооружения из каменных глыб или плит.] - это было монументальное, но трудоемкое письмо. Египтяне высекали свои газеты на обелисках и стенах храмов. Представьте себе, что было бы, если бы каждое утро с Вацлавской площади развозили шестьдесят тысяч обелисков и каждый из них тянули шестьдесят волов! В этом, возможно, и кроется причина того, что журналистика древнего Египта не получила большого развития. 
Своеобразными журналистами можно считать и различных рапсодов, аэдов, скальдов и бардов. 
"Илиада" была относительной новинкой, пока ее исполнял сам Гомер, и лишь позднее стала пережевыванием старого. В обоих случаях она похожа на современные газеты. Ведь только часть истины заключается в том, что газеты служат для распространения новостей; столь же верно и то, что они служат распространению давно известных мыслей и фактов. 
Конечно, большая вчерашняя речь господина Эррио - это новость, хотя вовсе не новость, что премьер-министры произносят речи. Ново, что вчера кто-то украл шубу в кафе "Унион", хотя сам факт кражи шуб весьма стар и имел место еще в каменном веке. Газеты ежедневно напоминают нам, что в мире происходят новые события, но вместе с тем показывают, что эти события происходят постоянно. 
Газеты раскрывают перед нами вечную непрерывность жизни, ибо, говоря словами пана Гаммы, почти все новое - лишь повторение старого. 
Если бы в завтрашних газетах напечатали потрясающее сообщение о том, что китайская армия осадила Цюрих, то обязательно там будет заметка и о том, что на Сводной улице трамвай налетел на ручную тележку - значит, слава богу, в мире ничто не изменилось. Если вечерний выпуск принесет телеграмму, что именно сейчас настал конец света, то здесь же будет сообщено о нехватке общественных уборных на Малой Стране и о необходимости принятия срочных мер. И если газеты напишут, что в оркестре Национального театра только что прозвучали трубы, возвещающие начало Страшного суда, то не преминут при этом добавить, что еще вернутся к этому вопросу в подробных отчетах своего музыкального и судебного референтов. Мир газет - это всегда новый, но неизменный мир. 
В конце концов, с философской точки зрения, читать газеты столь же созерцательное занятие, как наблюдать закат солнца или течение реки. Газетам свойственны периодичность и неизменность явлений природы. Это скорее не шестая держава, а четвертое царство природы. Но изучение законов этого царства, определение его типов, семейств и видов не может быть задачей нашей статьи. Она задумана только как похвала газетам, по этой же причине она не должна исчерпывать тему, так как похвалу никогда не следует исчерпывать до последней капли,.. 

ДВЕНАДЦАТЬ ПРИЕМОВ ЛИТЕРАТУРНОЙ ПОЛЕМИКИ
ИЛИ ПОСОБИЕ ПО ГАЗЕТНЫМ ДИСКУССИЯМ

Это краткое руководство рассчитано не на участников полемики, а на читателей, чтобы они могли хотя бы приблизительно ориентироваться в приемах полемической борьбы. Я говорю о приемах, но никак не о правилах, потому что в газетной полемике в отличие от всех других видов борьбы - поединков, дуэлей, драк, побоищ, схваток, матчей, турниров и вообще состязаний в мужской силе, нет никаких правил- по крайней мере у нас. В классической борьбе, например, не допускается, чтобы противники ругались во время состязания. В боксе нельзя сделать удар в воздух, а потом заявить, что противник нокаутирован. При штыковой атаке не принято, чтобы солдаты обеих сторон клеветали друг над друга - это делают за них журналисты в тылу. Но все это и даже гораздо большее - совершенно нормальные явления в словесной полемике, и трудно было бы отыскать что-либо такое, что знаток журнальных споров признал бы недозволенным приемом, неведением боя, грубой игрой, обманом или неблагородной уловкой. 
Поэтому нет никакой возможности перечислить и описать все приемы полемической борьбы; двенадцать приемов, которые я приведу, - это лишь наиболее распространенные, встречающиеся в каждом, даже самом непритязательном сражении в печати. Желающие могут дополнить их дюжиной других. 
1. Despicere[Смотреть свысока (лат.). ], или прием первый. Состоит в том, что участник диспута должен дать почувствовать противнику свое интеллектуальное и моральное превосходство, иными словами, дать понять, что противник- человек ограниченный, слабоумный, графоман, болтун, совершенный нуль, дутая величина, эпигон, безграмотный мошенник, лапоть, плевел, подонок и вообще субъект, недостойный того, чтобы с ним разговаривали. Такая априорная посылка дает вам затем право на тот барский, высокомерно-поучающий и самоуверенный тон, который неотделим от понятия "дискуссия". Полемизировать, осуждать кого-то, не соглашаться и сохранять при этом известное уважение к противнику - все это не входит в национальные традиции. 
2. Прием второй, или Termini[2 Терминология (лат.).] - Этот прием заключается в использовании специальных полемических оборотов. Если вы, например, напишете, что господин Икс, по вашему мнению, в чем-то неправ, то господин Икс ответит, что вы "вероломно обрушились на него". Если вы считаете, что, к сожалению, в чем-то не хватает логики, то ваш противник напишет, что вы "рыдаете" над этим или "проливаете слезы". Аналогично этому говорят "брызжет слюной" вместо "протестует", "клевещет", вместо "отмечает", "обливает грязью" вместо "критикует", и так далее. Будь вы даже человек на редкость тихий и безобидный, словно ягненок, с помощью подобных выражений вы будете наглядно обрисованы как субъект раздражительный, сумасбродный, безответственный и отчасти ненормальный. Это, кстати, само собой объяснит, почему ваш уважаемый противник обрушивается на вас с такой горячностью: он просто защищается от ваших вероломных нападок, ругани и брани. 
3. Прием третий известен под названием "Caput canis"[Здесь: Приписывать дурные качества (лат.).]. Состоит в искусстве употреблять лишь такие выражения, которые могут создать об избиваемом противнике только отрицательное мнение. Если вы осмотрительны, вас можно назвать трусливым; вы остроумны - скажут, что вы претендуете на остроумие; вы склонны к простым и конкретным доводам - можно объявить, что вы посредственны и тривиальны; у вас склонность к абстрактным аргументам - вас выгодно представить заумным схоластом, и так далее. Для ловкого полемиста попросту не существует свойств, точек зрения и душевных состояний, на которые нельзя было бы наклеить ярлык, одним своим названием разоблачающий поразительную пустоту, тупость и ничтожество гонимого противника. 
4. Non habet[Здесь: Констатировать отсутствие (лат.).], или прием четвертый. Если вы серьезный ученый, над вами легко одержать победу с помощью третьего приема, заявив, что вы тугодум, болтливый моралист, абстрактный теоретик или чтонибудь в этом роде. Но вас можно уничтожить и прибегнув к приему Non habet. Можно сказать, что вам не хватает тонкого остроумия, непосредственности чувств и интуитивной фантазии. Если же вы окажетесь именно непосредственным человеком, обладающим тонкой интуицией, вас можно сразить утверждением, что вам недостает твердых принципов, глубины убеждений и вообще моральной ответственности. Если вы рассудочны, то вы ни на что не годитесь, так как лишены глубоких чувств, если вы обладаете ими, то вы просто тряпка, потому что вам не хватает более высоких рациональных принципов. 

Ваши подлинные свойства не имеют значения - нужно найти, чего вам не дано, и втоптать вас в грязь, отправляясь от этого. 
5. Пятый прием называется Negare[Здесь: Отрицать наличие (лат.).] и состоит в простом отрицании всего вашего, всего, что вам присуще. Если вы, к примеру, ученый муж, то можно игнорировать этот факт и сказать, что вы поверхностный болтун, пустозвон и дилетант. Если вы в течение-десяти лет упорно твердили, что (допустим) верите в чертову бабушку или Эдисона, то на одиннадцатом году о вас можно заявить в полемике, что никогда еще вы не поднимались до позитивной веры в существование чертовой бабушки или Томаса Альвы Эдисона. И это сойдет, потому что непосвященный читатель ничего о вас не знает, а посвященный испытывает чувство злорадства от сознания, что у вас отрицают очевидное. 
6. Imago[Здесь: Подмена (лат.).] - шестой прием. Заключается в том, что читателю подсовывается некое невообразимое чучело, не имеющее ничего общего с действительным противником, после чего этот вымышленный противник изничтожается. Например, опровергаются мысли, которые противнику никогда и не приходили в голову и которых он, естественно, никогда не высказывал; ему показывают, что он болван и глубоко заблуждается, приводя в примеры действительно глупые и ошибочные тезисы, которые, однако, не принадлежат ему. 
7. Pugna [Избиение (лат.). ] - прием, родственный предыдущему. 
Он основан на том, что противнику или концепции, которую он защищает, присваивают ложное название, после чего вся полемика ведется против этого произвольно взятого термина. Этим приемом пользуются чаще всего в так называемых принципиальных полемиках. Противника обвиняют в каком-нибудь непотребном "изме" и потом разделываются с этим "измом". 
8. Ulixes[Улисс (Одиссей) - символ хитрости (лат.). ] - прием восьмой. Главное в нем- уклониться в сторону и говорить не по существу вопроса. Благодаря этому полемика выгодно оживляется, слабые позиции маскируются и весь спор приобретает бесконечный характер. Это также называется "изматывать противника". 
9. Testimonia[Свидетельства (лат.).]. Этот прием основан на том, что иногда удобно использовать ссылку на авторитет (какой угодно), например, заявить-"еще Пантагрюэль говорил" или "как доказал Трeйчке[Трейчке Генрих (1834-1896) - известный немецкий историк и публицист, идеолог реакционного пруссачества.]". При известной начитанности на каждый случай можно найти какую-нибудь цитату, которая наповал убьет противника. 
10. Quousque...[Доколе... (лат.)] Прием аналогичен предыдущему н отличается лишь отсутствием прямой ссылки на авторитет. Просто говорят: "Это уже давно отвергнуто", или "Это уже пройденный этап", или "Любому ребенку известно", и так далее. Против того, что опровергнуто таким образом, не требуется приводить никаких новых аргументов. Читатель верит, а противник вынужден защищать "давно опровергнутое"- задача довольно неблагодарная. 
11. Impossibile[Здесь: Нельзя допускать (лат.).]. He допускать, чтобы противник хоть в чем-нибудь оказался прав. Стоит признать за ним хоть крупицу ума и истины - проиграна вся полемика. Если иную фразу нельзя опровергнуть, всегда еще остается возможность сказать: "Господин Икс берется меня поучать...", или "Господин Икс оперирует такими плоскими и давно известными истинами, как его "открытие...", или "Дивись весь мир! 
Слепая курица нашла зерно и теперь кудахчет, что...". Словом, всегда что-нибудь да найдется, не так ли? 
12. Jubilare[Торжествовать (лат.).]. Это один из наиболее важных приемов, и состоит он в том, что поле боя всегда нужно покидать с видом победителя. Искушенный полемист никогда не бывает побежден. Потерпевшим поражение всегда оказывается его противник, которого сумели "убедить" и с которым "покончено". Этим-то и отличается полемика от любого иного вида спорта. Борец на ковре честно признает себя побежденным; но, кажется, ни одна еще полемика не кончалась словами: "Вашу руку, вы меня убедили". Существует много иных приемов, но избавьте меня от их описания; пусть уж литературоведы собирают их на ниве нашей журналистики. 

НЕСКОЛЬКО ЗАМЕТОК О НАРОДНОМ ЮМОРЕ
Перевод
Т. АКСЕЛЬ и Ю. МО ЛО Ч КОНСКОГО

Я всегда утверждал -и однажды уже пытался доказать подробнее,- что юмор по большей части дело мужское[Я всегда утверждал - и однажды уже пытался доказать подробнее, - что юмор по большей части дело мужское. Чапек ссылается здесь на свою статью из сборника "Марсиас" - "К географии анекдота" (1925).]. Мужчины гораздо охотнее, чем женщины, снисходят к роли комика, к занятию, которое называют шутовством, зубоскальством, вышучиванием, разыгрыванием, озорством или дурачеством. Если хотите убедиться в этом, посчитайте сами, как мало в литературе женщин-юмористок. В некоторых жанрах, таких, как героический эпос, детектив, комедия и трагедия, пальма первенства принадлежит, пожалуй, исключительно мужчинам. 
Во-вторых, я бы не без удовольствия засвидетельствовал, что юмор в основе своей имеет народный характер. Ни Лаэрт, ни Фортинбрас, ни король Клавдий не обладают таким чувством юмора, на какое способны знаменитые могильщики из "Гамлета", и не потому, что Шекспир считал ремесло могильщиков таким уж веселым. Он просто понимал один весьма реальный факт, что могильщики скорее станут шутить, чем короли и рыцари; если выразиться более обобщенно, бедные люди больше склонны к шуткам, чем богачи. Этим я не хочу сказать, что бедность сама по себе комична и вызывает у бедняка неодолимый смех. Нельзя также сказать, что нищета, безработица, голод и состояние угнетения располагают к разгулу и безудержному веселью. Я имею в виду относительную бедность: это беззаботность людей, у которых здоровые руки и по крайней мере кусок хлеба с колбасой к ужину. Ручаюсь, что трое каменщиков по части шуток способны на большее, чем четырнадцать министров. Два шофера обменяются при встрече более остроумными замечаниями, чем два банковских управляющих. Почтальон - куда больший шутник, чем директор почт и телеграфа. 
Приматор города Праги гораздо меньше склонен к игривости, чем рядовой служащий муниципалитета, Стоит человеку стать господином, в него сразу вселяется какая-то угрюмая солидность. Господин иногда позволяет развлекать себя. Народ развлекается сам. Господин иногда рассказывает анекдоты, народ разыгрывает их в жизни. 
Юмор явление по преимуществу народное, как жаргон - язык народа. Да и сам юмор тоже своего рода народный жаргон. Давно известен тот многозначительный факт, что способность весело и беззаботно шутить привилегия социальных низов. Еще со времен латинской комедии в роли шутника выступает бедняк, пролетарий, человек из народа. Господин может быть только смешон - слуге дано чувство юмора. 
Уленшпигель - человек из народа. Швейк - рядовой солдат. Можно сказать, что громкий, сотрясающий смех низов, не смолкая, сопровождал всю историю. 
Смех в сущности своей демократичен. Юмор - самая демократичная из человеческих наклонностей. 
Но это нам еще не объясняет, отчего бедные люди шутят охотнее, непринужденнее и больше, чем господа. Вопрос не в том, почему шутил Уленшпигель, а в том, почему шутит поденщик, ассенизатор, между тем как министерский советник, скажем, выполняет свою работу с выражением угрюмым, почти страдальческим. Это неспроста: физическая работа не истощает мозга до такой степени, как составление актов или проведение экзаменов в школе. Рабочий наработается, как лошадь, наломает поясницу, ног под собой не чует, он хочет пить, как собака; но голова у него ясна -мозг не онемел, язык пе устал от излишних речей; если можно так выразиться, он накопил в себе интеллектуальную энергию. Он долго молчал за работой, и теперь у него, наконец, развяжется язык, ему станет легче, когда он заговорит. 

У него было время обдумать, что он скажет товарищу. Конечно, он будет над ним подтрунивать. 
Вагоновожатый еще за квартал до остановки знает, что он крикнет старику стрелочнику. Окончив работу, человек доволен, что избавился от изнурительного труда. Почему бы ему теперь немножко не проехаться на счет своей Марьяны или "своей старухи". 
Интересно, что больше всего шутят, когда приходится кричать. Портные, например, переговариваются негромко и поэтому серьезно. Каменщик же на лесах, обращаясь к помощнику за кирпичом, должен кричать - и крикнет он что-нибудь краткое, но убедительное. Чем шумнее работа, тем ядреней юмор. 
Необходимость кричать прямо-таки физически влияет на выбор слов, человек употребляет слова сильные, веские и разудалые. Слова, рожденные в грохоте, бывают соответственно выразительными. Мужская работа- мужской юмор. Шум, шутки, табак и выпивка - неотъемлемы от мужчин и друг от друга. 
Сам шутник из народа никогда не смеется. Он шутит - и не разразится мелким, писклявым или хихикающим смешком, каким смеются женщины. Он отпускает свои остроты с совершенно невозмутимой миной. Смешок скорее пристал женщинам; мужчина, когда острит, держится, как индеец во время пыток- бровью не шевельнет. К этому его обязывает этикет народного юмора и, я бы сказал, его мужское достоинство. 
Однако обстановка мастерской и трактира лишь создают условия для юмора, но еще не являются его источником- Я не собираюсь отстаивать мнение, выраженное в народной песне, - "хорошо живется в мире без копейки за душой". Если бедняки обладают чувством юмора, то не потому, что у них ничего нет за душой, а потому, что они общительны по природе. 
Между ними царит известное равенство и солидарность, они понимают, что связаны друг с другом почти как одна семья. Богатых тоже связывают общие интересы, но они не доверяют друг другу. У них слишком много причин относиться к подобным себе настороженно. Собственник не верит собственнику. 
Кулак, зажиточный крестьянин с неприязнью смотрит через забор соседа. Неимущие же не задевают друг друга острыми углами собственности. Они ближе между собой, чувствуют локоть друг друга, они могут при встрече говорить на "ты". А без откровенного взаимопонимания нет и шутки. Каждая шутка требует отклика. Домовладельцы в обед не кинутся гурьбой на улицу, чтобы поиграть в футбол, а рабочие это делают. Собственность - это не team-work[коллективный труд (англ.).] как большая часть физических работ - собственность разобщает людей. Шесть чернорабочих копают одну канаву, но никогда шесть крестьян не пашут одно поле, шесть чиновников не составляют один акт. 
Шутка чаще всего рождается в коллективе, будь то мальчишки в классе или рабочие в мастерской. 
Юмор - продукт социальный; индивидуализм способен в лучшем случае на иронию. 
Но дело не только в собственности. Если человек чувствует себя господином, то есть особой важной и имеющей вес, то он вообще как-то боится шутки, боится быть скомпрометированным. Его достоинство легко уязвимо, его нетрудно оскорбить, нетрудно принизить его репутацию. Поэтому человек, обладающий весом и властью, с почтением относится к себе подобным, остерегаясь подойти слишком легкомысленно к положению коллеги. Господин советник почитает другого господина советника; пролетарий же подтрунивает над своим собратом. Чаще всего народный юмор - это задирание, насмешка, издевка, разыгрывание, добродушное подшучивание. Бедняки не склонны к взаимопочитанию, "мы одного поля ягоды"как бы говорят они друг другу. Редкая шутка не задевает или не высмеивает кого-нибудь. В этом отношении человек из народа не страдает аристократической обидчивостью. Если один из них скажет другому "ты осел!", то это не оскорбление, потому что между ними стоит знак равенства. Шуту дозволялось подсмеиваться над королем только потому, что по праву безумного он становился ему равным. Королевский министр не осмелился бы на это. Юмор с трудом преодолевает социальные барьеры; мир юмора - мир равенства, в этом основа его народности и демократичности. 
Существует юмор висельников, - иногда шутит и человек, поднимающийся на эшафот. Но, насколько мне известно, никогда не существовало коронационного юмора. Видимо, человек, восходящий по ступеням трона, делает это ужасно серьезно и шутить на эту тему не намерен. Выходит, что шутят скорее в затруднительном положении, попав в беду, чем на вершине счастья и успеха. Юмор противоположен пафосу. Это прием, с помощью которого события умаляются, как будто на них смотрят в перевернутый бинокль. Когда человек шутит о своей болезни, он умаляет ее серьезность; а если бы император на троне острил о своем правлении, то заметил бы, что оно вовсе не такое уж великое и славное. Юмор - это всегда немножко защита от судьбы и наступление на нее. Шутка скорее порождается чувством неудовлетворенности, чем довольством и блаженным состоянием духа. И если бедняки острят больше других, то не оттого, что им хорошо живется, а потому, что они ищут облегчения. Хныкать прилично старым бабам. Мужчина или ругается, или шутит, и если речь идет не о политике, то чаще шутит, чем ругается. Он хорохорится; делает вид, что ему все нипочем: работа, нужда, жена и дети; в том состоянии насмешливой удали, в какое он себя приводит, все эти тяготы не могут его согнуть. "Эй, Марьянка, куда? Возьми меня с собой. А что? Моя старуха обождет. Все равно сегодня на ужин одни фазаны, а я их терпеть не могу". 
Но нет, помимо всего этого и несмотря на все это, есть еще одна удивительная особенность - известная-жизнерадостность бедноты, я бы сказал наивная ребячливость. Эти люди играют больше других. 
Их жизнь тяжела, но не исчерпана. Принято говорить "старый мир", "старая цивилизация"; мы знаем "старые нации", "старые империи" и "старые режимы", но мы не можем сказать "старый народ". 
Народ - это не наследие прошлого; он живет сегодняшним днем и потому всегда живет в настоящем.. 
Предоставленный самому себе, он живет мгновением и импровизирует свою жизнь в данную минуту. Непосредственность и немедленная реакция и есть, собственно, источник юмора. Человек из народа не заглядывает далеко вперед, он живет сейчас, на этом месте, и стремится использовать, что можно. Его юмор - вечный комментарий к жизни. Поэтому народный юмор нельзя записать или сохранить. Тем не менее он всегда будет проникать в литературу и будет жить в ней по праву бессмертия, только уже под именем Аристофана, Рабле или Сервантеса, 

КАК ДЕЛАЕТСЯ ГАЗЕТА

Я часто запоем читал детективные романы, которые начинаются с того, что на письменном столе (или в элегантной холостяцкой квартире) молодого репортера газеты "Стар" (или "Геральд") Дика Говарда (или Джимми О'Доннели) звонит телефон и взволнованный женский голос сообщает: "На Микулэндской улице[Шутливое сочетание чешского названия "Микулашская улица" с английским окончанием. (Прим. перев.)] только что произошло ужасное убийство. Пожалуйста, приезжайте немедленно!" Упомянутый Дик Говард (или Джимми О'Доннели) вскакивает в свой автомобиль, едет на Микулэндскую улицу, находит след преступников, кидается в погоню, попадает в руки злодеев, они оглушают или хлороформируют его, бросают в подземелье, однако он выбирается оттуда и вновь преследует их в автомобиле, на самолете, на пароходе и, наконец, после двухнедельной захватывающей и полной опасностей гонки, настигает. Тут бравый репортер хватается за телефонную трубку и вызывает свою редакцию: 
- Алло! Говорит Дик (или Джимми); оставьте для меня первую полосу. Да, всю первую полосу. 
Я продиктую сенсационный материал, которого ни в какой другой газете не будет! 
Возможно, многие читатели создали себе по этим романам весьма волнующую картину редакционной работы и того, как вообще делается газета. Может быть, они воображают, что перед каждой редакцией стоит вереница спортивных автомобилей, в которые вскакивают молодые репортеры и устремляются на поиски приключений; что самолеты ждут их на аэродромах, а преступники - на местах преступлений;что подающий надежды молодой репортер может проболтаться где-то хотя бы полдня и ему за это не грозит ни увольнение, ни даже нагоняй; что метранпаж стерпит, если ему в последний момент подбросят материал на всю первую полосу утреннего выпуска и так далее и тому подобное. Имея солидный опыт газетной работы, я берусь заявить напрямик, что Дик Говард и Джимми О'Доннели обычно не располагают собственным автомобилем и их погоня за новостями чаще всего ограничивается телефонными звонками и лихорадочным перелистыванием других газет; далее, что наибольший и постоянный риск в их работе - это как бы не вышло неприятности, или со стороны редактора за то, что упущено какое-нибудь происшествие, или со стороны лиц, как правило ответственных и официальных, от которых Дик или Джимми старается выудить подробности по телефону. И в самом деле, вряд ли вы обрадуетесь, если в полночь вам позвонит домой по телефону дошлый репортер и начнет выспрашивать разные разности: например, правда ли, что вас подозревают в убийстве собственной бабушки. Что? Вам об этом ничего не известно? Очень жаль, простите за беспокойство. 
Далее, наш расторопный репортер вечно озабочен тем, чтобы его сообщение своевременно попало в номер и чтобы его не выкинул метранпаж, которому нужно освободить место для большой речи Муссолини или для отчета о заседании бюджетной комиссии сената; а пока полоса с его сообщением уже печатается, является курьер со свежим экземпляром конкурирующей газеты, где происшествие описано подробнее... Да, жизнь Дика Говарда или Джимми О'Доннели по-своему трудна и напряженна, хотя их и не ввергают в подземелья и не увозят, связав по рукам и ногам, в таинственном черном авто. При всем том Дик Говард или Джимми О'Доннели- всего лишь маленькое, хотя и быстро вращающееся, колесико редакционного механизма. Даже спортивный отдел поглядывает на них снисходительно, не говоря уже о таких редакционных тузах, как "экономисты" или авторы передовиц. Но об этих и других тайнах газетной жизни речь впереди. 
Газеты, как и некоторые другие крупные предприятия, интересны не столько тем, как они делаются, сколько тем, что они вообще существуют и выходят регулярно каждый день. Еще не бывало случая, чтобы газета содержала лишь краткое уведомление читателям, что за истекшие сутки ничего достопримечательного не произошло и поэтому писать не о чем. Читатель ежедневно получает и политическую статью, заметки и о сломанных ногах, и о спорте, и о культуре, и экономический обзор. Если даже всю редакцию свалит грипп, газета все-таки выйдет, и в ней будут все обычные рубрики, так что читатель ни о чем не догадается и, как всегда, будет ворчать на свою газету. 
С другой стороны, метранпаж каждый вечер клянется, что ему не вместить в полосы всего, что посылает редакция. Не воображают ли господа редакторы, что он может творить чудеса, и так далее, и тому подобное... Но он, по-видимому, все-таки умеет творить чудеса, потому что весь материал оказывается в газете, и его как раз столько, чтобы заполнить столбцы сверху донизу. Разве все это не каждодневное чудо? 

Механик ротационной машины тоже каждый день объявляет, что ему не сделать тиража, мол, дело табак, и о чем только думают эти господа, ведь машина сработалась вконец, нет, он головой ручается, что сегодня не допечатает тиража... 
Но, как видите, несмотря на все эти предупреждения, газета все-таки выходит сегодня, выйдет и завтра и послезавтра. Это вечное чудо, неведомое читателю, но достойное тихого и благоговейного преклонения. 

КТО ДЕЛАЕТ ГАЗЕТУ

РЕДАКЦИЯ

Газету делает редакция, которая пишет, типография, которая набирает и печатает, и отдел объявлений и подписки, который продает и рассылает газету, На первый взгляд все это очень просто, но в действительности такое разделение труда осложнено весьма запутанными отношениями. Редакция, например, проникнута твердым убеждением, что именно она делает газету, которая могла бы быть самой популярной в стране, если бы отдел подписки умел найти дорогу к массе потенциальных читателей. Отдел подписки, наоборот, живет глубокой верой в то, что газета существует именно благодаря ему, а редакция систематически портит дело: вот, например, только что отпало пять подписчиков, недовольных статьей против сектантства; а вот один читатель из Голчова Еникова пишет, что он больше не будет подписываться на газету, так как не согласен с передовой во вчерашнем номере. Уж лучше бы эти господа в редакции не занимались политикой, вздыхает отдел подписки. В политике вечно какие-нибудь разногласия, а в результате утечка подписчиков. 
Наконец типография считает, что у нее два заклятых врага на этом свете: редакция, которая хочет кончить верстку возможно позднее, и отдел подписки с экспедицией, которые хотят получить тираж как можно раньше, чтобы успеть сдать его на ранние почтовые поезда. Попробуй-ка угоди обоим, твердит типография. Посадить бы этих господ самих сюда, знали бы, что значит делать газету! 
В широком смысле слова к газете еще относятся так называемые кадры читателей и подписчиков, которых еще называют "наш читательский коллектив" или "наша сознательная общественность". Это те, кто читает газету и иногда принимает в ней более или менее активное участие. О них мы поговорим особо. 
Редакционный штаб. Редакционный штаб - это не командный пункт, а просто сборище всех штатных работников редакции. На некоторых из них вы увидите белые балахоны, напоминающие халаты парикмахеров, но это не знак какого-нибудь ранга; такие халаты носят главным образом сотрудники, ведущие сидячий образ жизни у редакционного стола. Те же, которые бегают по городу, посещают парламент, разные собрания и митинги, носят обычный штатский костюм, за отворотом которого скрыт репортерский жетон, предъявляемый в тех случаях, когда полицейский куда-нибудь не пропускает репортера. 
Насколько мне известно, никто до сих пор не пытался установить, откуда берутся журналисты. Правда, существует институт журналистики, но я еще не встречал журналиста, который вышел бы оттуда. Зато я выяснил, что каждый журналист когда-то был медиком, инженером, юристом, литератором, сотрудником торговой палаты или еще кем-нибудь, но по тем или иным причинам оставил прежнюю профессию. Бывают и неудачники, которые "застряли в газете". Никто не скажет о человеке, что он застрял в парламенте или на посту директора банка, а вот "застрял в газете" говорят, совсем по пословице: "Коготок увяз, всей птичке пропасть". 

Журналистом человек становится обычно после того, как он по молодости и неопытности напишет что-нибудь в газету.. К немалому его изумлению заметку печатают, а когда он приносит вторую, человек в белом халате говорит ему: "Напишите нам что-нибудь еще". Таким образом, в большинстве случаев человек становится журналистом в результате совращения; я не знаю никого, кто с детства тянулся бы к журналистике. Каждый журналист в детстве, наверное, мечтал стать машинистом, моряком или владельцем карусели, но получается как-то так, что мечты его не сбываются, и он попадает за редакционный стол. 
Иногда человек идет в газету потому, что чувствует, что может хорошо писать. Но и это - необязательное условие. Журналистами, как и актерами или политическими деятелями, делаются люди самых различных профессий, оказавшиеся на бездорожье. 
Шеф-редактор. Редактор, "шеф", "старик" - это глава редакции. По большей части он пребывает в своем кабинете, где проводит совещания, принимает посетителей, выслушивает доклады и иногда даже пишет. Через неопределенные промежутки времени он вырывается из своего убежища и бушует - в газете нет такого-то сообщения, или какой-то осел все перепутал, или еще что-нибудь в этом духе. 
В такой момент вся редакция трясется, как обитатели джунглей, внезапно заслышав царственный рев тигра; даже пишущие машинки трещат много тише и курьер, принесший ужин, не стучит стаканами и тарелками. 
Иногда, наоборот, за плотно закрытой дверью кабинета царит необычная и таинственная тишина: там какой-нибудь видный посетитель. В такие минуты сотрудники ходят на цыпочках и говорят пониженными голосами, словно в больнице. 
На большинстве редакторов лежит ужасное проклятие: их терзает мучительное предчувствие, что если материал не пройдет через их руки, получится потрясающий "ляп". При всем том они со скорбью сознают, что не в силах прочесть и пятой доли того, что идет в газету. На редакторских столах высятся горы писем и рукописей, которые не перелистать и за три года. 
Я знал одного шеф-редактора, который всякий раз, когда бумажные наслоения на его столе достигали высоты одного метра, просто приказывал принести ему другой стол, а этот отодвинуть в угол. Любимая мечта всех редакторов - так реорганизовать редакционную работу, чтобы ничто не миновало их личного контроля. Поэтому они проводят почти половину своего драгоценного времени за составлением разных распоряжений, инструкций, указаний, графиков и правил внутреннего распорядка, цель которых упорядочить работу редакции. Но даже когда все эти предписания исполняются до последнего пунктика, приятный, суетливый, шумный хаос редакции не уменьшается ни на йоту. 
Ответственный редактор. Это обычно добрейший человек во всей редакции, который и мухи не обидит. 
Тем не менее его таскают по судам за каждое оскорбление личности, в котором, провинится газета. Он - козел отпущения по призванию и стоически расплачивается за чужие грехи. Если газета назовет кого-нибудь политическим проходимцем и вообще выродком и этот кто-нибудь, вопреки ожиданиям, почувствует, что его честь и доброе имя подверглись публичному поруганию, ответственного редактора вызывают в суд. 
И он или представит доказательство своей правоты, или скромно заявит, что статьи не читал, не писал и не давал в печать, что по большей части истинная правда. 
После этого он дает обязательство напечатать опровержение, заявив, что обвинения были основаны на неверных сведениях и он, ответственный редактор, отнюдь не имел в виду чернить репутации господина истца. 
Вообще по вопросу об обвинениях, выдвигаемых в печати, мнения резко расходятся: те, кого газета в чем-нибудь обвинила, обычно считают, что их честь втоптана в грязь и никакие опровержения не могут полностью исправить дело, что, в общем, верно. 
С другой стороны, журналисты с горечью обнаруживают, что люди обижаются буквально на все, что о них ни напишешь; они тоже правы. Напишите о карманнике, судившемся тридцать раз, что он известный карманник-рецидивист, и он подаст на вас в суд за оскорбление личности, причем вы проиграете это дело, вернее, его проиграет ответственный редактор, а кроме того, оно обойдется редакции в кругленькую сумму. Отсюда ясно, что должность ответственного редактора нелегка и требует спокойного и терпеливого характера. 
Ночной редактор (которого также называют "дневной редактор", или "служилый", "дядюшка", дежурный, надзиратель и еще всячески) - следующая важная фигура редакционного аппарата. К его столу стекаются все рукописи, идущие в печать, и все сотрудники, которые в данный момент не пишут и не висят на телефоне; здесь они обмениваются мнениями и анекдотами, жалуются на простуду, сидят на столах, упражняются в боксе, едят сосиски, разбирают фотографический аппарат, ругают "эту проклятую жизнь", читают вечерние газеты и вообще производят сильный и разнообразный шум. Среди всего этого ералаша сидит ночной редактор и сокращает сообщения Чехословацкого телеграфного агентства (ЧТА), дает медицинские советы, читает газеты, поучает молодых репортеров, принимает почту и представителей разных союзов и клубов, приносящих заметки о пленарных заседаниях или благотворительных вечерах, бросает их (то есть заметки) в корзину, посылает материал на телетайп или в набор, просматривает гранки; он очень не любит парламентских и судебных отчетов, выступлений министров и описаний торжеств, ибо все это "чертовски длинные колбасы"; он все знает и с немалым апломбом говорит обо всем, но больше всего о своем здоровье (которое вечно подорвано столь изнурительной и сложной работой), и мечтает вслух о том, как бы ему, жилось, если бы он был не ночным редактором, а кем-нибудь другим. Я еще не встречал ночного редактора, который не жаловался бы на свою горькую участь, и безусловно он делает это с полным основанием, ибо я несомненно упустил по меньшей мере девять десятых забот, хлопот и неприятностей, которые выпадают на его долю. 
Собственно, здесь-то и выкристаллизовывается очередной номер газеты, из этой беготни, болтовни, кутерьмы, скачки с препятствиями, - из всех этих острот и подшучиваний и бесконечно напряженного труда. И при всем том это самое отрадное место во всей редакции, сюда заходит каждый после того, как закончит работу; с облегчением произнося: "уф!", он начинает упоенно мешать остальным. Сделав все, что в его силах, чтобы увеличить редакционный хаос, этот сотрудник с чистой совестью и сознанием выполненного долга говорит: Ну, я пошел. 
И если журналисты несколько схожи с Данаевыми дочерьми, которых боги приговорили наполнять водой бездонную бочку, то кабинет ночного редактора это нечто вроде девичьей, куда эти самые Данаиды забегают передохнуть и поточить лясы. А дежурная или ночная Данаида, подняв глаза от бесконечного ЧТА, уныло говорит: - Вам-то что! Посидели бы вы тут ночью, как я, да еще когда такой бедлам, как нынче... 
Значительно более тихую и замкнутую жизнь ведет секретарь редакции. Его обязанность - распечатывать почту и распределять ее по отделам. Он должен читать, "что нам пишут наши читатели", и иногда даже отвечать им. Приходится ему, бедняге, читать и случайные рукописи и возвращать их с сожалениями о том, что "из-за недостатка места мы не смогли использовать ваш материал". Далее он принимает посетителей, тщетно добивающихся разговора с шеф-редактором. По большей части это чудаки с рукописями в кармане или возмущенные обыватели, которые пришли протестовать против того, что об их почтенном ремесле (например, мясоторговле) непочтительно отозвались в газете; иногда посетитель предъявляет документы, подтверждающие, что его зовут Франтишек Новоместский и что он, следовательно, не имеет ничего общего с Феликсом Староместским, о котором в газете писали, что он арестован по подозрению в краже пивных кружек, и потому требует соответствующего разъяснения в газете. 
Другие приходят обратить внимание редакции на разные непорядки и злоупотребления и предлагают, чтобы газета устранила зло или по крайней мере взялась за публичную чистку авгиевых конюшен. Наконец очень часто приходят разные маньяки и тихопомешанные, особенно любящие обращаться со своими петициями, жалобами и проектами к главе государства или к "седьмой великой державе". Их нужно успокоить и вежливо выпроводить. 
Кроме того, секретарь редакции ведает еще некоторыми внутренними делами, в частности редакционным архивом, где заготовлены некрологи обо всех современных деятелях на случай, если .кому-нибудь из них вздумается умереть перед самым выходом очередного номера. По всем этим и другим причинам характер у секретарей редакции несколько меланхолический и нервозный. 
Остальные сотрудники редакции - это работники отделов. Каждый из них ведет определенный раздел ("рубрику"), каждый считает свой раздел единственно важным. Голова такого сотрудника не седеет от забот о том, будет ли очередной номер всеобъемлющим и исчерпывающим, попадет ли в него все - от последней речи английского премьера до заметки об ограблении табачной лавочки на Длоугой улице. Наоборот, всякий порядочный "рубрикант" с недоумением пожимает плечами: как можно читать материал других отделов, скажем - политического и экономического? 
Однако, несмотря на такое "классовое сознание" "рубрикантов", авторитет их внутри редакции неодинаков; существует целая иерархия - от ученых бонз, пишущих передовые статьи, до новичков, которые болтаются повсюду и поставляют "хлеб насущный" для 
В больших, солидных газетах наибольший вес имеют, конечно, политические обозреватели. 
Политические обозреватели, или "деятели", или "политики", существуют в двух ипостасях: иностранные и внутриполитические. Иностранные как-то возвышеннее и благороднее, но их принимают не совсем всерьез. Они обычно не посвящены в высокие тайны и не располагают конфиденциальной информацией из высших сфер, зато отличаются тем, что создают себе идейную концепцию, под которую подгоняют потом все события на международной арене, занимая по отношению к ним положительную или отрицательную позицию. Как правило, иностранные обозреватели проникнуты скептицизмом и часто подчеркивают, что нужно "выждать дальнейшего хода событий". 
Внутриполитические обозреватели, наоборот, более напористы и менее сдержанны. Они на "ты" со многими депутатами парламента, сенаторами и даже министрами и лихорадочно гоняются за кулуарной и частной информацией, которую, разумеется, нельзя дать в печать, но без которой обозреватели не могут спокойно уснуть. Внутриполитические обозреватели, в отличие от иностранных, с некоторым пренебрежением относятся к идеологическим концепциям и судят о политике скорее в плане личных отношений и конъюнктурных интересов политических деятелей. 
Оценки их зачастую довольно циничны, и о деятелях они отзываются весьма фамильярно. Однако стоит им взять в руки перо (или сесть за машинку), как они до краев наполняются столь благородной и убедительной мудростью, что каждый сознательный читатель невольно думает, как прекрасна была бы жизнь, если бы правительство руководствовалось этими статьями и мнениями. 
У внутриполитических обозревателей тоже существует несколько рангов: обозреватель палаты депутатов стоит выше сенатского, автор воскресных передовиц выше автора передовиц, печатающихся по будням. Но все они бодро несут бремя своего особого достоинства и ответственности по сравнению с остальным газетным людом: они редакционные тузы и гранды, из их рядов нередко выходят политические деятели. 
Экономический отдел в наше время стоит на втором месте, сразу после политического. Хотя едва ли ктонибудь из сотрудников редакции лично заинтересован в операциях фондовой биржи или в динамике оптовых цен, но считается, что кто-то эти материалы читает и, следовательно, они газете нужны. Экономический отдел - обычно самый тихий в газете. Комната его забита комплектами годовых отчетов, статистических обзоров, бюллетеней, экономических справочников и прочими бумажными наносами. Сотрудники отдела все это ревниво хранят. Когда-нибудь все эти горы на них обрушатся, и никто не откопает кх бренные останки. Но экономические обзоры все равно будут появляться в газете, а груды вестников и статистических обзоров по-прежнему накапливаться в комнате отдела... Такой уж это тихий и надежный отдел. 
Серьезное волнение в нем настает, когда возникает угроза большого выступления министра финансов или другого экономического кудесника. Тогда "экономисты" вылезают из-под своих бумаг и жалобно просят напечатать это выступление полностью, а все прочее лучше выкинуть. В остальное время они живут тихо и спокойно и даже, в отличие от других журналистов, не намекают с таинственным видом, что "им все ясно", что они-то "знают, что за всем этим кроется", что "можно было бы многое порассказать такого..." и т. д. В довольно взбалмошной и легкомысленной редакционной среде "экономисты" производят почти солидное и умиротворяющее впечатление ученых мужей. 
Отдел культуры (или просто "культурники", "ученые", "белоручки", "милостивые государи") носит менее устоявшийся характер, да и не считается полноценной журналистикой; это скорее украшение газеты и некий заповедник индивидуальностей. В газете он представляет и ревниво оберегает дух свободы и независимой критики; обычно это проявляется в том, что каждый "культурник" более или менее придерживается личных взглядов. Поэтому материалы отдела культуры, как правило, не имеют почти ничего общего с тем, что называют "основной линией газеты". Отдел культуры состоит из рецензентов по литературе, музыке, театру и изобразительному искусству. Рецензенты, которые пишут на эти темы "развернутые статьи", называются уже не рецензентами, а критиками. По большей части они проникнуты обоснованной неприязнью к каждому, кто задает им работу тем, что пишет книги или ставит пьесы. Особенной страдой для них бывают юбилеи и смерти выдающихся деятелей культуры. По характеру они похожи на гимназического учителя латыни, который говорит о себе: "Я строг, но справедлив". Жизнь они ведут, в общем, недружную и не типично редакционную. 
Совершенно иной дух царит в Отделе спорта, или у "спортсменов", - дух силы и мужественной собранности. Этим отделом обычно ведает человек, который в прошлом действительно усиленно занимался какимнибудь спортом, например футболом. За это он расплачивается сейчас тем, что должен быть знатоком конькобежного и лыжного спорта, фехтования, бокса, тенниса, бега, метания диска, плавания, планеризма, гребли, баскетбола, стрельбы, скачек, хоккея, велосипедной езды, автомобилизма, авиамоделизма, стрельбы из лука и нескольких десятков других видов спорта. 
Такой широкий спортивный диапазон заставляет его проводить большую часть времени в редакции, толстея и принимая визиты ярых спортсменов, которые приносят ему сведения о всевозможных состязаниях, матчах, соревнованиях, гонках, многоборьях, финалах, полуфиналах и т. д. Его комнатка вечно переполнена плечистыми и длинноногими весьма закаленными молодыми людьми, которые, наверное, в свое время сами станут заведовать отделом спорта и принимать у себя юных спортсменов. Но чем все это когда-нибудь кончится - я уже не в силах вообразить. 
Кроме поставки спортивного материала, спортивный редактор обычно олицетворяет в редакции дух бравого оптимизма, рыцарства и прочих мужских достоинств. В глубине души он ярый болельщик "Спарты" или "Славии", но прячет это за благородной заботой о честной игре и верой в высокую нравственную миссию настоящего спорта. Он не скрывает при этом, что ему ясны глубоко прискорбные тенденции в нынешнем спорте, и уж он бы об этом написал, если бы можно было... 
Судебный хроникер, или "судебник", поставляет отчеты "Из зала суда". Предполагается, что он должен бывать на всех судебных заседаниях и излагать читателям то, что там слышал. Но так как судебных разбирательств много и человек не может быть сразу на всех, чтобы выбрать самое интересное, то возникла своеобразная биржа, где судебные хроникеры обмениваются отчетами. Один принесет "брачного афериста", другой "мошенническую банкирскую контору", третий казусное дело о том, как пани Нетолицкая поссорилась с пани Вореловой, и так далее. 

Отдел "Из зала суда" должен печататься и в период судебных каникул, иначе читатели останутся недовольны. Поэтому на "бирже" появляются и вымышленные судебные казусы, которые отличаются от подлинных тем, что они интереснее. 
Судебный хроникер - человек характера желчного и слегка цинического, отчасти, видимо, оттого, что из зала суда он вынес довольно безотрадные впечатления о человеческой натуре, а главное потому, что, хотя читатели (и особенно читательницы) охотнее всего читают его материал, отдел "Из зала суда" не получает достойного, по его мнению, места в газете. Кроме того, судебный хроникер всегда знает наперед, какой процесс чем кончится, ибо ему известны характеры судей: этот особенно свиреп к браконьерам, тот никогда не спустит растратчикам и так далее. Характерная черта судебного хроникера - весьма низкое мнение о справедливости на этом свете, а также о полиции, сыщиках, адвокатах, свидетелях, преступниках и вообще о всех людях. 
Городская хроника, то есть то, что поставляется "поденщиками" и репортерами, - далеко не простая тема. Сюда относится все, что произошло в городе и окружающей вселенной, в том числе и все, что входит в тематику вышеперечисленных отделов, то есть собрания и торжества, полицейская хроника, происшествия и городские события, первые грибы на городском рынке и похороны видных деятелей, бури и наводнения, светская хроника и разные скандалы, собрания акционеров и членов всяческих союзов, демонстрации, манифестации и пожары, открытие памятников, интервью со знатными иностранцами, вернисажи и т. д. Работу обычно надо как-то разделить; и вот один репортер занимается преступлениями и полицейской хроникой и поддерживает тесный контакт с городской полицией, и тогда он невысокого мнения о сельской жандармерии, или, наоборот, состоит в наилучших отношениях с "нашими бравыми служаками сельскими" (и тогда весьма критически отзывается о полиции); все зависит от того, где ему охотнее дают сведения. Хороший полицейский хроникер быстр, как ветер, полицейских называет не иначе, как "наши ребята", отличается детективными наклонностями и умеет проникнуть куда угодно. 
Другая область городской хроники - это коммунальные вопросы, начиная от заседаний муниципалитета и кончая плохим состоянием общественных уборных. 
Далее, есть репортер, который занимается главным образом информацией по социальным вопросам - о собраниях рабочих и служащих, о вопросах трудоустройства, о разных организациях, союзах, объединениях, кооперативах, палатах, синдикатах, комиссиях и комитетах. 
Что касается кино, то оно находится на стыке между "Городской хроникой" и "Культурой". Как видим, у городской хроники нет точных границ, и вообще редакцию можно было бы разделить на две категории: статейщиков, которые длинными фразами пишут длинные статьи, и хроникеров, дающих в телеграфном стиле краткие заметки. 
Внешнюю орбиту редакции составляют так называемые "внештатники"; в их ведении специализированные отрасли, вроде шахмат, филателии, охоты. Это не журналисты по профессии, в редакции у них обычно нет даже своего стола, и материал они робко сдают ночному редактору. Они энтузиасты своего дела; больше всего их огорчает, если в газете появляется материал по их специальности, данный кем-то другим и потому содержащий множество "вопиющих ошибок и некомпетентных высказываний", которые "обязательно надо было исправить". 
Другой тип более или менее регулярно сотрудничающих "внештатников" это так называемые ".авторитеты". Среди них немало профессоров, министров и других видных деятелей. Они пишут передовицы в особо торжественные дни, высказываются по просьбе редакции на разные специальные темы, интересующие в данный момент общественность, или отвечают на заданные вопросы. У каждой газеты есть свои "авторитеты"; их круг определяется отчасти партийной принадлежностью газеты, отчасти тем, что "авторитет" А. не может "из научных соображений" писать в газету, где помещают статьи "авторитета" Б. Несмотря на это, мнения "авторитетов" зачастую расходятся с .так называемым курсом газеты. На счастье, в большинстве случаев этого никто не замечает. 

В гораздо более тесных отношениях с редакцией находятся так называемые корреспонденты с мест. 
Это, во-первых, случайные корреспонденты из заштатных городков, например из Горшова Тынца или из Белой под Бездезом, а во-вторых, руководители отделений и корреспондентских пунктов в крупных городах, скажем в Пльзни, и даже за границей. Такой постоянный корреспондент дает информацию на все темы: и о политике, и об экономике, и о театре, и о модах, и об убийствах. На его попечении находится, допустим, Париж с Францией, вся Вена, весь Белград. Это как бы их удельные княжества, в которых они являются суверенными властителями. Периодически они появляются в редакции, держатся по-товарищески и долго толкуют с редактором и обозревателями о политической линии газеты, ибо каждый такой "заграничник" по прошествии некоторого времени слишком привыкает к порученной ему стране и теряет, как говорится, контакт с газетой. Это возобновление контакта бывает довольно утомительным и продолжается до утра, после чего заграничный корреспондент спешно уезжает отсыпаться в свою "заграницу". 
Таковы, в общем, составные части газетной редакции. 
Надо бы сказать и об информаторах, которые сами не пишут, но приносят в редакцию разные конфиденциальные сведения - одни исходя из общественных, другие - из личных интересов; "может быть, вам подойдет", - доверительно говорят они. 
Упомянем еще об информационных агентствах и прессбюро, на материалы которых подписываются газеты. Ныне значительная часть газетного материала уже не пишется в редакции, а покупается. Есть даже агентства, которые поставляют газетам рассказы, анекдоты, отчеты об экспедициях в недра Африки и газетные утки. Иногда же материал не покупается, а просто выстригается из других газет, причем это газетное браконьерство, в отличие от обычного, проходит безнаказанно и даже вошло в обычай. 
Наконец каждую порядочную редакцию украшают своим присутствием секретарши и стенографистки. 
Своими рукоделиями и бутылочками с молоком они облагораживают суровые будни редакционной жизни. 
При них надо выражаться осторожнее, чтобы не оскорбить их слух. 
Немалое значение имеют редакционные курьеры, которых иногда еще называют "кустоды": Они представляют собой элемент постоянства в редакции. Редакторы и сотрудники меняются, а курьеры остаются; они носят пиво, кофе, вестники ЧТА и ужины нескольким поколениям редакторов, переживают режимы, политические катаклизмы и всяческие превратности судьбы своей газеты и к старости, превратившись в живую летопись, рассказывают, как ходили за пивом для самого пана Гавличка[Гавличек - Карел Гавличек-Боровский (18211856)-выдающийся чешский поэтсатирик, публицист и журналист.] и чинили перья пану Неруде[Неруда Ян (1834-1891)-крупнейший чешский писательреалист и журналист.]. А когда-нибудь, друзья мои, они будут вспоминать и нас и твердить будущим газетчикам, что в наше время газета была лучше... 

КАК ВОЗНИКАЕТ УТРЕННИЙ ВЫПУСК ГАЗЕТЫ

Если вы придете в редакцию утренней газеты часа в два дня, вы, возможно, застанете там двух-трех сотрудников. Один что-то сонно выстукивает на машинке, другой, задрав ноги на стол, читает журналы, третий просто сидит с видом крайнего отвращения ко всему. Секретарши и стенографистки прилежно вяжут свитеры и вполголоса беседуют, о чем - не могу сказать. В общем, оживления не больше, чем на глухом полустанке за два часа до прихода поезда. Около шести часов из наборной вылезает метранпаж и мрачно осведомляется, где же рукописи, - наборная, мол, простаивает. Ночной редактор отвечает, что рукописи нет ни одной, что для завтрашнего номера к нему не поступало ни передовой, ни международного обзора, ни фельетона, в общем ничего; и что должен быть парламентский отчет, одна большая речь, одно убийство на Жижкове[Жижков - район Праги.] и одно заседание какого-то комитета. Метранпаж заявляет, что, конечно, все это не успеют набрать, и о чем, собственно, думают господа редакторы и т. д. и т. п. Ночной редактор пожимает плечами и бурчит, что этак завтра газета не выйдет и что он охотно бросил бы все к чертям. 
С наступлением вечера в редакции становится оживленнее. Сотрудники один за другим врываются в редакцию, потрясая рукописями: сегодня материала, мол, несколько больше обычного, да еще кое-что надо написать. Приходит курьер с информацией ЧТА, другой курьер привозит из парламента первую половину сегодняшнего отчета. Появляются по одному рецензенты отдела культуры со статьями о вчерашней премьере или о чем-то еще. В шесть часов пятьдесят минут поступает прискорбное известие о кончине выдающегося деятеля имярек. Секретарь кидается в архив искать некролог, но некролога нет. В семь часов метранпаж передает снизу, чтобы ему больше ничего не посылали, все равно не успеют набрать. 
В семь тридцать поступают статьи от иностранного обозревателя, "экономиста", репортера по социальным вопросам, сенатского обозревателя и заведующего спортивным отделом. Все это такие сверхважные и актуальные вещи, что не напечатать их завтра было бы просто катастрофой. Ночной редактор тем временем хладнокровно жует свой ужин и предупреждает сотрудников, чтобы не пороли горячку, все равно в завтрашний номер больше ничего не войдет. В восемь вечера еще нет передовой. В восемь десять снова появляется метранпаж и язвительно вопрошает, о чем, собственно, думают господа редакторы: от отдела объявлений он получил семь столбцов материала и нечего посылать ему статьи, все равно их не успеют набрать, и так набрано уже на пять столбцов больше, чем войдет в номер. В восемь тридцать еще не получен конец парламентских прений, зато вспыхнул сильный пожар где-то на окраине города. Около девяти поступают "совершенно монопольные сенсации только для нашей газеты", и первые выпуски других газет, и начинаются лихорадочные поиски - чего в них нет и что в них есть. 
Затем редакция постепенно пустеет и затихает. К запаху сосисок примешивается запах сырых гранок и типографской краски: метранпаж принес первые сверстанные полосы. Ночной редактор говорит "уф!" и меланхолически глядит в окно на безлюдные улицы. 
И вот газета заматрицирована. Теперь, если бы даже пришло сообщение о конце света, в завтрашний номер оно не попадет. Точка. 
"Черт возьми, - думает ночной редактор, - ну и денек выдался!" 
А пока в редакции идет вся эта кутерьма, наборщики сидят у своих линотипов и усердно работают. 
Линотип - хитроумная машина: на нем печатают, как на пишущей машинке, и латунные матрички букв группируются в нужной последовательности до тех пор, пока не наберется полная строчка. Тогда в них заливается горячий свинец, и получается литая строчка набора. Эти цельные строчки перевязывают шпагатом, и гранка готова. Ее "тискают" на бумагу, получается оттиск, он же "макаронина", которая прежде всего идет к корректору. 
Корректоры сидят обычно в невероятно тесных и плохо освещенных каморках, не снимают с носа очков в. железной оправе и исповедуют крайний языковый пуризм. Кроме того, они ищут ошибки в неразборчивых оттисках и действительно находят большинство их. 
Иногда бывает, что линотипист сам заметит свою ошибку; тогда он уже не придерживается рукописи, а наобум нажимает на клавиши, чтобы только докончить строчку, которую потом при корректуре выбросят. 
Но иногда это забывают сделать, и тогда читатель видит в газете примерно следующее: 
"На вчерашнем заседании английского парламента 
хремьер схрдлу этаон смеаып ивбрижики сеах кррпу 
премьер-министр Болдуин заявил" и так далее.
Это похоже на уэльский язык, и едва ли какой читатель дочитывает такую строчку до конца. 
При каждой поправке приходится набирать и отливать целую строчку, а строчку с ошибками выкидывать, вставив вместо нее новую. Иногда бывает, что вместо строчки с ошибками правщик вынет соседнюю, правильную, и на ее место всунет исправленную. 
Тогда получается: 
"На вчерашнем заседании английского парламента 
премьер-министр Болдун заявил что через несколь 
премьер-министр Болдуин заявил, что через несколь 
главу итальянского кабинета" 
и так далее. Это типографский "ляп". В каждой редакции вам расскажут массу историй о том, какие у них бывали "ляпы". Иногда на типографию сваливают и "ляпы" редакционные, и в газете появляется поправка: "Во вчерашнем номере нашей газеты вкралась опечатка, искажающая смысл статьи", и т. д. 
Впрочем, опечатки бывают даже полезны тем, что веселят читателя; зато авторы пострадавших статей реагируют на них крайне кисло, пребывая в уверенности, что искажена и испорчена вся статья и что вообще во вселенной царят хаос, свинство и безобразие. А по существу дело обстоит не так уж плохо. Я, со своей стороны, могу сказать, чтo среди моих статей есть и такие, в которых совсем не было опечаток. Как это случилось, ума не приложу. 
Когда все статьи набраны и лежат в гранках, метранпаж приступает к верстке полос, то есть размещает гранки по страницам газеты. Иногда при этом строчки рассыпаются, и некоторые из них перепутываются. Читатели газеты получают наутро возможность поупражняться в отгадывании и ломать себе голову над тем, куда какая строчка относится. Когда сверстана целая полоса, то есть страница газеты, ее обвязывают шпагатом и отправляют в стереотип, где с нее делают оттиск на картонной массе. Этот оттиск сгибается в полудугу и отливается на металле; получаются металлические полукруглые матрицы, которые идут, наконец, "в машину", то есть монтируются на вал ротационной машины, печатающей весь тираж газеты. 
Не могу вам точно описать ротационную машину. 
Но если бы она стояла где-нибудь на берегу Замбези, туземные племена, наверное, принимали бы ее за божество и приносили бы ей жертвы, - такая это замечательная вещь. В центре ее разматывается бесконечный рулон бумаги, а с другого конца сыплются 53 уже готовые, сложенные экземпляры утренней газеты. Не хватает только кофе и булочки; это уж любезный читатель должен обеспечить себе сам. 

ПРОЧИЕ ФАКТОРЫ

Как только газета сойдет с ротационки, она становится товаром, который нужно доставить покупателю и продать. Этим занимается экспедиция - она распределяет тираж среди газетчиков и разносчиков и рассылает его по всей солнечной системе. Тем временем отдел объявлений и подписки добывает подписчиков и объявления и вообще деньги, чтобы касса могла платить гонорары, производить разные расчеты, а главное, выдавать авансы сотрудникам. 
Каждый из этих отделов с полным правом считает себя наиболее важным элементом редакционной машины. В то время как редакция почему-то полагает, что важнее всего раздобыть информацию, статьи, новости и сенсации, отдел объявлений с не меньшим основанием думает, что главное - получить для газеты побольше объявлений; а экспедиция столь же обоснованно пребывает в уверенности, что нет ничего важнее, чем доставить газету читателям. 
Читатель - следующий важный фактор газеты. Вопервых, потому что он ее покупает, во-вторых, потому что в известной мере он участвует в ее создании. 
В каждой редакции существует множество различных взглядов на то, чего хочет или не хочет "наш читатель". Наш читатель не хочет, чтобы его слишком много пичкали политикой, но хочет, чтобы его честно информировали о ней. Наш читатель - за смертную казнь для убийц, но наряду с этим он одобряет выступления против жестокого обращения с животными. Наш читатель любит умные рассуждения, но не меньше их и какое-нибудь веселое чтиво. В общем, все, что печатается в газетах, появляется там лишь потому, что "читатель этого требует". Правда, сам читатель об этом не заявляет, зато он часто письменно или устно высказывается о том, чего не хочет видеть в газете. "Уважаемая редакция, ежели в вашей газете будут еще печатать всякую чепуху о вегетарианских витаминах и о том, что у нас, мясоторговцев, хорошие доходы, то я вашу почтенную газету выписывать перестану, о чем и сообщаю с совершенным почтением. Владелец мясной лавки такой-то. P. S. Вашу почтенную газету выписываю уже восьмой год..." По каким-то глубоко психологическим причинам "наш читатель" значительно реже утруждает себя положительным откликом на выступления газеты. 
Это такая редкость, что редакция в таких случаях на следующий день заявляет: "Мы завалены сотнями откликов, выражающих горячее одобрение всех слоев нашей читательской общественности". 
Иногда бывает и так: кто-нибудь напишет в газете... ну, скажем, что он заметил померанскую славку где-то близ Брандейса, в Чехии. И вдруг ни с того ни с сего в редакцию сыплются сотни читательских писем, в которых сообщается, что померанская славка замечена также и у Пршерова, и в Милетинском округе, и в Кардашовой Ржечице, или даже у Сушице. Газета тотчас же начинает трижды в неделю писать о жизни и привычках этой птички, полагая, что читатели этого хотят. Но тут приходит одно-единственное письмо, в котором говорится, чтобы редакция бросила трепаться о померанской славке, "довольно есть других забот, лучше бы разъяснили толком новое постановление об обязательном подмесе ржаной муки. С почтением - пекарь такой-то. 
P. S. Я уже девятый год выписываю вашу газету, но если у вас еще раз напишут о померанской славке, вы потеряете всех подписчиков в нашем округе, потому что ее у нас никто в глаза не видал". 
Отсюда видно, что читатель газеты - существо непостижимое и угодить ему нелегко. Однако, несмотря на все эти неувязки, читатель будет по-прежнему выписывать свою газету, а для редакции высшим законом останется формула: "читатель этого требует". 
И все же читатель любит свою газету. Это видно хотя бы по тому, что у нас газеты по большей части называют уменьшительными названиями; и недаром же говорят "моя газета". Не говорят ведь: "я покупаю свои слойки" или "свои шнурки для ботинок";но каждый покупает "свою газету", и это свидетельствует о личных и тесных связях. Есть люди, которые не верят даже прогнозам погоды государственного метеорологического института, если не прочтут их в своей газете. Да и сотрудники редакции, типографии и администрации как-то теснее связаны со своей работой, чем служащие многих других учреждений, Это для них "наша газета", как бывает "наша деревня" или "наша семья". Переход из одной редакции в другую - это как бы пятно на совести и всегда носит немного скандальный характер, вроде развода. Редакционная атмосфера полна фамильярности, люди газеты суматошны и немного циничны, часто поверхностны и легковесны, но я думаю, что, если бы мне было суждено вновь родиться на свет, я бы снова дал совратить себя в журналистику. 

КАК ДЕЛАЕТСЯ ФИЛЬМ

Прежде чем я скажу о кино хотя бы словечко, да будет объявлено нижеследующее категорическое предупреждение: В этой книге не описана какая-либо конкретная киностудия, какой-либо конкретный киномагнат, продюсер, режиссер, сценарист или вообще деятель кино; все, что вы здесь прочтете, не относится к какой-нибудь подлинной кинокомпании, кинозвезде и вообще реальной личности, за исключением осветителей, вспомогательного персонала, статистов и другого люда, который и в кинематографии сохраняет свою абсолютную, честную реальность, как в любом другом деле. 
Автор делает это предупреждение, во-первых, потому, что несомненная реальность остальных лиц в какой-то мере нарушена различными кинотрюками и фикциями, а во-вторых, потому, что фильм фильму рознь. Например, картина за триста тысяч делается совсем иначе, чем боевик за два миллиона. Только вспомогательный персонал остается, в общем, без изменений. 
Однако запасемся терпением: еще не скоро зазвучит в ателье великая команда режиссера: "Внимание, начали!" До этого момента мы доберемся не сразу, если хотим описать фильм, как говорится, с самых азов. 
Знающие люди утверждают, будто первооснова всякого кинофильма деньги. Мол, прежде всего должен найтись охотник всадить в это дело деньги, чтобы можно было купить и разработать сценарий, заключить договоры с режиссером, актерами и оператором, арендовать ателье и так далее. Это, положим, верно, но для того чтобы найти такого охотника, надо все время долбить ему, что вот, мол, имеется замечательный художественный сценарий, который затмит все боевики сезона и даст не меньше ста процентов прибыли. И потому волей-неволей нам приходится начать со сценария, как бы ни казалось странным, что в основе такого современного и технически совершенного продукта цивилизации, как кинофильм, лежит нечто столь древнее и технически примитивное, как литературный вымысел. 

КРАТКИЕ, НО НЕОБХОДИМЫЕ ПОЯСНЕНИЯ О ЛЮДЯХ

Но прежде чем рассказать, как делается фильм, надо хотя бы приблизительно классифицировать людей, которые в большей или меньшей мере участвуют в этом деле. Вот они: 
1. Люди над фильмом, или сверх фильма, влияют на него благодаря своему служебному положению. 
Помимо цензуры, это - разные министерские комиссии, художественные советы и другие подводные камни, которые кинорежиссерам приходится миновать, прежде чем начать съемки, 
2. Люди за фильмом, - это финансирующие его дельцы, продюссеры, президенты кинокомпаний, директора картин, коммерческие директора, еще какие-то директора, их заместители и вообще все так называемые киномагнаты. 
3. Люди около фильма - хотя и не находятся на службе у кинокомпаний, но слывут превосходными знатоками кино и как-то живут этим. Их можно видеть в компании продюссеров и режиссеров, они поддерживают контакт с прессой, актерами и авторами, делают прогнозы о том, какие именно сюжеты следует сейчас снимать, чтобы фильм имел сногсшибательный успех, отыскивают сюжеты, а иногда даже сами создают чтото полезное, например, пишут сценарии; при этом они всячески стараются показать, что делают это из чистой любви к искусству. 
4. Люди фильма - это те, кто действительно делает кинофильм: сценаристы, режиссеры, операторы, актеры и прочие, вплоть до вспомогательного персонала. О них мы еще поговорим. 
5. Наконец есть еще люди вне кинематографии; к ним обычно принадлежит и автор экранизируемого произведения. 

ПОГОНЯ ЗА СЮЖЕТОМ

Киносюжет своеобразен тем, что за ним всегда бывает страшная гонка. Сюжет этот никогда не рождается, скажем, в такой обстановке: сидя у камина, один собеседник говорит другому: - Знаете что? Если вам когда-нибудь придет в голову хороший сюжет для фильма, напишите, и мы потолкуем об этом. 
Это не соответствовало бы специфике кино. Специфика кино повелевает гоняться за киносюжетом сломя голову. Сюжет нужен завтра. Он нужен сию минуту! И нужен в совершенно диком, так сказать первозданном, состоянии. Если бы сюжет сам, как ягненочек, явился в ателье и сказал: - Вот он - я! 
Его бы, наверное, изгнали с бранью и криками: 
- Чего вам тут надо?! 
Ибо правила игры требуют, чтобы сюжет был изловлен, живым или мертвым, в заповедниках внефильмового мира. Его надо с победными кликами притащить в ателье, как охотничью добычу. Сюжеты надо подстерегать. Их надо открывать, как Колумб Америку. За ними снаряжаются экспедиции в непроходимые дебри литературы, театрами даже действительности. Чтобы сюжет стал подходящим для кино, он должен, как правило, отвечать следующим требованиям: 
а) по возможности уже иметь успех в виде книги или пьесы. 
Чем больше успех, тем желательнее такой сюжет для кино; 
б) по возможности содержать в себе нечто оригинальное и новое, о чем еще не было фильма, например, влюбленного трубочиста или водолаза; 
в) наряду с этим по возможности быть как можно более похожим на фильмы, которые в последнее время давали хорошие сборы; 
г) совершенно обязательно в нем должны быть ведущие роли для актрисы А. и актера Б.; 
д) актриса А. должна по возможности играть роль "шаловливого бесенка", в точности такую, как она уже сыграла в нашумевшей кинокомедии "У Нанинки есть жених". А роль актера Б. должна иметь по возможности минимум разговорного текста, так как актер Б. вообще разговаривать не умеет. Впрочем, все это может исправить штатный сценарист; 
е) по возможности должна быть какая-нибудь фабула, которую потом сценарист перекроит до неузнаваемости или заменит другой; 
ж) действие должно происходить в каком-нибудь необычном и живописном месте, причем сценаристу предоставляется право вставить туда роскошный салон, феерическую спальню, бальный зал и другие киноприманки, о которых говорится, что "зритель этого требует"; 
з) должен быть заманчивый заголовок; 
и) должно быть "что-то", о чем говорилось бы с выразительным прищелкиванием пальцами: "В этой картине что-то есть" и "Это типичное то"; 
к) должна быть "высокопрогрессивная" или "высокохудожественная" тенденция, но при этом - не правда ли? - "следует считаться со вкусами и пожеланиями широкой публики"; 
л) сюжет должен быть, как говорят, "киногеничным". Это качество возникает в сюжете сразу же после того, как кто-нибудь из видных киношников, по внезапному наитию, объявит, что "из этого сюжета можно сделать грандиозный фильм". 
Если прибавить сюда еще целый ряд таинственных пунктов от "м" до "я", то станет ясно, что далеко не каждый сюжет становится киносценарием. Настоящий полноценный киносценарий немыслимо создать нормальным творческим путем. Он возникает только в результате загадочного совпадения обстоятельств, которое просто невозможно предусмотреть или искусственно воспроизвести. 

ЧЕТЫРЕ КИНОСЮЖЕТА

Наверное, вы видели в кино охоту на тигров или тюленей. Если бы создали сценарий об охоте за киносюжетом, он, вероятно, выглядел бы так (все авторские права, в частности право на экранизацию, заявлены и охраняются законом): 
1. "Крупная ставка", Бедная заснеженная мансарда. Писатель Ян Дуган нянчит малолетнего сына. 

Эта идиллия нарушена резким стуком в дверь. 
- Войдите! - говорит писатель, хватаясь за сердце. 
Входит почтальон. (Артист Пиштек.) 
- Господин Дуган?- осведомляется он добродушно.- Вам телеграмма. Может быть, наконец, получите какие-нибудь деньги. 
Писатель грустно усмехается (крупный план) и нетвердою рукою вскрывает телеграмму. Читает. На экране текст: 
предлагаем сто миллионов за право экранизации вашего романа крупная ставка тчк немедленно телеграфируйте тчк альфафильм 
Ошалевший от счастья писатель Ян Дуган теряет сознание. За окном пение птиц, весна. Опомнившись, Дуган торопливо строчит ответ: 
согласен тчк ян дуган тчк 
Затем он подходит к колыбельке своего сына и говорит с чувством: 
- Шесть лет назад я кровью своего сердца написал "Крупную ставку" роман о всепобеждающей любви. Мир тогда не понял меня, сыночек, и только сейчас меня открыли. Передо мной слава, яркая жизнь. Кино! Какое это чудо, двадцатого, века! Наконец-то я куплю тебе соску, а Марушке зимнее пальто на вате. 
Снова стук. В каморку входит Киношник, - один из "людей около фильма". 
- Я привел к вам директора Альфафильма подписать договор на вашу "Крупную ставку". Потрясающий сюжет! Моя лучшая находка за двадцать лет работы в кино. Крупная ставка, ипподром, кровные скакуны - великолепный антураж для фильма! 
- Скакуны? - заикается удивленный автор. - Какие скакуны?, - Ну, которые на бегах. Ведь ваша "Крупная ставка" - это ставка в тотализаторе, а? Действие происходит на бегах, не правда ли?, - Ничего подобного... бормочет Ян Дуган. Крупная ставка - это любящее сердце, понимаете? О бегах там нет ни слова... 
Директор Альфафильма обращает вопрошающий взгляд на Киношника. 
- Значит, это не о лошадях? - удивляется тот. Смотрите-ка, а я и не заметил. Но это неважно. Наш сценарист вставит все, что нужно: бега, тренировку, интриги, тотализатор и прочее. Это мы все устроим. Знаете что? Ваш герой поставит все деньги на аутсайдера... 
- Но мой герой бедняк, у него совсем нет денег, - защищается автор. 
- Все равно. В киноварианте у него должны быть деньги. Зритель хочет видеть роскошную холостяцкую квартиру. Мы не пожалеем денег на постановку. Ни о чем не беспокойтесь, это уж наше дело. В остальном мы, разумеется, будем строго придерживаться вашего сюжета. 
(Затемнение.) Из затемнения появляется сценарист с либретто в руках. 
- Превосходный сюжет! - говорит он Яну Дугану. - Но надо его как следует кинематографически разработать. Иначе публика не поймет, что это за "Великий вопрос", правда? 
- Какой вопрос? - осмеливается спросить автор. 
- Ну, ведь фильм называется "Великий вопрос". Разве нет? - удивленно поднимает брови сценарист. 
- Не вопрос, а ставка. Ставка! - стыдливо поправляет автор. 
- Ах, вот оно что, - удивляется сценарист. - А я прочел "вопрос"... Но это неважно. Я вам под этот заголовок сделал потрясающий новый сюжет. Будете довольны, сударь. Дело обстоит так. Владелец скаковых конюшен терзается вопросом: верна ли ему жена. Вот он, великий вопрос! Потом он узнает, что на крупнейших бегах она ставит на его лошадей... и выигрывает огромные деньги, а с ними и счастье. Понятно? Вот это сюжетик, а?, Теперь он принял киногеничныи вид! 
(Затемнение.) 
Из диафрагмы появляется кинорежиссер со сценарием в руке. 

- Наш сценарист - осел! - недовольно объявляет он. - Во всем фильме нет ни одной порядочной любовной сцены. Пришлось мне все переделать. Она должна бежать с Фредом... 
- С каким Фредом? - робко осведомляется Дуган. 
- С тем, которого я туда вставил... Должен же там быть любовник, если фильм называется "Великая любовь". А? 
- "Крупная ставка[1 Игра слов - в чешском языке слова "ставка", "вопрос" и "любовь" - sazka, otdzka, ISska - созвучны/ (Прим. перев.) ]", поправляет автор. 
Кинорежиссер бросает взгляд на обложку либретто. 
- "Крупная ставка"? Гм... А здесь похоже на "Великую любовь"'. Слушайте-ка, "Великая любовь"- это лучше. Публика просто кинется на этот фильм. 
(Затемнение.) 
Из затемнения появляется автор Ян Дуган, сидящий в роскошном кабинете. На коленях у него упитанный белокурый ребенок, в зубах сигара. 
- Видишь, сыночек, - бормочет он удовлетворенно, - наконец-то поэтическое произведение твоего отца получило заслуженное признание. 
2. "В разгар лета". Скромная старушечья комнатка, наполненная девичьими сувенирами. Престарелая романистка Мария Покорная-Подгорская, почти не сходя с кресла, в котором сиживал еще ее покойный батюшка, смиренно дожидается кончины от старости. Энергичный звонок. Старая верная служанка Магдалена испуганно докладывает: "Там какой-то господин, барышня!" 
- Проси, - вздыхает писательница и высохшей рукой поправляет убранные на старинный лад седые волосы. 
Упругой походкой входит Киношник с портфелем в руке. Низко кланяется. 
- Разрешите поздравить вас, милостивая сударыня. Наша первоклассная кинокомпания Бетафильм намерена приобрести право экранизации вашего замечательного романа "В разгар лета". 
- "В разгар лета"? - шепчет мадемуазель Покорная-Подгорская. - Я написала его... о боже, уже пятьдесят лет назад. Безвозвратно ушли те годы! 
"В разгар лета"!.. - В глазах престарелой романистки блестят слезы. (Крупный план.) - Знаете ли вы, что это была сказка моей юности? Я проводила каникулы близ деревни Н., на старенькой мельнице в лесу... До сих пор мне слышится стук мельничного колеса, шелест леса и журчанье потока... 
- Великолепный звуковой эффект, - соглашается Киношник. 
Писательница продолжает, слегка смутившись: 
- Стройный молодой лесовод из имения графа М. частенько встречался мне, когда я ходила собирать цветы. Не подумайте, что он отважился заговорить со мной, о нет, тогда люди еще не были такие... Но моя творческая фантазия создала на этой основе повесть любви горожанки Ярмилы и молодого охотника. "В разгар лета"! Да, да! Мне хотелось, чтобы эта целомудренная история была проникнута дыханием лесных полян... 
- Вот именно! - с восторгом подхватывает Киношник. - У нас как раз пустует график натурных съемок на июль. А публике, сударыня, сегодняшней публике, уже надоели нынешние напряженные сюжеты. Она хочет романтики, хочет поэзии, хочет возврата к природе. Видели вы наш фильм "Сказка весны"? 
- Я никогда не бывала в кино, - сознается старая дама. 
- Грандиозный успех! Зрители хотят видеть любовь. "Не приставайте к нам с проблемами, - говорят они, - в кино мы хотим отдохнуть". В "Сказке весны" у нас тоже фигурирует девушка из города. Ее зовут Маринка, и она живет у дяди - старенького сельского священника. За ней ухаживает молодой учитель и играет ей на скрипке. Там есть замечательное место, когда Маринка купается и кто-то крадет ее платье. Дядя вынужден послать ей свою сутану, чтобы Маринка могла вернуться домой. Сплошной хохот. В вашем фильме тоже должна быть хоть одна сцена, где Ярмила купается в лесной заводи. Это будет роскошный кадр! 
- Это обязательно? - потупя глаза, спрашивает романистка. - Мы в наше время не купались в заводях, сударь. Мы были не такие... 
- Ну, что-нибудь там должно быть во вкусе широкой публики, - тоном знатока заявляет Киношник. - Например, Ярмила кормит на мельнице цыплят и ласкает поросенка, взяв его к себе на колени. Такие кадры всегда имеют успех. А этот ее охотник будет трубить в рог и петь у нее под окном. Все это придаст фильму подлинную поэзию лета и природы. "В разгар лета" отличное название! Вы себе не представляете, сударыня, что мы с этим сюжетом сделаем! 
(Диафрагма.) 
Престарелая писательница Покорная-Подгорская радостно оживилась. Перебирая свои старые письма и засушенные цветы, она беседует с верной Магдаленой. 
- Уже сентябрь, - говорит она. - Скоро выйдет на экран мой фильм "В разгар лета". Ты только подумай, добрая Магдалена, я вновь увижу свою молодость, старую неумолчную мельницу близ селенья Н., узенький мостик, по которому я ходила с охапками цветов. Очень интересно, каков будет в фильме этот молодой охотник... боюсь, Магдалена, как бы он в своих чувствах не зашел слишком далеко... Ах, Магдалена, как это замечательно - увидеть наяву свои самые сладкие грезы! 
(Диафрагма.) (Крупным планом.) Высохшая рука престарелой романистки отрывает на настенном календаре листок "30 ноября". 
(Диафрагма.) (Крупным планом.) На календаре дата "27 января". 
Под календарем сидят Покорная-Подгорская и Киношник. Последний с сожалением пожимает плечами. 
- Ну да, нам пришлось немного передвинуть график. В июле не нашлось свободного режиссера, в августе оператор был занят на других съемках, в сентябре не было нужных актеров. Но на той неделе, сударыня, мы обязательно приступим к натурным съемкам. 
- Но ведь уже зима, -робко возражает писательница. - Не цветут лужайки, застыл поток... 
- Да, и потому нам пришлось немножко переделать сценарий. Фильм теперь называется "В горах - вот где потеха!" - и действие его будет происходить в роскошном горном отеле и на лыжных прогулках. Публика, знаете ли, любит светскую жизнь. Вашу мисс Дэзи... эту вашу городскую девушку мы сделаем дочерью американского миллионера, а охотника преобразим в инструктора лыжного спорта. Там будет отменная сцена - как он ночью, крадучись, ретируется из ее спальни. Вот тогда получится "типичное то". Вы будете в восторге, сударыня, от того, как мы творчески реализовали ваш превосходный поэтический сюжет. 
(Титр "Покойной ночи!") 
3. "Ступени старого замка". Карловы Вары. Маститый писатель Ян Кораб прохаживается вдоль колоннады и выпивает третью кружку воды, ибо в результате своего натуралистического метода он нажил болезнь печени. Над колоннадой появляется самолет и, сделав крутой вираж, сбрасывает двух парашютистов. 
- Достопочтенный мэтр! - кричит один из них, даже не успев приземлиться. - Разрешите представить вам директора компании Гаммафильм. У пас есть для вас замечательное предложение. 
Второй парашютист ухмыляется, показав сорок шесть золотых зубов, и протягивает писателю громадную ладонь. 
- Какое предложение? - осведомляется Кораб. 
- Блестящее! Насчет сценария. Что, если бы к завтрашнему дню вы написали нам сценарий под названием "Ступени старого замка"! 
- Гм... А почему именно "Ступени старого замка"? ["Ступени старого замка" - название старинной улички в районе Града - пражского Кремля, откуда открывается вид на Прагу.] 

- В этом для нас вся суть. Представьте себе панораму Праги, малостранские черепичные крыши, пусть даже с трубочистом или котом... и у вас сразу возникает сюжет. Например, что-нибудь из жизни классика Махи...[ Маха Карел Гинек (1810-1836)-крупный чешский поэтромантик.] или любовная идиллия эпохи революционного сорок восьмого года. Грандиозно, а? Такой материал таит в себе безграничные возможности! 
- Не знаю, - ворчит маститый писатель. - У меня есть другой киносюжет. Что вы скажете, если поставить фильм из жизни сборщиков хмеля! 
- Блестящая идея!-восклицает первый визитер.- Такого сюжета в кино еще не было. Что скажете, господин директор? 
- Э-э-гм... - говорит магнат. - Разумеется. Конечно. Только он должен называться "Ступени старого замка". 
- Ничего не выйдет, - возражает писатель. - На Ступенях старого замка не растет хмель. 
- Пустяки! - жизнерадостно возражает первый посетитель. - Можно сделать так: сборщики хмеля едут посмотреть Прагу. Там к одной из сборщиц подходит поэт Маха... или молодой астроном Штефаник[...молодой астроном Штефаник... - Чапек имеет в виду Милана Растислава Штефаника (1880-1919), министра обороны в первом чехословацком правительстве, созданном в 1918 году; по образованию Штефаник был астрономом.] и она поет песенку о Праге. А! Замечательно! Поздравляю вас, уважаемый мэтр! 
- Подождите, - возражает мэтр, - я имел ввиду другое. Это должна быть драма безумной любви. Сборщик хмеля задушит свою возлюбленную... 
- Ага! Чрезвычайно эффектно! А не может ли он задушить ее на Ступенях старого замка? А внизу виднеется, знаете, панорама Праги - черепичные крыши... 
- Нет, не может. Он задушит ее в зарослях хмеля и потом ночью убежит... 
- ...На Ступени старого замка! Превосходно! 
- Слушайте, что вам так дались эти ступени?, - В них все дело. Замечательное название. Вы не представляете, как оно будет притягивать зрителя. 
- Но мой фильм должен называться "Хмель". 
- Извините меня, уважаемый мэтр, - это нам не подходит. Нам нужно снимать фильм "Ступени старого замка". 
- Но почему? 
- Видите ли, какая неприятная история. В прошлом году режиссер Кудлих сказал нам, что у него есть замечательный сюжет для фильма с таким названием. У него, мол, уже и сценарий готов. Мы немедленно разрекламировали его как наш очередной боевик. Тем временем подлый Кудлих удрал в Голливуд вместе со своим сюжетом. А у нас этот фильм уже запродан авансом в пятьсот кинотеатров. Пятьсот договоров на фильм "Ступени старого замка", вот в чем дело! Величайший боевик сезона! На той неделе должны начаться съемки. Вот мы и решили, что это было бы очень подходящее предложение для вас. 
(Диафрагма.) Из затемнения - плакат с надписью: 
"СТУПЕНИ СТАРОГО ЗАМКА" 
Боевик по сценарию Яна Кораба. 
Музыка Фреда Мартен. 
(Затемнение.) 
4. "Потерпевшие крушение". Писатель Иржи Дубен, пошатываясь, входит за кулисы. Он ошеломлен овациями зрителей, смотревших сейчас премьеру его социальной драмы "Потерпевшие крушение". Да, эта вещь хватает зрителей за душу! 
- Позвольте, позвольте! - слышится чей-то зычный голос, и за кулисы проникают двое людей. 
- Разрешите представить вам директора компании Дельтафильм! - Четыре руки потрясают правую и левую руки Дубена. - Замечательно, грандиозно! Ваша пьеса должна быть экранизирована! 

- Она просто создана для кино! 
- Какая острота социальных конфликтов! 
- Какая глубокая правда жизни! 
- Какой воинствующий гуманизм! 
- Здесь нельзя менять ни одного слова! Настоящая библия! 
- Кино понесет ее в самые глухие уголки страны! 
- Что страны - во все концы света! 
- По всей вселенной! Ручаюсь за это! Господин автор, вы не должны заключать соглашения ни с кем, кроме Дельтафильма. 
- Мы создадим эпохальный фильм. 
- Договор можно подписать хоть сейчас! 
(Проходит месяц.) 
Сценарист. Я не изменил ни слова. Но, с учетом специфики кино, нам пришлось... 
гм... кое-что добавить. 
Автор. Добавить? 
Сце н а р и с т. Д-да... Чтобы действие не происходило при одной и той же декорации. Одна сцена, например, разыграется на озере... 
Автор. На озере? 
Сценарист. Да, на озере. Чрезвычайно благодарная натура. А другая сцена будет на рельсах, по которым мчится экспресс... 
Автор. Экспресс? А зачем? 
Сценарист. Чтобы было больше движения, динамики. И еще одна сцена будет на балконе замка... 
Автор. Какого замка? Там нет никакого замка! 
Сценарист. Замок необходим. Такие кадры - ракурс снизу - чрезвычайно эффектны. В остальном же мы не изменим ни одного слова. 
(Проходит неделя.) 
Режиссер. Ансамбль для вашего фильма мы подобрали превосходный. Главную роль революционера будет играть Гарри Подразил. 
Автор. Гарри Подразил? Этот любовник? А не слишком ли он молод для такой роли? 
Режиссер. Это верно, но публика его любит. Роль мы для него немного подправим. 
Автор. А кто будет играть его чахоточную дочь? 
Режиссер. Она не будет его дочерью. Она будет его любовницей и дочерью фабриканта. 
Автор, Зачем?. 
Режиссер. В социальном фильме так надо. Чтобы показать контрасты между нищетой и роскошью. Публике нравится видеть на экране жизнь богачей. Да, так вот эту дочь будет играть... (Шепчет имя.) Здорово, а? Разумеется, ее роль надо сделать главной. Она будет водить гоночное авто и ездить верхом... Надо будет для нее написать несколько добавочных сцен. В остальном же в вашей пьесе не будет изменено ни слова. 
(Проходит две недели.) 
Режиссер. Мне доверительно сообщили, что цензура не пропустит некоторые слишком тенденциозные диалоги. Надо будет их смягчить. 
Автор. Но ведь в театре... 
Режиссер. К сожалению, в кино цензура строже. А одно лицо из министерства торговли высказало мнение, что конец уж очень трагичен. Нам намекнули, что этому герою-революционеру следовало бы в конце концов жениться на дочери фабриканта и чтобы их уста слились в долгом поцелуе. 
Автор. Но это противоречит всему духу моей пьесы! 
Режиссер. М-да... но нам нужно считаться с этими людьми. В остальном же в вашей пьесе не будет изменено ни слова. 
(Проходит неделя.) 

Настойчивый господин. С вашего позволенья, господин Дубен... Я, видите ли, представляю финансистов, которые связаны с Дельтафильмом, поэтому я позволил себе обратиться к вам. Нам всем важен не только финансовый успех вашего фильма, но также и его моральные... и художественные достоинства, не правда ли? Главное, это художественные достоинства. Поэтому мы решили предложить вам... в интересах вашего фильма... чтобы вы учли, что его художественный эффект может быть... до некоторой степени снижен... революционной тенденцией... Не так ли? Мы думаем, что было бы лучше, если бы ваш герой... был не пролетарием... а, например... гениальным изобретателем. Очень просто: гениальный изобретатель, и все. Он мог бы спасти эту фабрику... снова развернуть производство... и в конце концов было бы видно, как счастливы рабочие, что фабрика снова работает и процветает. В остальном в вашей талантливой пьесе не было бы изменено ни слова... Мы лишь из чисто художественных соображений... 
(Проходит месяц.) 
Режиссер (у телефона). Да, знаю, это превосходная сцена, но слишком длинная. У нас герой скажет только две фразы, но они будут сильными, выразительными. Ручаюсь вам, этого достаточно. В этих двух фразах будет все, вся эта социальная направленность и всякое такое... Да, да, скоро выпускаем на экран. Вы будете довольны, вот увидите. Ведь в остальном в вашей пьесе не изменено ни слова... 
(Проходит месяц.) 
Режиссер (у телефона). Да, да, да. Уже заканчиваем монтаж. Что? Те две фразы? К сожалению, их при монтаже пришлось выпустить, они тормозили нарастание действия. Но это совсем незаметно, вот увидите! Вы и не узнаете своей пьесы, так она теперь эффектна! 
(Затемнение.) 

ОТ СЮЖЕТА К СЦЕНАРИЮ

Как видно из предыдущего изложения, путь от сюжета к готовому фильму долог и тернист. Вначале существует только литературный сюжет, чаще всего в виде книги или пьесы. Для того чтобы этот сюжет мог проскользнуть в мир фильма, он должен сжаться до нескольких страниц текста, именуемых либретто. 
Либретто - это краткое изложение, в котором опущено все второстепенное... и все основное тоже. Его также называют "сюжетный скелет", видимо для того, чтобы отразить обычное смертоубийственное обращение с сюжетом; живое слово попадает в фильм только в посмертной и, так сказать, препарированной форме "сюжетного скелета". Этот старательно вываренный и высушенный остов поступает в дальнейшую обработку, в результате которой получается литературный сценарий. 
Литературный сценарий возникает прямо противоположным путем: образцово препарированный скелет сюжета снова начинает обрастать мясом подробностей, эпизодов, диалогов и других деталей, которые должны создать впечатление развернутого действия. Но это мясо уже особое, кинематографическое: литературный сюжет излагается так называемыми средствами кино. 
Например, герой, перешедший из книги на экран, уже не может просто вспоминать свою возлюбленную; он должен "трясущимися руками закурить папиросу, быстро встать и подойти к окну" или что-нибудь в этом роде. В равной степени для кино не годится голое утверждение, что сердце героини разбито; вместо этого она должна "медленно брести осенним парком, где деревья роняют листья то на одинокую аллею, то на статую Амура". Персонажи кино не имеют права чтонибудь просто подумать, - они должны произносить все вслух с условием, что это будет не очень длинно. 
Они могут куда-нибудь шагать или "украдкой смахивать набежавшую слезу", могут даже писать письмо, но это должно делаться с рекордной быстротой, чиркчирк - и готово. Для кино существует лишь то, что можно видеть или слышать. Выражаясь научно, сценарий есть перевод образов на язык действия; говоря практически, сценарий есть насилие над сюжетом с целью превратить его в нечто такое, на что зрители могут, ни о чем не думая, смотреть в течение двух часов. В сценарии должно быть особенно предусмотрено, чтобы декорации менялись достаточно часто, ибо зритель все время хочет новизны, - но опять-таки не слишком часто, ибо каждому, известно, что декорации обходятся в копеечку, а на натурные съемки уходит пропасть времени. Вот почему сценарий можно также назвать такой обработкой сюжета, когда все направлено к тому, чтобы съемки заняли не более двух недель и обошлись не дороже той суммы, которую кто-то согласился выбросить на данный фильм. 
Только из литературного сценария возникает следующая стадия, то есть уже настоящий киносценарий. 
Его получают путем тщательной разбивки литературного сценария на отдельные маленькие кусочки-кадры, и процесс этот называется раскадровкой. Чем больше кусочков, тем лучше считается сценарий разработанным. Например в литературном сценарии сказано: 
"На придворном балу принцесса Амалия заметила молодого гвардейца и почувствовала к нему симпатию. 
Она роняет платок, молодой гвардеец подбегает и поднимает его, за что вознагражден разрешением поцеловать ручку принцессы". 
В киносценарии эта сцена выглядит примерно так: 
Сцена 17 ПРИДВОРНЫЙ БАЛ 164. Бальный зал в королевском дворце. 
Танцующие пары. (Общий план.) 165. Аппарат приближается, проезжает вдоль рядов танцующих. 
166. Оркестр, играющий на эстраде. (Панорама.) Музыка. 
167. Толстый флейтист. (Средний план.) 168. Два генерала наблюдают за танцующими. 
169. Один из генералов вытирает лоб носовым платком. (Крупный план.) Жарища, а? 
170. Другой генерал вытирает лысину. 
171. Первый генерал глядит на ноги танцующих. 
172. Хорошенькие женские ножки в танце. 
173. Первый генерал подмигивает. 
174. Второй генерал предостерегает. 
175. Объектив поднимается от ножек к лицу принцессы Амалии. 
176. Лицо принцессы Амалии, которая явно не слушает, что ей говорит кавалер. 
Глазами она обводит зал. 
(Средний план.) 
177. Аппарат двигается панорамой - стоящие придворные и дипломаты, оба генерала и офицеры - и останавливается на молодом гвардейском офицере. 
178. Лицо молодого гвардейца с восхищенным взглядом. 
(Крупный план.) 
179. Глаза принцессы Амалии. 
(Крупный план.) 
180. Принцесса Амалия останавливается в танце. 
181. Рука принцессы роняет кружевной платочек, (Крупный план.) 
182. Платочек лежит на паркете. (Крупный план,) 
183. Молодой гвардеец подбегает и наклоняется. 
184. Рука, бережно поднимающая платочек. (Крупный план.) 
М-да... 
Черт побери, вот это ножки! 
Ш-ш! Это ее высочество. 
Ах! 
Ах! 
Благодарю вас! 
185. Гвардеец с поклоном подает принцессе платочек. 
186. Принцесса улыбается. 
187. Берет платочек. Их руки соприкоснулись. (Крупный план.) 
188. Лицо очарованного гвардейца. 
189. Лицо принцессы. 
190. Принцесса подает гвардейцу руку. 
191. Гвардеец низко склоняется и подносит ее руку к своим губам. 
192. Губы гвардейца над рукой принцессы. (Крупный план.) 
И так далее. В общем, в хорошем сценарии действие должно быть нашинковано примерно на восемьсот кадров, причем сценаристу приходится ломать себе голову над тем, чтобы кадры не повторялись, чтобы крупный план чередовался с общим, чтобы были верхний и нижний ракурсы, наплыв, панорама и съемка с крана. А иногда сценарист из кожи лезет вон, чтобы изобрести какой-нибудь небывалый ракурс, например вид через игольное ушко или съемка аппаратом, свободно падающим с самолета. Таковы потуги честолюбия. 
Только после всех этих манипуляций первоначальный сюжет окончательно "фильмофицирован" и поступает в руки режиссера. Теперь уже его забота срочно переделать действие, диалоги, декорации, эпизоды, а главное - конец, который, по его мнению, - "типичное не то". Интересно, что последняя сцена всегда бывает "типичное не то": даже конец света окажется, наверное "страшно неудачным", никуда не будет годиться и придется его несколько раз переделывать... 
Но вот, наконец, неотвратимо близится начало съемок. Уже подобраны артисты и нанято на две недели ателье. Уже составлен график съемочных и подготовительных дней, когда строят декорации. Тут уж никак нельзя переделывать сюжет... если, разумеется, не считать переделок, необходимость которых выявилась в ходе съемок. "Это надо было сделать не так", говорится в подобных случаях. Или: "Вот тут чего-то не хватает". И начинаются лихорадочные доделки, в которых участвуют режиссер, директор, актеры и любой, кто окажется в данный момент в буфете киностудии. В окончательном виде фильм состоит главным образом из таких доделок. 

СТРОИМ

Чтобы осознать величественный смысл слова "строим", вы должны учесть, что в наши дни почти весь фильм снимается в ателье. Ведь не так-то легко тащить бог весть куда юпитеры, кабели, звуковую аппаратуру и весь многочисленный персонал от режиссера, оператора, актеров и сценариуса до всяческой вспомогательной рабочей силы, которая переносит съемочные аппараты, бегает за сосисками или включает юпитеры. Кроме того, с живой природой трудно иметь дело: только, например, режиссер скажет: "Начали!"как солнце закроется облачком, и приходится повторять сначала. Или, например, снимается сцена, в которой Ян Козина[Як Козина - руководитель крестьянского восстания в 1693 году в Чехии.] пашет родную ниву, как вдруг слышится громкий гул пропеллеров - рейсовый самолет торопится в Пльзень. Приходится выжидать, пока он пролетит, но едва режиссер снова скажет: "Начали!" - как на соседнем цементном заводе раздается гудок на обед. В общем, с настоящей природой при съемках одни неприятности, дешевле и скорее построить в ателье лес с домиком лесничего, мельницу с рекою, старинную улочку у пражского Града, завод в Хухле, оживленную улицу, морской бой, вокзал с паровозами, цветущую лужайку с бабочками и белыми облачками, крыши с трубочистами и вообще все, что придет в голову,. Все без исключения можно лучше и надежней соорудить в ателье. Если мы при этом вспомним, что в сносном фильме должно быть двадцать - тридцать различных мест действий, и подсчитаем, сколько времени понадобится для того, чтобы изготовить отдельные декорации для каждого, то мы будем более или менее подготовлены к внушительному зрелищу, которое представляет собой киноателье в дни перед съемкой. 
Вообразите громадное строение, похожее на ангар для крупного дирижабля. Под потолком вдоль всех четырех стен тянется осветительная галерея, на которой стоят батареи юпитеров. С потолка свисают какието канаты, цепи, кабели. Внизу возятся человек пятьдесят - все они одновременно строгают, стучат молотками, привертывают шурупы, малюют на полотне, штукатурят и так далее. Тем временем из декорационных и столярных мастерских, со складов реквизита подвозят готовые стены, колонны, фасады домов, лестницы, решетки, деревья и другие детали, из которых состоит наш материальный мир. Все это здесь, на месте, устанавливается, подвешивается, монтируется, закрепляется, подгоняется, приставляется, подкрашивается словом, соединяется в единое целое. 
Не успеете вы оглянуться, как в одном углу ателье возникает деревенское кладбище, с травою и крестами, около него, допустим, малостранский дворик с галереей, за ним часть улицы (даже с мостовой), потом угол великолепного кабинета с письменным столом и телефоном, а за стеной кабинета вы видите разрез больничной палаты с простой железной койкой. 
Еще подальше - окно с кружевной занавеской, видимо девичья комнатка, за ней балюстрада старинного замка и мансарда (видимо, жилище поэта), лестница в мансарду, часть набережной с фонарем на переднем и с пражским Градом на заднем плане, и вплотную к ней маленькая уютная комнатка. В кинопостановочной архитектуре главное - втиснуть в ателье как можно больше декораций, предусмотренных сценарием. Трудно себе представить, какой лабиринт комнат, улиц, дворов, коридоров, альковов, лестниц и балконов умещается в киноателье при должном усердии постановщиков и скудных ассигнованиях на фильм. 
Разумеется, при постановке так называемого "грандиозного фильма", "боевика", часто не жалеют ни времени, ни пространства; в таком фильме должна быть минимум одна массовая сцена, которая занимает подчас площадь в сто квадратных метров, а "интерьеры" имеют иногда целых три стены. Но это только в "грандиозных" постановочных фильмах. При съемках же среднего заурядного фильма весь ангар полон больших и маленьких театральных сцен, уголков и задних проекций, и режиссер с актерами, оператор с ассистентами, сценариус с экземпляром сценария, осветители с юпитерами, звуковики с микрофоном и кабелями, рабочие в сапогах и спецовках и разный глазеющий Люд переходят с одного места на другое, снимая там и здесь по эпизоду. 
Правда, некоторые особенно большие декорации возводятся под открытом небом на территории кинофабрики. Например, средневековый город, деревенский двор с амбаром и хлевом, сельская площадь или поле битгёы не поместились бы в ателье. И вот рядом с ателье вырастает целый поддельный город из досок, жердей и гипса - разумеется, только фасады, подпертые сзади стойками и досками; проводят из ателье кабели и, понося на чем свет стоит ненадежное солнце, снимают на вольном воздухе при искусственном освещении. Когда съемки закончены, средневековый город так и остается рядом с сельской усадьбой, ибо нерентабельно возиться с его разборкой. Декорации разваливаются сами собой, напоминая город после бомбежки. Вообще территория кинофабрики всегда завалена всяческим хламом - досками, ненужными декорациями, гипсовыми архитектурными деталями, поломанным реквизитом и т. д. Когда смотришь на эти кучи хлама, невольно думаешь, что там, наверное, похоронены и угасшие кинозвезды... 

СНИМАЕМ

- Ну, начнем снимать! - произносит режиссер в белом халате. 
- А это что такое? - осведомляется элегантный мужчина, загримированный в коричнево-красных тонах и похожий поэтому на вареную сосиску. 
- Это ваш кабинет. Будем снимать в нем кадр третий и сорок первый. 
- Какой раньше? 
- Все равно, хотя бы третий. Вы будете сидеть за письменным столом, в дверь постучат, и вы скажете: "Войдите". Вот и все. Давайте попробуем. 
Загримированный садится за письменный стол. 
- А что мне пока делать? 
- Можете писать. 
- На чем? Бумаги нет. 
Режиссер всплескивает руками. 
- Ну на что это похоже?! Почему у пана Валноги нет бумаги? Господа, если я говорю письменный стол, значит, на нем должна быть бумага, неужели непонятно? Пан Войтишек, видели вы когда-нибудь письменный стол? Видели? А была на нем бумага? Не была? Гм... Так положите туда какую-нибудь бумагу, чтобы можно было репетировать. Итак, тихо, господа, начинаем. 
В ателье раздается стук молотков. Режиссер приходит в ярость. 
- Что еще там? Если я сказал тихо, должно быть тихо. Кто стучит? 
- Надо докончить декорации, - объясняет голос. 
- Так пусть стучат тихо! - рявкает режиссер. - Здесь репетиция. Итак, внимание! - Он ударяет в ладоши. - Пан Моленда стучит в дверь, пан Валнога поднимает голову и говорит: "Войдите". Где Моленда? 
- Здесь! - слышится из угла, где другой краснокожий оживленно беседует с какой-то девицей, явно не имеющей отношения к ателье. - Что я должен делать? 
- Постучать в дверь и, когда Валнога скажет: "Войдите", войти. Все. Начинаем. Стучите! 
Моленда стучит в дверь. Валнога поднимает голову... 
- Стоп! - восклицает режиссер. - Стучите нежнее. Слегка и нерешительно. Повторить. 
Стук. Валнога поднимает голову: "Войдите!" 
- Стоп! - кричит режиссер. - Совершенно безразличным голосом: "Войдите!" 
- Войдите! 
- Чуточку громче, иначе не слышно за дверьми. "Войдите!" 
- Войдите! 
- Нет, вот так: "Войдите!" 
- Войдите! 
- Это уже лучше. Еще раз, господа, постучать и... 
- Войдите! 
- Отлично! Дайте свет! - кричит режиссер, задрав голову к потолку. Еще света! Больше света на Валногу. Черт побери, ну включите вон те юпитеры! И светите не на письменный стол, а на Валногу, я же сказал! За окном тоже должен быть свет. Что? Там нет юпитера? Господи, поставьте его туда и не задерживайте нас. 
Проходит полчаса. 
- Так как же? - кисло говорит Валнога за письменным столом. - Будем, наконец, снимать? 
- Сейчас, сейчас!.. Поставьте туда дуговую лампу. И осветите эту стену. Так хорошо? - спрашивает режиссер у ягодиц, торчащих из-под съемочного аппарата. 
- Роскошно! - говорят ягодицы. - Только задняя стена слишком отсвечивает. 
- Меньше света на заднюю стену! - ревет режиссер. - Хорошо? 
- Роскошно! - отвечают ягодицы. 
- Ну, давайте микрофон и звуковую пробу. 
Два человека подтаскивают какую-то виселицу на колесиках. На ней болтается небольшой предмет. Это микрофон, мерно покачивающийся над головой приунывшего Валноги. 
- Тихо, пробуем звук! - кричит режиссер. 

Звякает звонок в контрольной кабине, рявкает клаксон, наступает тишина. Над дверьми ателье зажигаются красные лампочки: "Не входить!" 
- Стучите! - командует режиссер. 
Стук. Валнога поднимает голову: "Войдите!" 
- Ну, как? - кричит режиссер. Из звуковой кабины вылезает молодой человек и пожимает обоими плечами. Ага, плохо слышно. 
- Спустите пониже микрофоны! А вы, господа, немного погромче. Повторить. 
Стук. Валнога с отвращением поднимает голову: 
- Войдите! 
- Как теперь? 
Молодой человек в кабине пожимает лишь одним плечом, что означает сносно. 
- Значит, можно начинать! - облегченно вздыхает режиссер. - Снимаем! Все лишние отойти! Тихо! 
Ягодицы у аппарата принимают озабоченное выражение. Звякает звонок, рявкает клаксон - и воцаряется полная тишина. 
Стремглав выбегает юноша в свитере, становится перед Валногой, вытягивает перед собой черную дощечку с крупной цифрой 27, выкрикивает громко: "Двадцать семь!" - хлопает большой полосатой хлопушкой и так же стремительно исчезает. Слышно лишь гудение аппарата. 
- Стучите! - говорит режиссер. 
Моленда нежно и стыдливо стучится. Валнога поднимает голову: "Войдите!" Аппарат гудит. 
- Стоп!-кричит режиссер. - Еще раз. После стука - секунда паузы. И постучать надо более неуверенно. Поехали. Тихо! 
Звучит клаксон, и снова выскакивает юноша с дощечкой и полосатой хлопушкой. 
- Стучите! 
Валнога поднимает голову: 
- Войдите! 
Аппарат гудит, Моленда входит. 
- Стоп! - кричит режиссер. - Проклятье! Чтоб вам пусто было! Кто там топал сзади? 
Начинается небольшой скандал. 
Тем временем мы можем незаметно рассмотреть присутствующих. Нервный мужчина, который все время кричит, нам уже знаком, - это режиссер. Его можно узнать по халату, а также по тому, что он единственный имеет право курить в ателье. Около него всегда вертятся один или два молодых человека в свитерах, - это помощники режиссера, или "помрежи". На их обязанности лежит забота о том, чтобы исполнялись все указания режиссера, чтобы актеры и весь необходимый реквизит вовремя были на своих местах и чтобы сами они оказывались под рукой, когда что-нибудь не ладится и необходим "громоотвод". Тут же стоит курьер, которому доверены менее ответственные задачи - например, носить за режиссером кресло или бутылку вермута. Эти люди составляют штаб режиссера; в него еще входит так называемый "телефонист", то есть лицо, которое непрерывно откликается на телефонные звонки: - Господин режиссер сейчас не может подойти... да, да, сударыня, я ему обязательно передам... 
И так далее. Ибо, как известно, человека зовут к телефону особенно часто, когда у него нет ни минуты времени. 
Человек, который сидит или стоит в разных позах за аппаратом, сунув в него голову, это оператор, или "камерамэн". 
Оператор - вполне заслуженное название, ибо у него должна быть твердая рука, верный глаз и быстрота действий. Как и его видные собратья в хирургии, он окружен ассистентами. Оператор должен уметь снимать в любой позе: лежа на животе, стоя на коленях, сидя в специальной тележке или возносясь к небу на подъемном кране. Прильнув глазами к аппарату и обратив к окружающим заднюю часть тела, он покрикивает, чтобы Валнога немного повернулся, а Моленда отступил на десять сантиметров в глубину. 
- Так, роскошно, а теперь побольше света на Моленду. Отлично, и поставьте туда еще один рефлектор. Роскошно, грандиозно, теперь можно крутить. 
И с подлинным энтузиазмом он "накручивает" восемьсот различных кадров, не имея ни малейшего представления о сюжете фильма. Его дело - "роскошно накрутить" хорошо освещенные кадры, а о чем идет речь в фильме - это ерунда и суета сует. 
Кадры - вот смысл жизни. 
Внушительнее всего оператор выглядит, когда, взгромоздившись со своим аппаратом на тележку, он снимает наплыв: тележка надвигается, а оператор твердо и неумолимо целится своим объективом в актера, напоминая пулеметчика в атакующем танке. 
Косвенно в ведение оператора входит и осветительный парк. Этот парк, расположенный частично вокруг места съемки и частично наверху, на галерее, состоит из юпитеров разной величины и типа. Маленькие нежно называют "малышки", или "крошки", те, что побольше - "маули", а большие короткоствольные гаубицы, которые льют голубые потоки света, называют "угольки". Когда-то пользовались и снятыми с вооружения армейскими прожекторами, их прозвали "гайда". Кроме них, существует еще так называемый "спот-лайт" (spot-light), дающий концентрированный свет, "параболическое зеркало", или "параболичка", затем "панхром", то есть продолговатый рефлектор полуваттного света, напоминающий театральный софит, и другие достижения осветительной техники, обслуживаемые электриками в синих комбинезонах. Когда режиссер крикнет им: 
- Алло, дайте открытый эффект, - это значит, что будет сниматься ночной эпизод. Если же: 
- Чтоб засияло, как во Флориде!-значит, действие происходит в лучезарный день. 
Если следует осветить всю сцену, говорят, что надо туда "напрудить" света, если же освещен должен быть только актер, на него надо "брызнуть". 
- Напрудите побольше света, а на Валногу брызните "крошкой". И поставьте там негра, чтобы свет не падал, куда не надо! Готово? 
"Негр" - это затемняющая ширмочка или экран. 
- Вот та стена сзади отсвечивает, - кричит "камерамэн". 
- Наклоните побольше юпитер! - распоряжается режиссер. - Теперь хорошо? 
- Роскошно! - откликается оператор, чуть ли не дрожа от удовольствия. 
- Внимание, - возглашает режиссер. - Пробуем звук. 
Это уже специальность человека, сидящего сзади в передвижной контрольно-звуковой кабине, которую также называют "бокс", или "будка", а самого специалиста именуют "звуковик", "звукометчик" или "звукочародей". Перед ним щиток с разными сигнальными лампочками, рычажками и регуляторами, которые усиливают, ослабляют или комбинируют звук, "Звуковик" прежде всего подает сигнал тишины. Как только прогудит его клаксон, закрываются все двери, и над ними загораются красные "стоп-лампы", В ателье воцаряется тишина, нарушаемая разве тем, что кто-нибудь переступит с ноги на ногу и получит за это нагоняй. Происходит проба звука, при которой "звуковик" в своей кабине ловит звук и вертит рычажки и качает головой, если дело не идет на лад. 
"Слишком слабо". Или "слишком громко". Или еще, как говорят, "слишком много крика". Надо усилить, или ослабить, или что-то сделать с микрофоном, который болтается на передвижной "виселице", над головой актеров. У "виселицы" стоят ассистенты и подтягивают микрофон за шнуры, чтобы он всегда был повернут к говорящему актеру. 
Из микрофона звук сперва идет в контрольно-звуковую кабину и только оттуда в звуковую лабораторию, где он в различных аппаратах усиливается, улавливается фотоэлементом и записывается на звуковую дорожку. Кроме того, там еще что-то делают с помощью нитробензола и других загадочных сил природы, но этого я уже никак не могу уразуметь, хотя, изобразив на лице живейший интерес и полное понимание, неоднократно говорил: "Ага!" Зато мне стало ясно, для чего в начале съемки каждого кадра выскакивает молодой человек в свитере, показывает табличку с цифрой, выкрикивает эту цифру и громко хлопает хлопушкой. Это нужно для того, чтобы зафиксировать номер кадра и место, где следует склеить звуковую ленту с оптической: для этого и служит удар хлопушки. 
Далее присутствует здесь дама, обычно в халате, которая попеременно, хотя и без особого интереса, поглядывает то на сцену, то в сценарий: ее называют сценариус; на ней лежит обязанность вычеркивать снятый кадр и отмечать, что на Валноге были брюки в полоску, а на Моленде - мягкая шляпа. Иначе в соседнем кадре, который будет сниматься, быть может, через неделю, Валнога, чего доброго, появится в брюках-гольф, а Моленда в котелке, что нарушило бы связность действия. 
Теперь взглянем на актеров, снимающихся в картине. Их можно узнать или по костюмам, или по ужасающей гримировке: лица у них красные, губы фиолетовые, глаза подведены до невозможности. 
Большую часть времени они, собравшись в кружок, проводят в болтовне о рыбной ловле, гриппе и вообще о самых прозаических вещах. 
Недалеко от них можно заметить человека с деревянной шкатулкой, он иногда подбегает и поправляет у Валноги усы или отлепившуюся бровь. Что касается статистов, то их лица не гримируются и сохраняют естественное выражение хронической меланхолии. Они обычно стоят кучками, терпеливо ожидая, когда придет их очередь промелькнуть на какой-нибудь уличной сцене. 
Кроме того, в ателье в разгар работы толкутся еще актеры из фильма, что снимается рядом, ротозеи, привлеченные надписью: "Посторонним вход воспрещается", различный подсобный персонал, поклонники и поклонницы и прочая публика обоего пола, которая, спотыкаясь о кабели, бродит среди декораций, скрипит половицами и чешет язык. В целом, день съемки является наглядной иллюстрацией того, как мало в этом мире работы у большинства людей. 
Когда снимают под открытым небом, народу бывает гораздо меньше вероятно потому, что нечем скрипеть. Такие съемки производятся обычно в сырой осенний день. На заднем плане виден рассыпающийся средневековый город и бутафорская деревня. 
Кругом груды досок и гипсовых обломков. Среди этого хаоса ежатся от холода актеры, режиссер со своим штабом, дама-сценариус и еще несколько человек: они ждут, пока осветители с помощью своих юпитеров соорудят "ясный летний день". В нескольких сотнях метров от них ждет "звуковик" в своей передвижной кабине. 
- Начали! - говорит, наконец, режиссер. Но приходится подождать, пока в мутном небе пролетит самолет, провожаемый укоризненными взглядами присутствующих. Потом надо подождать, пока кто-нибудь прогонит мальчишек, затеявших за соседним забором игру в футбол. Потом надо подождать, пока немного стихнет ветер. После этого посиневшие, потягивающиеся актеры сбрасывают, наконец, свои пальто и, дрожа от холода, произносят полдюжины слов. К сожалению, съемку приходится повторить, потому что как раз в этот момент с грохотом обрушилась часть "средневекового города". 
А наблюдающий все это прохожий поглубже засунет руки в карманы и с тихой грустью подумает о том, как тщетны и преходящи все дела человеческие. 
В общем, как я уже сказал, гораздо лучше снимать в ателье. А уж если в картине обязательно должна быть натура, то ее снимают без актеров, в виде задней проекции. 
Видовой фильм демонстрируется на экране, находящемся среди других декораций, и играющие перед ним актеры "плывут в лодке" или "мчатся в авто" на фоне убегающего пейзажа (этой самой задней проекции). 
В лучшем случае ставится еще вентилятор, чтобы не был забыт и "натуральный ветерок". 
- Так, - говорит режиссер. - Поехали! 

КАК ЖЕ ВСЕ-ТАКИ ДЕЛАЕТСЯ ФИЛЬМ?

Если даже отвлечься от всей техники съемки, мы с удивлением увидим, что фильм делается совсем не так, как представляет себе зритель. Зритель, например, думает, что актеры кино играют какое-то действие. Это одно из главных кинозаблуждений: на самом деле актеры играют только отдельные кадры, причем в произвольном порядке. Связное действие появляется только под конец, при монтаже. Киноактер- не носитель действия, он лишь носитель типа.. 
Носитель действия - режиссер. Киноактеры не произносят диалогов, но лишь отрывки, которые потом будут склеены в одно целое. Актеру редко приходится сказать больше одной фразы на протяжении одного кадра. Он никогда не может вжиться в роль, но лишь в тип, который надо пронести через несколько десятков или сотен отрывочных, не согласованных между собой сцен, каждая продолжительностью от полуминуты до минуты. Игра киноактера - это цветные камешки, из которых потом режиссер складывает мозаику. 
- Теперь, мадемуазель, вы должны вспыхнуть и сказать: "Нет, никогда!" - распоряжается режиссер. 
И актриса вспыхивает и восклицает: "Нет, никогда!" 
- Стоп! - говорит режиссер. - Отлично. Теперь дадим свет и начнем. 
Через полчаса кадр отснят. 
- А теперь, мадемуазель, молча заплачьте,- требует режиссер. 
И мадемуазель молча плачет. 
- Стоп!-говорит режиссер. - Дайте свет и начали. 
- Сто двадцать семь! - кричит юноша в свитере и хлопает хлопушкой перед самым носом у мадемуазель. Она молча плачет, и аппарат гудит. 
- Стоп! - восклицает режиссер. - Хорошо! 
И съемка продолжается. Может быть, сейчас будет сниматься сцена, в которой мадемуазель впервые увидит того, по ком она в кадре сто двадцать семь молча плакала. 
- Сегодня дело шло отлично,- радуется режиссер, когда к вечеру его, изнемогающего от усталости, едва не выносят на носилках из ателье. Накрутили двадцать кадров! 
А эти двадцать кадров на экране промелькнут за десять минут да еще зачастую большинство из них выбросят при монтаже. 
Такая уж это работа. 
Поэтому расстаньтесь с иллюзией, будто обожаемая вами кинозвезда как-нибудь переживала те поцелуи, слезы и пылкие взгляды, которыми она пленяет вас на экране. 
Куда там! Это были лишь номера кадров. Впрочем, если вы не хотите отказаться от иллюзий - тоже хорошо; зачем, в самом деле, смотреть на кино более критически, чем на многие другие человеческие действия? 

В МАСТЕРСКИХ И ЛАБОРАТОРИЯХ

В кинематографии все еще много технически несовершенного, примитивного. Например, актеры играют, так сказать, "вручную", кустарно. Все еще не изобретена машина, которая сыграла бы скорее и экономнее. 
Но, видимо, придет и это. 
Пока же то, что сыграно и отснято "вручную", попадает в великолепные и совершенные машины. 
В них вставляется катушка отснятой пленки, и машина автоматически проявляет, фиксирует и копирует. Потом пленка опять попадает в человеческие руки - к техническому контролеру. Слишком светлые или слишком темные копии помечаются и вставляются в другую машину, которая сама исправляет их. Потом склеиваются оптическая и звуковая ленты. Потом пленка лакируется, и я не знаю, что еще. Короче говоря, все делается тихими и изящными машинами в светлых стеклянных лабораториях, слегка пахнущих химикалиями, и чистых, как операционная в клинике. Здесь неторопливо двигаются люди в белых халатах и нитяных перчатках, нежными движениями рук сматывая и разматывая блестящие прозрачные киноленты. Говорю вам: лаборатория, где обрабатывается фильм, настоящее чудо техники по сравнению с ателье. Что поделаешь, человеческий труд, видно, во все века неизбежно бывает немного сумбурным и драматически-напряженным, связан со спешкой, криком, шумом, потом лица и скрежетом зубовным... 
Из лаборатории фильм выходит еще не готовым. 
На рулонах кадры в том порядке, как их снимали, с пятого на десятое. Фильм надо прежде всего просмотреть в демонстрационном зале, где он впервые появляется на экране и выглядит примерно так: 
На экран вылетает юноша в свитере, выставляет табличку с номером "27", кричит: 
- Двадцать семь! - хлопает хлопушкой и исчезает. Валнога сидит у письменного стола и пишет. 
Слышен стук. Валнога поднимает голову: 
- Войдите!.. 
- Стоп!-звучит голос режиссера. - Повторить! 
После стука должна быть секундная пауза... 
Снова выскакивает юноша с табличкой, кричит: 
- Двадцать семь! - и хлопает хлопушкой. За письменным столом сидит Валнога и пишет. Слышен стук! 
- Войдите!.. 
- Стоп! - орет режиссер. - Проклятье! Чтоб вам пусто было! Кто там топал сзади?, Какая скотина... 
Затем выскакивает юноша с табличкой, ревет: 
- Сто восемьдесят пять! - и хлопает хлопушкой. 
Крупным планом показывается голова мадемуазель Мириам Неколь. 
- Нет, никогда! - восклицает голова. 
- Стоп! 
- Роскошно! 
Юноша с табличкой кричит: 
- Сто девяносто семь! - и хлопает. 
Снова голова мадемуазель Мириам Неколь. 
- Плакать! - слышен голос режиссера. 
Из глаз мадемуазель Мириам вытекает крупная слеза. 
- Стоп! Отлично! 
- Стоп! - кричит режиссер в просмотровом зале. - Этот кадр несинхронный. Переснять. Дальше! 
И бежит кадр за кадром, с табличками, выкриками и хлопушками. Иногда лента синхронна, но слишком бледна, иногда так страшна, что ее называют "зарезанная", иногда на ней случайно виден микрофон или юпитер, и такие куски, разумеется, нужно выбросить. Некоторые кадры - немые, они будут озвучены позднее, это называется постсинхронизация. Короче говоря, это и есть те самые камешки, из которых сначала начерно, а потом начисто будет монтироваться фильм, где кадры соединены между собой с помощью различных приемов - диафрагмой, наплывом, затемнением и так далее. 
Только теперь будет окончательно складываться фильм. С ножницами и клеем в руках монтажеры создадут, в общем, связное действие, и, когда фильм станет, наконец, вполне вразумительным, режиссер придет к мрачному выводу: 
- Ну вот, теперь надо сократить его на двадцать пять минут. 

А потом еще появится продюссер и предложит опустить некоторые диалоги - это, мол, публике неинтересно. 
Наконец цензура потребует вырезать сцену, где Моленда душит бедняжку Мириам Неколь. 
И когда все оставшееся снова склеено и приведено в порядок грандиознейший боевик сезона окончательно готов. 
И вот он настал. Наконец-то разыгрывается на экране все то, что стоило таких трудов стольким людям- от автора до юноши с хлопушкой, от осветителей до заведующего рекламой. Сидящий за письменным столом Валнога поднимает голову, Мириам Неколь вспыхивает и восклицает: "Нет, никогда!" - все связно, все гладко, все идет как по маслу. 
И вот он, наконец, долгожданный момент, когда директор Бетафильма наклоняется к директору Гаммафильма и шепчет: 
- Провал, а? 
- Провал!.. 

ПРЕМЬЕРА

Так уж повелось в мире кино - каждый фильм, который сейчас снимается в ателье, считается лучшим в сезоне. Поэтому пока Альфафильм снимает свою картину и ее директор едва не лопается от гордости, директоры Бетафильма и Гаммафильма заметно желтеют и удрученно бормочут что-то вроде: "Еще посмотрим", "цыплят по осени считают" и т. д. Альфафильм тем временем повсюду рекламирует "наш новый боевик, обещающий быть непревзойденным шедевром сезона", и в изобилии рассылает во все газеты заманчивые снимки, интервью и хронику работы над фильмом. Рекламируются, разумеется, только кинозвезды; директора кинокомпаний и финансисты из врожденной скромности уклоняются от популярности. 
Согласно неписаным законам ни один директор кинокомпании не переступит порога ателье, пока там снимается фильм другой компании. Он только, пожимая плечами, внимает слухам о том, какая это будет замечательная картина или какой несусветный бред. Однако скоро и на его улице будет праздник: торжественный, нетерпеливо ожидаемый день премьеры. 

КАК СТАВИТСЯ ПЬЕСА

ВВЕДЕНИЕ

В настоящем кратком, но поучительном обозрении нам хотелось бы рассказать авторам, публике и даже критикам о том, как возникает спектакль, какие метаморфозы претерпевает пьеса, прежде чем она, подобно бабочке, торжественно выпорхнет из кокона на премьере. 
Мы не намерены притворяться, что понимаем театр; его не понимает никто - ни люди, состарившиеся на подмостках, ни самые искушенные директора театров, ни даже газетные рецензенты. 
Господи боже мой, если бы драматург мог заранее знать, будет ли его творенье иметь успех! Если бы директор мог предсказать, даст ли оно сбор! Если бы у актера были какие-нибудь предзнаменования о том, удастся ли ему роль... тогда, о, тогда в театре можно было бы работать спокойно и уверенно, как в столярной мастерской или на мыловаренном заводе. Но театр сродни военному искусству и азартной игре в рулетку - никто заранее не знает, какой получится спектакль. Не только на премьере, но и каждый последующий вечер свершается чудо, заключающееся в том, что пьеса вообще идет и что она доигрывается до конца. Ибо театральный спектакль - это не столько выполнение намеченного плана, сколько непрерывное преодоление бесчисленных и неожиданных препятствий. Каждая планка в декорациях, каждый нерв в человеке могут внезапно лопнуть, и хотя они обычно не лопаются, атмосфера в театре всегда остается напряженной. .Иначе просто не может быть. 
Итак, здесь не будет речи о драматургическом искусстве и его тайнах, но лишь о ремесле театра и его секретах. Разумеется, более благодарной задачей было бы рассуждать о том, каким театр должен быть в идеале, как следовало бы его преобразить. Но всякие разговоры об идеале отвлекают нас от сложной и хаотичной действительности. 
Не будем толковать о коллективной драматургии или сценическом конструктивизме - в театре все возможно, это дом чудес. И самое главное чудо - это, конечно, то, что спектакли вообще идут. И если в половине восьмого поднимается занавес, будьте уверены, - это или счастливая случайность, или прямое чудо. 
И хотя мы не поддались соблазну говорить здесь об Искусстве с большой буквы, воздадим же славу живой театральной Музе, хотя бы в этом введении. Вы увидите ее, бедняжку, отнюдь не в ореоле. Вы познакомитесь с ней, измученной репетициями, простуженной, терпящей всевозможные передряги, познавшей утомительный труд, зубрежку и обескураживающую изнанку театральной жизни. И когда она появится перед вами на сцене в сиянии огней и искусном гриме, вспомните, что она перенесла. Что ж, это тоже будет глубоким пониманием драматического искусства. 
За сценой, под сценой и над сценой есть, кроме актеров, еще и другие люди, которые вместе с ними тянут и толкают фургон Фесписа. Хотя они выполняют эту миссию весьма прозаически, в обыкновенных пиджаках или синих спецовках, - они играют немаловажную роль в создании спектакля. Поэтому да будут и они прославлены в нашем обзоре. 

НАЧАЛО

В самом начале, в зародыше, пьеса, конечно, возникает вне театра, на письменном столе честолюбивого автора. В театр она попадает впервые, когда автору кажется, что пьеса готова. Разумеется, вскоре (примерно через полгода или около того) выясняется, что пьеса не готова, и в лучшем случае ее отправляют обратно автору с предложением сократить ее и переделать последний акт. По каким-то необъяснимым причинам переделке всегда подлежит именно последний акт; и все же именно этот акт не удается на сцене, в чем критики с завидным единодушием усмотрят слабость пьесы. Можно только удивляться, что, невзирая на такой печальный опыт, драматурги продолжают упорно добиваться, чтобы у их пьес был последний акт... Может быть, вообще не следовало бы писать последних актов. Что, если взять за правило сразу же отрезать их, как обрезают хвост молодым бульдогам, чтобы он не портил им фигуры... Или играть наоборот, сначала последний, а в конце - уж первый акт, ибо, как известно, первый акт обычно признается лучшим. Короче говоря, надо что-то предпринять, чтобы с драматургов было снято заклятье последнего акта. 
Когда последний акт дважды или трижды переделан и пьеса принята к постановке, для автора начинается период ожидания. Автор перестает писать и вообще чем-либо заниматься, не может ни читать газеты, ни витать в облаках, ни спать или еще какнибудь убивать время и живет в лихорадке ожидания: будет ли моя пьеса поставлена, когда она будет поставлена, как она .будет поставлена - и так далее. С таким автором совершенно невозможно разговаривать. Только очень закаленные авторы умеют подавить волнение и сделать вид, будто они иногда думают о чем-нибудь другом. 
Автору, конечно, хотелось бы, чтобы во время писания пьесы над ним стоял запыхавшийся театральный курьер и твердил, что господа из дирекции просят, ради бога, прислать последний акт, что послезавтра премьера, и ему, курьеру, просто не велено возвращаться без последнего акта и т. д. и т. п. 
Но так не бывает. Принятая пьеса должна вылежаться в театре. Она там как бы вызревает и пропитывается запахом театра. Полежать ей нужно и для того, чтобы потом можно было анонсировать ее как "с нетерпением ожидаемую новинку". Некоторые авторы нетактично пытаются нарушить процесс дозревания личными просьбами и напоминаниями, которые, к счастью, остаются безрезультатными. Все должно идти естественным путем. Когда пьеса достаточно вылежится и даже начнет попахивать, ее пора подавать на сцену, то есть сперва в репетиционный зал. 

РАСПРЕДЕЛЕНИЕ РОЛЕЙ

Разумеется, прежде чем начать репетиции, надо распределить роли. И здесь автор приобретает полезный опыт, убеждаясь, что это не так-то просто. Допустим, в пьесе восемь ролей - три женских и пять мужских. Для этих восьми ролей автор наметил восемь или девять лучших актеров театра, заявив, что "специально для них и писал пьесу", что именно их представлял себе в этих ролях. Он готов вызвать с того света Мошну[Мошна Индржих (1837-1911) известный чешский комик.], чтобы тот тоже сыграл ему одну рольку, "хоть и маленькую, но очень для-меня важную!" Итак, он передает свое предложение режиссеру, а от режиссера оно поступает "наверх". 
"Наверху" оказывается, что: 
1. Актриса А. не может играть главную роль, так как уже получила главную роль в другой пьесе. 
2. Актриса Б. с оскорбленным видом возвращает предложенную ей роль: это совсем не ее амплуа. 
3. Молодой актрисе В. нельзя дать роль, намеченную автором, потому что она играла на прошлой неделе, и теперь очередь актрисы Г. 
4. Актеру Д. нельзя дать главную мужскую роль, надо дать ее актеру Е., потому что этот последний претендовал на роль Гамлета, но ее отдали актеру Ж. 
5. Зато актеру 3. можно дать пятую роль, но он с Негодованием отвергает ее и страшно зол на автора за то, что не получил четвертой роли, которая как раз в его жанре. 
6. Актера И. надо беречь - он сейчас простужен в результате какого-то конфликта с художественным руководителем. 
7. Актеру К. нельзя поручить роль № 7 потому, что лучшего исполнителя не найти для отвергнутой роли № 5. Это, правда, не его амплуа, но он "как-нибудь стерпит". 
8. Восьмая роль-разносчик телеграмм - охотно будет "заполнена" по указанию автора. 
В итоге получается, что роли распределены не только иначе, чем представлял себе неопытный автор, но еще и так, что обижены все актеры, которые не могут простить автору, зачем он лично не распределил им роли. 
С того момента, как роли розданы, в театре складывается обычно два мнения: одно, что в пьесе отличные роли, но ансамбль подобран никудышный, другое, что роли плохи и из пьесы, хоть лопни, ничего путного не сделаешь. 

РЕЖИССЕРСКАЯ ТРАКТОВКА

Режиссер, которому поручена пьеса, исходит из здравой предпосылки, что "вещь надо поставить на ноги", иными словами, перекроить все, что там накропал автор. 
- Я, видите ли, представлял себе этакую тихую камерную пьесу, - говорит автор. 
- Это не годится, - отвечает режиссер.- Ее надо подать совершенно гротескно. 
- Клара - запуганное, беспомощное существо, - поясняет далее автор. 
- Откуда вы взяли? - возражает режиссер. - Клара - ярко выраженная садистка! Взгляните, на странице тридцать семь Данеш говорит ей: "Не мучь меня, Клара!" При этих словах Данеш должен корчиться на полу, а она будет стоять над ним в истерическом припадке. Понимаете? 
- Я совсем не так представлял себе все это, - защищается автор. 
- Это будет лучшая сцена, - сухо объявляет режиссер. - Иначе у первого акта не было бы впечатляющей концовки. 
- Сцена изображает обычную комнату городского типа, - продолжает автор. 
- Но там должны быть какие-нибудь ступени или помост. 
- Зачем? 
- Чтобы Клара могла стать на них, когда она восклицает: "Никогда!" Этот момент надо приподнять, понимаете? Минимум трехметровые подмостки! С них потом в третьем явлении прыгнет Вчелак. 
- А зачем ему прыгать? 
- Потому что там ремарка "врывается в комнату". Это одно из самых сильных уест. Видите ли, пьесу надо оживить. Не хотите же вы, чтобы у пас получилась заурядная, нудная канитель? 
- Разумеется, нет! - спешит ответить автор. 
- Ну, вот видите! 
Для того чтобы еще больше открыть вам тайны драматургии, скажу, что творчески настроенный автор- это такой, который не хочет связывать себя условиями сцены, а творчески настроенный режиссер - тот, который "не намерен идти на поводу у текста". Что касается творчески настроенного актера, то он, бедняга, не имеет другого выбора, как или играть по-своему (в этом случае говорят о режиссерской недоработке), или во всем слушаться режиссера (тогда говорят о пассивности актера). 
И если на премьере случайно никто из актеров не запнется в монологе, не свалится плохо закрепленная кулиса, не перегорит прожектор и не произойдет какая-нибудь другая авария, критика с похвалой напишет, что "режиссура была тщательной". Но это чистая случайность. 
Однако прежде чем говорить о премьере, надо пройти чистилище репетиций. 

ЧТЕНИЕ В ЛИЦАХ

Если вы намерены написать или уже написали пьесу, не советую вам ходить на ее первое чтение в театре. 
Впечатление получите самое удручающее. 
Собираются шесть-восемь актеров, все они выглядят смертельно усталыми, зевают и потягиваются. Одни сидят, другие стоят, и все тихонько кашляют. Во всеобщем унынии проходит с полчаса, наконец режиссер возглашает: 
-Начинаем. 
Изнуренный ансамбль рассаживается у расшатанного стола. 
- "Посох паломника", комедия в трех действиях, - начинает режиссер скороговоркой. - Бедно обставленная комната. Направо двери в переднюю, налево в спальню. Посередине стол и прочее. Входит Иржи Данеш... 
Молчание. 
- Где господин X? - сердится режиссер. - Что он, не знает, что у нас чтение в лицах? 
- Репетирует на сцене, - хмуро бурчит кто-то. 
- Ах, так! Тогда я буду читать за него, - решает режиссер. - "Входит Иржи Данеш". "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное"... Клара! 
Молчание. 
- Черт побери, где Клара? 
Молчание. 
- Где госпожа Y? 
- Кажется, болеет, - мрачно предполагает кто-то. 
- Уехала на халтуру, - провоцирует другой. 
- Мари вчера говорила мне, - начинает кто-то, - что у нее... 
- Ладно, я прочту за нее, - вздыхает режиссер и во весь дух, точно его подхлестывают, читает диалог Данеша и Клары. Никто его не слушает. На другом конце стола завязывается тихий разговор. 
- "Входит Катюша..." - выпаливает, наконец, с облегчением режиссер. 
Молчание. 
- Слушайте, мадемуазель, - сердится режиссер, - будьте повнимательнее! Ведь вы Катюша? 
- Я знаю, - отвечает инженю. 
- Ну, так читайте. "Первый акт. Входит Катюша". 
- Я забыла роль дома, - мило заявляет Катюша. 
Режиссер произносит что-то страшное и сам отбарабанивает диалог Катюши и Клары в темпе, в котором дьячок читает заупокойную на бедных похоронах. Один только автор пытается слушать, никто не проявляет ни капли интереса. 
- "Входит Густав Вчелак", - хрипло кончает режиссер. 
Один из актеров спохватывается и начинает искать в карманах пенсне; найдя, он листает роль. 
- Какая страница? 
- Шестая. 
Актер переворачивает страницу и начинает бубнить свою роль мрачным, замогильным голосом. 
"Господи боже мой, - ужасается автор, - и это удалой бонвиван!" Режиссер, заменяющий Клару, и актер, играющий удалого бонвивана, обмениваются заунывными репликами, которые должны были быть искрометным диалогом. 
- "Когда вернется ваш сурпуг..." - уныло произносит бонвиван. 
- Супруг! - поправляет режиссер. 
- У меня здесь "сурпуг", - настаивает актер. 
- Это ошибка машинистки. Исправьте. 
- А пускай она переписывает как следует! - обиженно говорит актер, царапая карандашом в тексте. 
Агонизирующий ансамбль постепенно набирает ходу и, наконец, несется вскачь. Вдруг - стоп! в одной роли не хватает фразы. Снова стоп! - здесь купюра: от слов "...была первая любовь" до "вы любите это блюдо?" Еще раз стоп: перепутаны роли... Поехали дальше. Косноязычно, торопливо, заунывно звучит текст "нетерпеливо ожидаемой новинки". Актеры, закончившие свою роль, встают и уходят, даже если до конца пьесы осталось три страницы. Никто не интересуется, чем кончится интрига. Наконец звучит последнее слово и наступает молчание - первые интерпретаторы взвешивают и обдумывают пьесу. 
- А какое мне надеть платье? - среди удручающего молчания восклицает героиня. 
Автор, пошатываясь, устремляется прочь, подавленный уверенностью, что во всей истории театра не было еще такой скверной, безнадежно унылой пьесы. 

РЕПЕТИЦИИ

Следующий этап - репетиции. 
- Здесь двери, - режиссер тычет в пустое пространство,- вешалка - а это другие двери. Стул - это диван, а другой стул - окно. Вот этот столик - пианино, а вот тут, где пустое место, - стол. Все. Вы, сударыня, войдете в двери и остановитесь у стола. Так, хорошо. В другие двери входит Иржи Данеш. Что за чертовщина, где опять господин X? 
- Репетирует на сцене, - сообщают два голоса. 
- Ну, так я изображу Данеша, - вздыхает режиссер и вбегает в воображаемые двери. - "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." - Сударыня, сделайте три шага мне навстречу и изобразите легкое удивление. "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." Потом Данеш должен будет подойти к окну. Не садитесь, пожалуйста, на стул - это же окно. Итак, еще раз. Вы входите слева, а Данеш вам навстречу. "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." - "Отнюдь нет, отец мой, - читает Клара по бумажке, - я его не видела с утра..." Режиссер столбенеет. 
- Что вы читаете? 
- Первый акт, вторая страница, - спокойно отвечает Клара. 
- Ничего подобного там нет! - кричит режиссер и вырывает у нее роль. Где это?.. "Отнюдь нет, отец мой..." Но это... Сударыня, это же из другой пьесы! 
- Вчера мне прислали это, - безмятежно говорит сударыня. 
- Возьмите пока пьесу у сценариуса и будьте повнимательней. Итак, я вхожу справа... 
- "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." - начинает актриса. 
- Это не ваша реплика! - приходит в отчаяние режиссер. - Вы сами Клара, а не я! 
- Я думала, это монолог, - возражает Клара. 
- Никакой не монолог. Я вхожу и говорю: "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." Итак, внимание! "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." - А какая у меня будет прическа? - осведомляется Клара. 
- Никакая! "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное!.." "Уте с табак трясло", - по складам читает Клара. 
- Что-о-о? 
- Тут неразборчиво... 
- О господи боже мой! - стонет режиссер. - Там написано: "Что с тобой стряслось?" Читайте же как следует! 
Клара берет в свидетели весь ансамбль, что в ее копии это больше похоже на "Уте с табак трясло". 
Когда дискуссия по этому поводу закончена, режиссер в пятый раз вбегает в воображаемые двери и, как горячечный больной, хрипит: "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." 
Автор с отвращением чувствует, что в мире еще не бывало более нелепой и топорной фразы. Никогда, никогда уже не распутается этот хаос, никогда мир не опомнится от потрясающего факта, что "приключилось нечто необыкновенное". Никогда пьеса не двинется дальше... 
- "Входит Катюша", - заявляет режиссер. 
- М-м-м-м! - раздается сзади, где Катюша одновременно поедает сосиску, танцует пасодобль и трещит без умолку. 
Бац! Два стула летят кувырком. Катюша стоит посередине зала и держится за коленку. 
- Катюша вошла, - объявляет она. - Мать честная, ну и стукнулась же я! 
- Вы должны выйти слева, - поправляет режиссер. 
- Не могу, - жалуется Катюша, - я ушибла ногу. 
- Ладно, внимание! - кричит режиссер. - "Входит Густав Вчелак". 
Густав Вчелак смотрит на часы. 
- Мне пора репетировать на сцене, - говорит он ледяным тоном. - И так я торчал здесь целый час. Мое почтение. 
Автор чувствует, что во всем виноват он. Затем оказывается, что, поскольку нет Иржи Данеша и Густава Вчелака, нельзя прорепетировать ни одного диалога, кроме начала третьего акта: 
Служанка. Господин Вчелак, сударыня. 
Клара. Пусть войдет. 
Эту сцену режиссер повторяет семь раз, после чего ему не остается ничего другого, как отпустить собравшихся. Автор возвращается домой в смертельном ужасе: так его пьесу не разучат и через семь лет. 

ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕПЕТИЦИЙ
И все же в репетиционном зале, где хромой стул изображает диван, трон, скалу или балкон, проходит большая часть творческой работы. Автор, которому хочется видеть свою пьесу, находит ее здесь в таком раздерганном и клочковатом виде, что хоть плачь. Пьеса репетируется с конца или середины, какое-нибудь незначительное явление повторяется по двадцать раз, между тем как другие места совсем еще не репетировались, половина артистов больна, а остальные бегают по другим репетициям... И все же бывают минуты, когда автор чувствует, что его пьеса становится театральной явью. 
Через три-четыре дня появляется новый участник - суфлер. Актеры перестают читать роли и начинают играть, они входят во вкус, все идет блестяще. Автор заявляет, что премьеру можно было бы дать хоть сегодня вечером. "Погодите, вот перейдем на сцену", - охлаждают его пыл актеры. 
Наконец настает великий день перехода на сцену. 
Репетируют еще при спущенном занавесе, суфлер сидит за столиком, автор вертится тут же, предвкушая, как все пойдет на лад. Но нет, ничего не получается. 
По дороге из репетиционного зала на сцену пьеса по непостижимым причинам расклеилась. Все погибло. 
Однако после двух-трех репетиций все снова приходит в норму и идет почти блестяще; и режиссер отдает распоряжение: 
- Теперь - поднять занавес, суфлер - в будку! 
Это момент, когда бледнеет даже искушенный актер, ибо по загадочным, скорее всего акустическим причинам, как только суфлер удаляется в будку, пьеса снова ползет по швам. Уничтоженный автор слушает из партера, как на сцене мокрой тряпкой влачится его текст. Вдобавок режиссер почему-то перестает заботиться о том, что и как говорят актеры, и только свирепо гоняет их, требуя, чтобы тот стал правее, а этот уходил быстрее. "Какого черта он привязался? - думает автор. - В тексте просто сказано: "Данеш уходит", разве этого недостаточно?" Режиссер, видно, спятил, он теперь орет, чтобы Клара отступила на шаг. 
Актеры тоже стали какие-то вспыльчивые, все время яростно ругаются с суфлером, кричат, что он не суфлирует, а бормочет себе под нос. Иржи Данеш заявляет, что у него грипп и ему надо лечь в постель. В глубине сцены озверевший сценариус схлестнулся с бутафором. Режиссер, охрипнув, замолкает, на подмостках в предсмертной агонии корчится издыхающий текст. 
В партере несчастный автор съежился в комочек: положение совершенно безнадежное и теперь уже ничем не поможешь - послезавтра генеральная репетиция. 

ПЬЕСА СОЗРЕЛА

В последний день перед генеральной репетицией беды обычно сыплются, как из мешка. Среди актеров разражаются эпидемии гриппа, ангины, воспаления легких, плеврита, аппендицита и других недугов. 
- Попробуйте, какой у меня жар, - хрипит на ухо автору главный герой, и изо рта у него вылетает струйка пара, словно из кипящего чайника.- Мне надо бы полежать по крайней мере неделю. 
Он сипит, задыхается от кашля и глядит на автора слезящимися, укоризненными глазами жертвы, ведомой на заклание. 
- Я не помню ни слова из своей роли, - говорит другой актер. Господин автор, скажите, чтобы отложили премьеру. 
- Совсем не могу разговаривать, - сипит Клара. - Здесь на сцене такой сквозняк. Господин автор, пускай меня отпустят к доктору, иначе я не смогу играть на премьере. 
В довершение всего -удалой бонвиван присылает справку от врача: у него желудочные колики. 
Та-ак... 
(Скажем правду: актерское ремесло не легче военного. Если кто-нибудь из вас хочет стать актером, - от чего, торжественно возвышая голос и воздев руки, именем вашей матушки и вашего батюшки слезно вас предостерегаю; но если вы останетесь непреклонным к моим мольбам, - то испытайте сперва выносливость своего организма, свое терпение, легкие, гортань и голосовые связки, испробуйте, каково потеть под париком и гримом, подумайте о том, сможете ли вы ходить почти голым в мороз и окутанным ватой в жару, хватит ли у вас сил в течение восьми часов стоять, бегать, ходить, кричать, шептать, сможете ли вы обедать и ужинать на куске бумаги, налеплять на нос воняющий клопами гуммоз, выносить жар прожектора с одной стороны и ледяной сквозняк из люка - с другой, видеть дневной свет не чаще, чем рудокоп, пачкаться обо все, за что ни возьмешься, вечно проигрывать в карты, не сметь чихнуть в продолжение получаса, носить трико, пропитанное потом двадцати ваших предшественников, шесть раз в течение вечера сбрасывать костюм с распаренного тела, играть, несмотря на флюс, ангину, а может быть, и чуму, не говоря о множестве других терзаний, неизбежных для актера, который играет; ибо актер, который не играет, терпит несравненно худшие муки.) 
- Начинаем, начинаем! - кричит бесчувственный режиссер, и по сцене начинают блуждать несколько хрипящих фигур, произнося последним дыханием какой-то смертельно осточертевший текст, который им навязывает суфлер. 
- Э, нет, дамы, так не годится! - вне себя кричит режиссер. - Начать все сначала! Разве это темп?! А вам нужно стать у дверей. Повторим, "Входит Катюша". 
Катюша входит походкой умирающей туберкулезницы и останавливается. 
- Начинайте, мадемуазель, - сердится режиссер. 
Катюша что-то лепечет, уставившись в пространство. 
- Вам надо подойти к окну! - ярится режиссер.Повторите! 
Катюша разражается слезами и убегает со сцены. 
- Что с ней такое? - пугается автор. 
Режиссер только пожимает плечами и шипит, как раскаленное железо в воде. Автор вскакивает и мчится в дирекцию. Невозможно послезавтра давать премьеру, надо обязательно отложить и т. д. (Каждый автор накануне генеральной репетиции убежден в этом.) Когда, немного успокоившись, он через полчаса возвращается на сцену, там бушует страшный конфликт между главным героем и суфлером. Актер утверждает, что суфлер не подал ему какую-то реплику, суфлер решительно отрицает это и в знак протеста уходит из будки. Влетает и сценариусу, который в свою очередь накидывается на мастера у занавеса, скандал растекается по лабиринту театральных коридоров, угасая где-то в котельной. За это время удалось уговорить суфлера вернуться в будку, но он так разобижен, что еле шепчет. 
- Начинаем! - надломленным голосом кричит режиссер и садится с твердой решимостью больше не прерывать ход действий, ибо - да будет вам известно! последний акт еще ни разу не репетировался на сцене. 
- Вы думаете - послезавтра можно ставить? - испуганно спрашивает автор. 
- Да ведь все идет отлично, - отвечает режиссер и вдруг срывается с цепи: - Повторить! Назад! Ни к черту не годится! Повторить от выхода Катюши! 
Катюша входит, но тут разражается новая буря. 
- Тысяча чертей! - бушует режиссер. - Кто там шумит? Откуда стук? Сценариус, выбросьте бродягу, что стучит в люке! 
Бродяга оказывается механиком, который что-то чинит, в люке (в каждом театре что-нибудь постоянно чинят). Механик не дает себя в обиду и демонстрирует способность защищаться упорно и многообразно. Наконец с ним заключено нечто вроде перемирия с условием, что он постарается поменьше стучать молотком. 
- Начинаем,- хрипит режиссер, но на сцене стоит суфлер с часами в руке и сообщает: 

- Обед. А после обеда мне суфлировать в спектакле. Я пошел. 
Так обычно кончается последняя репетиция перед генеральной. Это был душный, гнетущий, ненастный день. Но завтра протянется широкая многоцветная радуга генеральной репетиции. 
- Господин режиссер, - замечает автор, - что, если бы Клара в первом акте... 
- Теперь некогда переделывать, - хмуро отзывается режиссер. 
- Господин режиссер, - объявляет Клара, - портниха только что передала, что к премьере мой туалет не будет готов. Вот ужас-то! 
- Господин режиссер! - восклицает Катюша. - Какие мне надеть чулки? 
- Господин режиссер, - прибегает бутафор, - у нас в бутафорской нет аквариума. 
- Господин режиссер, - заявляет театральный мастер, - мы не успеем к завтрему закончить декорации. 
- Господин режиссер, вас зовут наверх. 
- Господин режиссер, какой мне надеть парик? 
- Господин режиссер, перчатки должны быть серые? 
- Господин режиссер, - пристает автор, - может быть, все-таки отложить премьеру? 
- Господин режиссер, я надену зеленый шарф. 
- Господин режиссер, а в аквариуме должны быть рыбки? 
- Господин режиссер, за эти сапоги мне должен заплатить театр. 
- Господин режиссер, можно мне не падать на пол, когда я теряю сознание? А то я испачкаю платье. 
- Господин режиссер, там принесли корректуру афиши. 
- Господин режиссер, годится эта материя на брюки? 
Автор начинает чувствовать себя самой последней и лишней спицей в колеснице. Так ему и надо, нечего было сочинять пьесу! 

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

Теоретически на генеральной репетиции "все должно быть, как во время спектакля", декорации, освещение, костюмы, грим, звуки за сценой, реквизит и статисты. Практически - это репетиция, на которой ничего такого нет и в помине; на сцене обычно только половина декораций, другая половина еще сохнет пли набивается на рамы и "вот-вот будет на месте"; дошиты брюки, но не пиджаки; выясняется, что во всем театре нет ни одного подходящего парика; выясняется, что не хватает главных предметов реквизита, что статистов не будет, потому что один из них вызван свидетелем в суд, другой где-то на службе, а остальные в больнице и еще бог весть где; что нанятый флейтист может явиться только в три часа, так как он служит в акцизном управлении... Короче говоря, генеральная репетиция - это генеральный смотр всех нехваток последней минуты. 
Автор сидит в зрительном зале и ждет, что будет делаться. Долго ничего не делается, сцена пуста. Собираются актеры, зевают и уходят в уборные, недовольно говоря друг другу: 
- Я, знаешь, рольку-то еще не учил. 
Потом привозят декорации, и на сцену устремляются рабочие. Автору хочется бежать им на помощь. 
Ему приятно, что сейчас он увидит готовую сцену. 
Рабочие в синих спецовках тащат стену комнаты. 
Превосходно! Волокут вторую стену. Ура! Теперь осталась только третья стена. Но она еще в декорационной. 
- Закройте пока каким-нибудь лоскутом! - кричит режиссер, и вместо третьей стены ставят дремучий лес. 
Затем все дело застревает из-за какой-то кулисы. 

Начинается с того, что двое рабочих в синих блузах что-то там привинчивают. 
- Что вы там делаете? - кричит мастер. 
- Тут надо бы закрепить косячок, - отвечают рабочие. 
Мастер бежит навести порядок, садится на корточки и тоже начинает привинчивать. 
- С чем вы там возитесь, черт возьми? - кричит через четверть часа режиссер. 
- Тут надо закрепить косячок, - отвечает мастер. 
Режиссер изрыгает проклятие и бежит навести порядок, то есть садится на корточки и созерцает кулису. 
- Господин режиссер, почему мы не начинаем? - взывает через четверть часа автор. 
- Да тут нужно закрепить косячок, - отвечает режиссер. 
Уничтоженный автор садится. Итак, им важнее какой-то косячок, чем пьеса. И что это такое - "косячок"?.. 
- Господин автор, почему мы не начинаем? - спрашивает из темноты зала женский голос. 
- Нужно закрепить косячок, - тоном знатока отвечает автор, стараясь в темноте узнать того, кто спрашивает. Пахнет духами и мылом. 
- Это я, Катюша, - и во тьме видна сверкающая улыбка. - Как вам нравится мое платье? 
- А, платье! - Автор счастлив, что кто-то интересуется его мнением. С восторгом он заявляет, что именно так представлял себе наряд Катюши простенький, без претензий... 
- Да ведь это последняя модель, - обижается Катюша. 
Наконец каким-то чудом загадочное дело с косячком улажено. 
- На места! - кричит режиссер. 
- Господин режиссер, этот парик на меня не лезет. 
- Господин режиссер, а трость мне нужна? 
- Господин режиссер, пришел только один статист. 
- Господин режиссер, кто-то опять разбил аквариум. 
- Господин режиссер, в этих тряпках я играть не буду! 
- Господин режиссер, у нас перегорели две лампы по тысяче свечей. 
-- Господин режиссер, я сегодня буду только подавать реплики. 
- Господин режиссер, вас зовут наверх. 
- Господин режиссер, вас зовут вниз. 
- Господин режиссер, вас зовут во вторую комнату. 
- Начинаем, начинаем, - орет режиссер, - спустить занавес! Суфлер! Сценариус! 
- Начинаем! - голосит сценариус. 
Занавес опускается, в зрительном зале темно. 
У автора от нетерпенья захватывает дух. Сейчас, вот сейчас, он увидит свое творение. 
Сценариус дает первый звонок. Наконец-то писаный текст станет живым действием! 
Второй звонок, но занавес не поднимается. Вместо этого вдруг слышится бешеный рев двух голосов, заглушенный занавесом. 
- Опять поругались, - говорит режиссер и мчится на сцену наводить порядок. Теперь из-за занавеса слышен рев трех голосов. 
Наконец еще один звонок, и занавес, дергаясь, ползет кверху. На сцене появляется совершенно незнакомый усатый мужчина и говорит: 
- Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное. 
Навстречу ему выходит какая-то дама: 
- Что с тобой стряслось? 
- Стоп! - кричит режиссер. - Потушите нижнюю ривальту. Усильте желтый свет. А почему солнце не светит в окно? 
- Как не светит? Светит! - кричит голос из-под сцены! 
- Это называется солнце? Сделайте ярче, да быстро! 
- Тогда надо ввинтить пару тысячных, - говорит подземный голос. 

- Так ввинтите же, черт возьми! - А откуда их взять? - И на сцену вылезает человек в белом халате. - Я ж говорил, что они перегорели. 
- Так ввинтите какие-нибудь другие! - страшным голосом распоряжается режиссер. 
И он снова устремляется на сцену, где разражается скандал еще небывалой силы, каким начинается всякая генеральная репетиция. 
Автор сидит как на иголках. "Господи боже, - думает он, - в жизни не буду больше писать пьес". 
Если бы он сдержал слово! 

ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЛ В РАЗГАРЕ

Люди театра, как известно, суеверны. Не вздумайте, например, сказать актрисе перед премьерой: "Желаю успеха". Надо сказать: "Ни пуха ни пера". 
Актеру не говорите: "Желаю удачи", а скажите: "Сломай себе шею", да еще плюньте в его сторону. Так же и с генеральной репетицией: для того чтобы премьера прошла гладко, считается, что на генеральной репетиции обязательно должен быть скандал. 
В этом, видно, есть какая-то доля истины. Во всяком случае нельзя доказать обратного, потому что еще не бывало генеральной репетиции без скандала. 
Масштабы скандала различны - в зависимости от авторитета режиссера. Наиболее внушительный скандал бывает, когда пьесу ставит сам художественный руководитель. Если же режиссер слабоват, нужный скандал обеспечивает сценариус, заведующий постановочной частью, старший электрик, машинист, бутафор, суфлер, главный костюмер, заведующий гардеробом, мебельщик, рабочий на колосниках, парикмахер, мастер или иной технический персонал. Единственное ограничение в этих стычках - не разрешается применять огнестрельное и холодное оружие. Все остальные способы нападения и защиты допустимы, особенно крик, рев, рык, плач, немедленное увольнение, оскорбление личности, жалобы в дирекцию, риторические вопросы и другие виды насилия. Я не хочу утверждать, что театральная среда особенно дика, кровожадна и агрессивна. Она только, как бы сказать, немного шальная. Дело в том, что коллектив большого театра состоит из самых разнообразных людей, владеющих самыми разнообразными профессиями. Между театральным парикмахером и человеком, который "делает гром", меньше общего, чем, например, между депутатом Гакеном[Гакен Иозеф (1880-1949)-один из старейших деятелей коммунистической партии Чехословакии.] и депутатом Петровицким, которые все-таки как-никак коллеги. Между драпировщиком и бутафором никогда не иссякают споры о сфере компетенции: скатерть на столе подведомственна драпировщику, тарелка на этом же столе - бутафору. 
А если на столе стоит еще лампа - это уже хозяйство осветителя. Театральный портной принципиально презирает работу столяра, который платит ему тем же. 
Рабочие сцены усердно мешают мебельщику, а он им; и оба они портят жизнь осветителю с его кабелями, прожекторами и рефлекторами. Драпировщик со своей стремянкой и коврами еще обостряет эту игру интересов и обычно выслушивает проклятья от всех. К этому производственному ералашу прибавьте еще бешеный темп, в котором он развивается: вечно что-нибудь не докончено, режиссер кричит на сценариуса, сценариус на всех остальных - уж полдень, а репетиция еще не начиналась! - и вы поймете напряженную, аварийную атмосферу генеральной репетиции. 
Но хватит. Режиссер махнул рукой на недоконченные декорации, театральный портной натянул на актера недошитый пиджак, парикмахер приладил временный парик, костюмер где-то раздобыл для него слишком большие перчатки, бутафор сунул ему в руки трость - можно начинать. Занавес поднимается, герой выпаливает: "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное" - и.,, режиссер вопит истерически срывающимся голосом: опять что-то не в порядке... Конечно, освещение! 
"Включите второй софит 
"И сказал бог: да будет свет. И стал свет". 
Но в священном писании не сказано, был ли этот свет желтый, красный или синий, там ничего не упомянуто о прожекторах, рефлекторах, рампе, софитах, об "ординарке", "двойке" и "тройке", о "пятидесятисвечовых", "сотенных" и "тысячных", о реостатах, "горизонте", тенях и прочих деталях сценического освещения. 
Господь не повелевал: на шесть желтых", не изрекал: "В портал дайте синюю... нет, черт дери, не синюю, зачем синюю! Включите в люстре лунный свет да слегка прикройте ее... 
Плохо, плохо, на горизонте нужен оранжевый отблеск и чтобы портал не отсвечивал..." И так далее. Богу было легче, потому что он сперва создал свет, а потом человека и театр. Генеральная репетиция есть репетиция под девизом "да будет свет", только это дело идет не так гладко, как при сотворении мира. 
- Господин режиссер! - восклицает, наконец, главный герой на сцене. Уже час дня. Будем репетировать или нет? 
- А почему вы не репетируете? - злобно сипит изнемогший от крика режиссер. 
- "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." 
Режиссер вскакивает. 
- Плохо, плохо, потушите наполовину третий софит! 
- "Что с тобой стряслось?" 
- Еще! Уменьшите еще! Ну, что вы там копаетесь? 
- Господин режиссер! - кричит осветитель. - Да ведь третий софит совсем не светит. 
- Что же там такое светит? 
- Это люстра. Вы сами велели ее включить. 
- Не ваше дело, что я велел! - рычит режиссер. - Выключите люстру и включите третий софит на шесть. 
- "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." 
- "Что с тобой стряслось?.." 
- Плохо, плохо! Дайте в люстре желтый свет н выключите рампу. 
Наступает минута странной, отрадной тишины. 
О, если бы она продлилась подольше! 
- Что такое? - гаркает режиссер. - Почему не репетируете?.. 
На сцену выходит сценариус. 
- Клара куда-то вышла, господин режиссер. 
- Надо репетировать! - шумит режиссер. - Пусть сейчас же идет на сцену! 
- Но... 
- Никаких "но"!.. - кричит режиссер и, внезапно обмякнув, как человек, который уже иа все махнул рукой, бормочет: - Начинаем! 
Наконец-то! 

- "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." 
- "Что с тобой стряслось?" 
Из-за кулис на сцену вдруг вылезает драпировщик со стремянкой и ставит ее к окну. 
- Вам что здесь нужно? - вскрикивает режиссер нечеловеческим голосом. 
- Гардины повесить, - деловито отвечает драпировщик и лезет на стремянку. 
- Что повесить? Какие гардины? Марш отсюда! Почему вы их не повесили раньше? 
- Потому что раньше мне не прислали материи, - отвечает "вспомогательный персонал", стоя на стремянке, но режиссер уже мчится на сцену, чтобы скинуть его со стремянки, задушить, задавить, растоптать... 
Автор закрывает глаза, затыкает уши. Наконец-то разразился главный скандал, дикий, трескучий, захлебывающийся скандал генеральной репетиции, скандал, назревавший и бродивший с утра, скандал горячечный, бестолковый, несправедливый, как мир, и необходимый, как гроза в природе, скандал, наполнивший всех присутствующих - и автора, и актеров, и вспомогательный персонал, и бушующего режиссера - темной, отчаянной злобой, изнеможением, тоской, горечью, стремлением бежать из этого проклятого театра... Такова атмосфера генеральной репетиции. 
Режиссер возвращается на свое место в зрительном зале, постаревший на десять лет, изнуренный, мрачный, ненавидимый всеми. 
- Начинайте, - говорит он с отвращением. 
- "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное..." - сдавленным голосом повторяет герой. 
- "Что с тобой стряслось?" - беззвучно осведомляется Клара. 
Устало, тяжко, безрадостно тянется генеральная репетиция. 
- Плохо! - хрипит режиссер. - Повторить! Вы должны войти быстрее. 
Утомление овладело актерами, ноги у них подкашиваются, язык прилипает к гортани, память отказывается служить. Неужели этому конца не будет? 
- Плохо! - обрывает режиссер. - Назад! Заслоняете партнера. 
Скорей бы конец! Актеры играют, стиснув зубы, читают текст, как пономари, режиссер хочет еще раз повторить, но машет рукой и стирает со лба холодный пот. Конец. 
Актеры молча выходят из театра, чуть не шатаясь, опьяненные свежим воздухом. Автор, потупив глаза, бежит домой, неся на своих плечах всеобщую усталость и уныние. Итак, завтра премьера. Ладно, теперь уже все равно. 
И все-таки все вы будете счастливы, когда снова наступит день генеральной репетиции, вы, авторы, и вы, актеры и режиссеры, мастера и парикмахеры, бутафоры и костюмерши! Это долгий и пасмурный день, злой и тяжкий, как жернов; но вы будетесчастливы именно потому, что он такой выматывающий... 

ТЕХНИКА СЦЕНЫ
[Эта глава написана Иозефом Чапеком.]

С предельной ясностью здесь уже было изложено, что получается, когда автор напишет пьесу и отдаст ее театру, как проходит первое чтение этой новинки, а потом репетиции и - генеральная репетиция. В трогательных выражениях было изображено, что чувствует и переживает автор, когда он наконец-то получает возможность наблюдать, как воплощается его пьеса в плоть и кровь театрального спектакля. Мы видели, как автор и его произведение становится средоточием всего театрального механизма, наблюдали за тем, как скрипуче и суматошно с виду, в несусветной спешке, все в театре ставится на службу вдохновению, ниспосланному автору музами и воплощенному в его пьесе. Заметили мы и то, что автор, как он ни необходим, - ибо, кто же еще напишет пьесу? - чувствует себя совершенно лишним и даже заброшенным, ибо среди всего, творящегося в театре, он - единственный, кто не стал объектом гонки и скандалов; его физическое существо не озаряют ни прожекторами, ни даже небольшим софитом, его не надо закреплять каким-нибудь косячком, красить олифой или клеевой краской, драпировать занавесками или прикрывать бутафорским дерном; к его трепещущему телу нет надобности приставлять ступеньки и навешивать двери. В интересах спектакля автор несомненно принял бы все эти муки, но так уж повелось, что с ним ничего не происходит, и он лишь ошалело глядит на сумятицу, которая вышла из-за того, что ему вздумалось написать пьесу. 
Он чувствует себя здесь ужасно лишним и никчемным, он уступает дорогу мебельщикам, которые несут стол, наталкивается на рабочих сцены, которые волокут декорацию, и с унылым и виноватым видом бродит по театру, но нигде не может стать полезным и деятельным членом театрального коллектива. Надо бы поговорить с режиссером, но у режиссера нет времени, а актеры в уборных толкуют о рыбной ловле, о несварении желудка, о том, кто и как играл тридцать лет назад в Градце Кралове и какой у кого был тогда псевдоним. И автор геройски присоединяется к этим разговорам, желая показать, будто он вовсе не так уж дрожит и волнуется за свою пьесу. 
Именно так все это и бывает: автор - лишний человек в театре, даже в большей степени лишний, чем он сам предполагал. Его работа уже легла на плечи других. Режиссер придумал собственную трактовку и терзается тем, что автор своей пьесой, собственно говоря, мешает ему. Ведь он-то, режиссер, ставит прекрасный спектакль, которому жестоко угрожает автор, врываясь в него со своим непотребным и нелепейшим текстом. Лучше всего, вероятно, была бы пьеса без автора, без текста, да, пожалуй, и без актеров, потому что все это только мешает успеху режиссуры. Творчество режиссера тяжело и трагично, ибо он стремится создать нечто лучшее, чем то, что написано, поставлено и сыграно. На режиссере лежит, таким образом, нечто вроде заклятия, он заживо обречен плести веревки из песка, хотя скрывает это. 
Самодержец-режиссер работает в контакте с художником, ибо без кулис, декораций, занавесов и костюмов в театре не обойтись. Художник тоже связан по рукам и ногам указаниями автора. Ему бы, например, хотелось воздвигнуть на сцене Эйфелеву башню на фоне вулканов или кубистического полярного пейзажа, или соорудить там невиданной конструкции карусели, катальные горки, маяки и висячие мосты. Но автор требует всего лишь "бедно обставленную каморку вдовы Подлештьковой" или просто "комнату городского типа". 
Иной раз автор старается помочь режиссеру и художнику разными дополнительными указаниями о том, что "в середине дверь", "направо дверь на балкон", "налево дверь в спальню", "на окне клетка с канарейкой" и так далее. 
Есть, правда, и такие авторы, которые, прельстившись заманчивыми видениями красочных эффектов, предписывают серию блестящих метаморфоз: дремучий лес должен в несколько секунд смениться королевским дворцом, дворец - сельским трактиром, а трактир - скалистой пещерой. В результате режиссер, художник и мастер сцены долго ломают голову над тем, как все это осуществить при имеющихся средствах - задних проекциях, декорациях и люках. 
Итак, художник прочитывает пьесу, не обращая внимания на прелести слога и композиции. Его интересует, где и какие должны быть двери и какую мебель хочет расставить на сцене автор, чтобы, посоветовавшись с режиссером, все сделать наоборот. Тогда пораженный автор заявляет, что он именно так все себе и представлял. Театр вообще своеобразен тем, что там все вещи выглядят иначе, чем сперва предполагалось. Когда приносят декорации на сцену, художник бывает удивлен, что они выше, короче или шире, чем он думал. Удивляется и режиссер: сцена выглядит совсем иначе, чем он себе представлял, когда давал задание художнику. Не остается, впрочем, ничего другого, как смириться, и самое интересное, что чем больше декорации не соответствуют замыслу, тем единодушнее зрители и критики заявляют, что декорации на этот раз удачны и отвечают духу пьесы. 
Итак, художник делает эскизы декораций и приходит советоваться с режиссером. Они вызывают мастера сцены. Тот обычно всплескивает руками и решительно заявляет, что из этого ничего не выйдет, так как времени не хватит; декорационная и столярка завалены работой, и чтобы выполнить еще и это, нужно творить чудеса. В конце концов его все же удается уломать, и в декорационной и столярке, хотя они и перегружены, начинаются чудеса. Возникают контуры леса и скал, разносится острый запах клея, и заслуженные декораторы с фесками на голове и трубками в зубах начинают энергично малевать. 
- Опять какая-то кубистика, - ворчит почтенный могикан, прослуживший в театре тридцать лет. - Увидел бы это Рафаэль! 
Да, порядки уже не те, что тридцать лет назад, когда мастерская декораций была чем-то вроде Академии художеств. Тогда декорации отрабатывали тщательно, писали тонко, по заранее нанесенным рисункам. Сейчас краска прямо из ведерок выливается на полотно, размазывается малярной кистью, а на сцене все это выглядит, как великолепный бархат или дремучий лес. Современность в своих грубых семимильных сапогах вторглась и в декораторское ремесло, положив конец всякой тонкой работе, всякой .тщательной отделке. Теперь на сцене создают эффекты что больше светом, чем красками, а от старых мастеров декорационной живописи требуют скорее количества, чем качества, с чем они никак не могут примириться. 
Одновременно с живописцами за дело берутся театральный портной, портниха и парикмахер. Все это весьма честолюбивые люди. В соответствии с поговоркой, что "платье делает человека", они твердо уверены, костюмерная делает актера. 
- Такую низкую талию я не могу сделать пану Выдре, - возражает театральный портной художнику, который в своем эскизе несколько погрешил против пропорций. 
С подлинным энтузиазмом тут из хорошего материала шьют самые невообразимые брюки дудочкой, сооружают подушки для животов и задов, пиджаки - слишком короткие или чересчур длинные, тесные или невероятно просторные - в зависимости от роли. Здесь из сатина делают шелк, из мешковины бархат, из старых австрийских мундиров перешивают дворянские и камердинерские камзолы для пьес Шекспира и Мольера. 
А когда костюмировка пьесы производится частично или полностью "из старого", тут костюмер в восторге, если может предложить художнику для героев Шоу брюки, в которых в прошлом столетии знаменитый чешский трагик играл деятелей чешского возрождения. Ибо. у костюмера всегда острая нехватка так называемого "штатского платья", то есть современной одежды. Вы наверняка найдете у него одеяния на полсотни ангелов, десяток индийских раджей, дюжину средневековых рыцарей, сотню китайских мандаринов или римских центурионов, но зато нет, например, нн одной пары светлых брюк, так что приходится брать взамен старые офицерские лосины, в которых обычно выступает Онегин. Ничем так не гордится костюмер, как старыми костюмами, в которых стяжали успех несколько прославленных актеров, вошедших в историю театра. 
На премьере весь персонал костюмерной теснится у кулис, и главный костюмер не отрывает глаз от одеяния трагика. Развивается захватывающая интрига, дело, быть может, идет к самоубийству или поголовному убийству героев, трагик страдает от интриг злодея, добродетель поругана, трагик играет как бог - бьет себя в грудь, говорит чарующими стихами, садится, встает, обнажает меч, падает, умирает или торжествует и восходит на престол или, преодолев все препоны, женится на первой героине, - а костюмер упоенно следит за каждым его движением, и, когда растроганная публика плачет или смеется и в зале гремят восторженные аплодисменты, он шепчет, глу боко тронутый: "Великолепно играет этот костюм на пане X!" Значит, не зря он, костюмер, обегал полгорода в поисках фланели нужного оттенка, не зря с подлинно ваятельским мастерством подкладывал ватин на груди и долго, с изобретательностью кон структора, решал проблему торчащих фалд. 
Не забудем и о парикмахере. Его мастерская, скрытая где-то в недрах театра, похожа на храм дикарей Меланезии или на индейский вигвам. Здесь лежат самые разнообразные скальпы - курчавые, длинноволосые, темные, рыжие, седеющие и совсем серебряные, русые девичьи косы и даже лысины всех родов. На столах стоят головы, держащиеся яа обрубках шеи, и лежат носы - острые носы дураков, красные картофелины пьяниц, орлиные носы рыцарей и злодеев, мохнатые брови, усы и усики всех фасонов, бороды бандитов, благородных отцов и монахов, все виды бород и причесок, всякие волосяные украшения человеческого племени, какие только есть на свете. 
Тут же и грим: кармин чудодейственно создает обольстительную свежесть алых уст прекрасной героини, о которой мечтают студент и служанка на галерке; пудра и румяна придают пленительный цвет лицу, черная краска делает глаза такими глубокими и пылкими, что можно сойти с ума. 
Есть тут и светлый тон для лица нежной девицы и гримы темных тонов для бродяг, цыган и римской черни. Все это растирается и накладывается на физиономию актера, и зритель, восторженно глядя на сцепу со своего бархатного кресла в партере, ни за что бы не поверил, какими страшными, сальными и грязными выглядят лица актеров вблизи. Здесь, в мастерской парикмахера и гримера, можно видеть среди бела дня весь тот обман, который исчезает лишь в творческом общении актера с публикой. За кулисами и во время репетиций он действует отталкивающе. Но когда гаснет свет и поднимается занавес, обман тает перед глазами зрителей, уступая место художественной правде и очарованию театрального зрелища. Грубо измалеванная кулиса становится чудесным пейзажем, жесть - золотом, пенька - бородой пророка, а карминовая краска - обльстительными устами, за право поцеловать которые бьются на сцене герои. Театр вблизи груб и несовершенен. Но когда он успешно выполняет свое дело, он будит иллюзии и чувства, которые длятся до конца спектакля и подчас не покидают зрителя и за пределами театра. 

ПРЕМЬЕРА

Но обратимся к дальнейшему ходу событий. 
Премьера - это роковой момент, когда драматическое произведение становится реальностью. 
До самой последней репетиции еще можно было что-то исправлять и спасать. Спектакль был еще незавершенной работой, миром в становлении, звездой, родящейся из хаоса. Премьера - это выражение отчаянной решимости предоставить, наконец, пьесу самой себе. Это момент, когда автор и режиссер окончательно отдают спектакль в руки других и уже не могут броситься на помощь. Никогда в жизни не познают ни автор, ни режиссер удовлетворения столяра, который сначала хорошенько просушит только что сделанный стол, затем с видом знатока проведет пальцем по всем его граням, оботрет доску ладонью, постучит по ней, оглядит свою работу и скажет: "Хорош!.." Ах, если бы еще хоть одну репетицию! 
Утром перед премьерой устраивается последняя репетиция. Актеры отбарабанивают свои роли наспех, невыразительно и почти шепотом, чтобы не сорвать голос перед спектаклем. Потом они торопливо расходятся, молчаливые и замкнутые, словно в доме покойник. Из глубин театра выползает тоскливая и напряженная тишина. Больше ничего нельзя сделать. 
Это начало конца. 
Как известно, премьеры имеют свою постоянную публику. Есть люди, которые ходят только на премьеры. Говорят, что это страстные театралы или просто любопытные люди, снобы или любители щегольнуть туалетами и повидать знакомых. Не знаю, но думаю, что они приходят, гонимые подсознательным садизмом. Им приятно насладиться волнением актеров, муками автора, агонией режиссера. Они приходят позлорадствовать по поводу ужасающего положения на сцене, где каждую минуту что-нибудь может дать осечку, запутаться, испортить все дело. На премьеры ходят, как в древнем Риме ходили в Колизей на растерзание христиан и бои гладиаторов. Это - кровожадное наслаждение муками и тревогой обреченных. 
В минуты, когда публика, шурша программками и переговариваясь, рассаживается по местам, автор бегает вокруг театра, ощущая странное и нестерпимое сосание под ложечкой. Актеры, уже в гриме, то и дело подходят к дырочке в занавесе, охваченные волнением премьеры, вызывающим желудочные спазмы и тошноту. Некоторые из них бушуют в уборных, оттого что парик плох или костюм не застегивается. Костюмеры и швеи мечутся из уборной в уборную, так как в каждой чего-нибудь не хватает, режиссер бегает по сцене, шипя и стеная, ибо из декорационной все еще не прислали одну из декораций первого акта. 
Он свирепо обрывает жалующихся актеров и сам таскает на сцену стулья. 
Костюмер бежит в мастерскую с чьим-то костюмом, сценариус в последний раз звонит в уборные. 
Пожарные па месте; в коридорах и фойе звучат звонки, по-прежнему идет ожесточенная грызня между бутафором и драпировщиком, и, наконец, в три минуты восьмого на сцепу выволакивают последнюю декорацию. 

Если бы в этот момент вы, сидящий в шумном зале и поглядывающий на часы ("Пора б уж начинать"), если бы вы в этот момент приложили ухо к занавесу, вы услышали бы стук молотков и задыхающиеся голоса: 
- Куда это деть? 
- Куда суешь, дубина? 
- Ее надо привинтить. 
- Здесь поставить бы косячок... 
- А вам чего надо? 
- Живей, черт побери! 
- Берегись, кулиса падает! 
- Это уж придется исправлять завтра. 
- А это куда? 
- Да шевелитесь же, черт возьми! 
- Дзинь! - первый звонок к подъему занавеса. 
В зале темнеет, шум голосов стихает. Слышно несколько последних ударов молотка, слышно, как волокут тяжелую мебель и взволнованно кричат: 
- Долой со сцены! 
- Обрежь ту доску! 
- Оставьте уж так и проваливайте! 
- Подтяни ее, живо! 
Второй звонок. Занавес взвивается, мелькают пятки последнего убегающего за кулисы рабочего, освещенная сцена врезается во тьму, на сцене стоит Клара, потихоньку осеняя себя крестным знамением. 
Ее партнер, - у него от волнения струится пот по лбу, но из зала этого не видно, - входит и бросает шляпу на кресло вместо стола. 
- Доброе утро, Клара! - громогласно возвещает он и вдруг пугается. Боже мой, ведь он должен был сказать: "Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное!" 
Клара цепенеет от ужаса: она не получила нужной реплики. 
- Доброе утро... - импровизирует она неуверенно. 
- "...со мной приключилось нечто необыкновенное", - шипит суфлер. Актер отчаянно ищет переход к тому, что он должен был сказать. Вдобавок он вспомнил, что по пьесе сейчас не утро, а пятый час дня. 
- Начинай же! - в отчаянии шепчет Клара. 
- Гм... да... - барахтается герой, - представь себе, Клара... гм... да... 
- Уж не произошло ли с тобой что-нибудь необыкновенное?- отважно выручает Клара. 
- Да, да! - с восторгом подхватывает он. - Представь себе, Клара, со мной приключилось нечто необыкновенное! 
- Что же с тобой стряслось? - входят в колею Клара. 
Из ложи автора слышен стон облегчения, сменившего смертельный ужас. Положение спасено, но в первый момент автор судорожно схватился за барьер ложи, готовый выскочить в партер с криком: "Не так, не так, начните сначала!" Теперь он понемногу успокаивается. На сцене журчит диалог, все идет как по маслу. 
Через минуту Клара должна, как подкошенная, без чувств упасть в кресло... Но, боже мой, недотепа-партнер положил туда шляпу! Вот оно! Теперь Клара сядет на шляпу своего супруга, весь акт будет испорчен. Боже милосердый, как это предотвратить? У автора от волнения взмокли ладони, он ничего не слышит, ничего не видит, кроме злосчастной шляпы в кресле. Гибельный момент неотразимо близится. Хоть бы паника, что ли, возникла сейчас в театре... Что если встать и крикнуть: "Пожар!"? 
Вот, вот, уже молнией пала реплика, сейчас Клара сядет на проклятую шляпу... Ах, божественная, находчивая Клара! Взяла шляпу в руки и только потом, как подкошенная, повалилась в кресло! Шляпа у нее в руке. Но что она с ней будет делать? Не держать же в руках до конца акта? Почему она не кладет ее на стол? Ну, наконец-то! Наконец-то она отделалась от шляпы, положила ее на стол... но как неловко, как ужасно заметно... Автор оглядывается, видит кашляющих и сморкающихся зрителей. Странно, но, кажется, никто не заметил катастрофы со шляпой. 
Автор снова оборачивается к сцене. Как, диалог все еще не кончился? Почему так долго? Автора бросает в жар. Диалог слишком длинен, он все тянется и тянется, а действие стоит на месте. Автор потеет от мучительного запоздалого сожаления: надо было сократить, сократить! Все это слабо, плохо, нестерпимо глупо, незначительно! Почему они говорят так медленно? Лучше всего было бы встать и закричать: "Подождите минутку, я сокращу!" 
Слава богу, диалог окончен. Теперь подходит важнейшая часть экспозиции, ключ ко всей интриге, короткий и напряженный разговор на три странички, а за ним... 
Бум! Автор замирает от ужаса: на сцену врывается Катюша, которая должна была появиться через пять минут, после этих трех страниц. Господи, что теперь делать? "Занавес дайте, занавес!" - хочет закричать автор, но у него перехватило дыхание. Клара с мужем тоже ошеломлены, а Катюша как ни в чем не бывало щебечет свой текст, и они с облегчением подхватывают реплики, три страницы разговора пошли к черту, ключ ко всей интриге безвозвратно утерян, теперь никто не поймет пьесы, завязка сорвана, поступки героев будут непонятны, без этих трех страниц вся пьеса - совершенная бессмыслица! Как могла это сделать Катюша? Почему сценариус выпустил ее на сцену? Сейчас публика начнет свистеть, раздраженная бессмысленностью действия; ребенку ясно, что это ни с чем не сообразная чепуха. Почему режиссер не прекращает спектакля? Автор быстро оглядывает публику, не начала ли она уже протестовать. Нет, зрители спокойно смотрят, кашляют, сморкаются, а по временам по залу пробегают волны смеха - Катюша явно имеет успех. Свистки и крики начнутся, когда кончится акт. Автор готов провалиться сквозь землю. 
Он бежит из ложи за кулисы, быть может, с целью поджечь все здание как строитель Карлова университета. "Никогда больше никому не покажусь!"- в отчаянии думает он и, укрывшись в чьей-то уборной, падает на стул, сжимая голову руками. 
Все, все пропало! 
Проходит невыносимо много времени, - прошло, наверное, несколько часов! - и автор поднимает голову. 
Что это? Словно где-то шумит вода, течет, плещется, отдаленный шум нарастает. Хлоп!-шум воды вдруг резко усиливается: кто-то открыл дверь в уборную и кричит: - Вот он, автор! 
Автора взяли под руки и влекут куда-то рысью, со всех сторон его хватают и толкают чьи-то руки, его волокут, он спотыкается, ничего не видит и не соображает, отбивается, но окружившие люди увлекают его за собой, подталкивают, вот он уже, как из пушки, вылетает на сцену. Катюша и Клара влажными руками берут его и ведут к рампе, а внизу что-то шумит и плещет, как водопад. Автор видит сотни плавающих лиц, искривляет губы в идиотской улыбке и несколько раз быстро сгибается в пояснице. 
Занавес опускается, шум водопада стихает, но вдруг занавес опять убегает вверх, автор протягивает руки Катюше и Кларе, но их нет, он один на сцене, брошенный на растерзание тысяче глаз. Он кланяется, с ужасом сознавая, что делает это как-то неловко и смешно, словно марионетка. Но он не может иначе, и все кланяется направо и налево, вверх и вниз, понемногу отступая за кулисы, где знакомые и незнакомые энергично трясут ему руки, слышно только: - Поздравляю, поздравляю. 
Занавес снова бежит кверху, автор опять на сцене, он делает жест в сторону кулис: дескать, что я? главное- актеры, а уж если хотите приветствовать меня, я, что же, очень, очень рад, спасибо, такой незаслуженный успех... Уф, наконец-то автор снова за кулисами, ослабевший, сникший, словно пустая наволочка и опять никому не нужный. Рабочие растаскивают декорации,- эй, берегись! - волокут мебель и реквизит, что-то прибивают. Где ни станешь, всюду мешаешь... 
- Живее, живее! - кричит режиссер, и автор кидается ему на шею: 
- Замечательно, замечательно! 
- Могло быть и хуже, - сухо отвечает режиссер. 
- Послушайте, - блаженно бормочет автор, беря его за пуговицу, - а что, если бы в дальнейшем Клара садилась на ту шляпу? Вот, я думаю, будет смешно! 
- Там совсем не нужен смех, - возражает режиссер. - Живо, ребята, живо, не то кончим не раньше одиннадцати. 
Лишний автор бежит благодарить актеров. 
Главный герой ужинает и на излияния автора скромно отвечает: 
- Ну, это же пустяковая роль. 
Клара не настроена разговаривать, она порвала платье о гвоздь. Катюша ревет от обиды в своей уборной: режиссер обругал ее последними словами за преждевременный выход. 
- Да разве я виновата, - хнычет Катюша, - что там два раза подряд одинаковая реплика? У меня выход после реплики Клары "...никогда!", а при чем тут я, если она говорит это дважды? 
Автор пытается ее утешить, но Катюша плачет еще горше. 
- Так... меня... изругать... тут же, на премьере! Как я теперь... буду... играть? 
- Успокойтесь, мадемуазель, - великодушно заявляет автор,- ей-богу, никто не заметил, что там выпущен кусочек текста. 
И он прав больше, чем сам думает. Никто не обратил внимания на то, что первый акт был бессмысленным. Такие вещи не замечаются. 
Занавес снова поднимается. Второй акт. Автор спотыкается о кабели и декорации, чуть не падает в какой-то люк. Ему приходит в голову посмотреть спектакль из-за кулис. Но около кулис - полным-полно, здесь весь подсобный персонал, костюмеры и швеи, рабочие сцены, их жены и тетки, статисты, и их кузины, и знакомые их кузин, и еще какие-то неведомые личности. Все они смотрят спектакль, вслух обмениваются шутками, перебегают по скрипучим доскам, жуют, переругиваются, хлопают дверьми, препираются со сценариусом, мешают актерам, создают немыслимый беспорядок и чуть не суют носы на сцену. Автор пытается протиснуться между ними, становится на цыпочки. Но вместо того чтобы услышать, что делается на сцене, он слышит разговор двух рабочих в синих спецовках. 
- Вот нудота... - резюмирует один. 
- Уж больно длинно, - говорит другой. 
- Раньше одиннадцати не уйдем. 
Бац! За кулисами кто-то с грохотом повалил железный стул. На сцене тем временем идет любовный диалог. 
Лишний автор отходит на цыпочках, страшно скрипя половицами; лабиринтами коридоров пробирается на улицу. Поздний вечер. Немногочисленные прохожие шагают по улицам, думая неизвестно о чем, звенят трамваи, вдалеке шумит жизнь. Автор вздрагивает от ночной прохлады и тоски. Он один, один, как никогда на свете, а за его спиной завершается день его славы. Ох, скорей бы конец всему этому! 

ПОСЛЕ ПРЕМЬЕРЫ

После премьеры автор остается в полной неизвестности - провалилась пьеса или имела громадный успех. Правда, его вызывали, но публика, наверное, просто потешалась, или жалела его, или еще что-нибудь... Исполненный опасений, автор подозрительно прислушивается к словам своих знакомых. 
- Вот рады, наверное? 
- Я бы немного сократил первый акт. 
- Отлично сыграли. 
- Поздравляю, поздравляю! 
- Не мешало бы сократить третий акт. 
- Надо бы сыграть иначе. 
- Я бы сделал другой конец. 
- Клара была просто невозможна! 
- Лучше всего - конец. 
- Второй акт немного растянут. 
- Можете быть вполне довольны. 
- Очень, очень рад за вас. 
Автор продолжает блуждать во мраке неизвестности: так что же, успех или нет? На следующее утро .он покупает все газеты, чтобы хоть из высказываний критики узнать, каков, собственно, был спектакль. 
Что ж, из газет он узнает: что в пьесе был какой-то сюжет, но каждый рецензент пересказывает его по-своему; что пьеса: 1) имела успех, 2) была принята прохладно, 3) часть публики шикала, 4) пьеса была принята тепло и имела заслуженный успех; что режиссер: 1) ничего не сделал, 2) сделал все, что мог, 3) не был достаточно внимателен к пьесе, 4) был добросовестен; что актеры: 1) играли живо, 2) вяло, 3) с подъемом, 4) не знали ролей и 5) способствовали успеху пьесы; что Клара: 1) играла блестяще, 2) была явно не в ударе, 3) ложно трактовала роль, 4) наполнила ее подлинной жизнью, 5) была блондинкой, 6) была брюнеткой и даже, что "мадемуазель Яролимова блестяще исполнила роль Клары", хотя, насколько известно автору, Клару играла госпожа Новая; что постановка: 1) была соответствующая и 2) не отвечала духу пьесы; что в целом ансамбль: 1) был, как всегда, на высоте, но... 2) весьма слаб. 
Так автор никогда и не узнает, удалась ли ему пьеса. Даже количество спектаклей ничего не доказывает, ибо, по театральным понятиям, если пьеса быстро сошла со сцены, это потому, что она провалилась и никуда не годится; если же выдержала много спектаклей, то потому, что это халтура, угождающая низменным вкусам. 

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ЗАКУЛИСНОМУ МИРУ

В ходе нашего несколько хаотического изложения (намного, впрочем, уступающего хаосу театральной жизни) мы упомянули о целом ряде лиц, чьи функции, обычаи и полномочия, возможно, не совсем ясны публике, будущим авторам и критике. Решив вас с ними хотя бы бегло познакомить, мы становимся в тупик: с кого же начать? Снизу ли, от швейцара, или сверху, с дирекции театра? С истопника или с художественного руководителя, с кассы или с темных берлог театральных складов? Ладно, начнем сверху. "Там, наверху" на театральном жаргоне означает дирекцию. 
Единственным филиалом этого "верха", находящимся внизу, является касса, где, по давнему обычаю (и в иерархической последовательности), платят жалованье: актерам первого и четырнадцатого числа каждого месяца, сотрудникам дирекции по первым числам, а подсобному персоналу по субботам. 
Раз уж мы заговорили о мамоне, должен сказать, что, кроме жалованья, у актеров бывают еще и другие заработки. Это так называемые "переработки", доплаты за вторую роль, "такса" за танец или пение, приплата за дублирование, надбавка за наготу или гримировку тела. Но, даже получив все эти прибавки, актер никак не становится богачом. А в общем, касса - место довольно унылое, окошечко ее почти всегда закрыто. 
Здесь же выплачивают авансы. 

"ТАМ, НАВЕРХУ"

Высшей инстанцией в театре является загадочный триумвират - директор, его заместитель по хозяйственной части и художественный руководитель. Из них обычно художественный руководитель более известен широкой публике, так как изредка подвергается побиванию критическими камнями. Директор же лицо, за какие-то тяжкие грехи осужденное вечно ссориться с людьми, улаживать всяческие неприятности, разбирать жалобы и мирить сотрудников, метать громы, утирать чьи-то слезы, препираться об окладах и подписывать ордера на авансы. Власть его велика, но ограничена пределами театра. 
Что касается заместителя по хозяйственной части, то сфера его компетенции довольно неопределенна, хотя он и облечен некими высокими и таинственными полномочиями. Все эти три властителя обитают в кабинетах с пышным убранством; там вы увидите и ковры и стильный гарнитур, который, однако, подчас заимствуют для надобностей сцены. 
Затем идет низшее начальство, начиная с контролера или секретаря и кончая так называемым аппаратом. Аппарат висит на телефоне и торопливо стучит на машинке, переписывая роли, разные справки и письма, 
Канцелярия театра похожа на всякую другую канцелярию, разница та, что здесь чувствуется какая-то одержимость: все делается в спешке, с пятого на десятое и через пень-колоду. Так уж повелось в театре. 
Должность завлита (или рецензента) - весьма тихая, сидит он в отдаленной комнатке. Это - оазис спокойствия и глубокой, прямо-таки освежающей скуки по сравнению с бешеным темпом театральной машины. 
Сюда приходят скромные авторы (нескромные ломятся прямо к художественному руководителю), приносят аккуратно переписанные пьесы, долго и обстоятельно пересказывают их содержание, а потом еще много раз заходят "продвинуть дело" и во что бы то ни стало хотят знать, когда же пьеса будет поставлена. Завлит, человек спокойный и рассудительный, отвечает - мол, скоро. Но его принимают всерьез только авторы; актеры относятся к нему с некоторым пренебрежением, не без оснований считая его бумажным начальством. 
Театр - это вам не литература! 
Театральные курьеры похожи на редакционных пли учрежденческих; но они тесно соприкасаются с литературой, так как по первым числам месяца обычно разносят драматургам авторский гонорар. 
Кажется, я свалил в кучу художественное и хозяйственное руководство театра. Но так уж здесь повелось: директор твердит, что он на все готов ради искусства, а завлит постоянно подчеркивает свою заботу о кассовых сборах. А теперь спустимся вниз, к актерам. 
ТРУППА

Актеры напиханы в уборные по нескольку человек. 
Уборная - это тесный закуток, там стоит трюмо и умывальник, и всегда или слишком жарко, или нестерпимо холодно. Перед каждым актером - небольшое зеркало; "заячья лапка", пудра, вазелин, тряпки для снятия грима, краски для лица и бровей, обертка от колбасы, кусок булки и измятая роль. Пахнет потом, ужином всухомятку, гримом, паровым отоплением; старыми костюмами, гуммозом и париками. В дамских уборных, кроме того, разными мылами и бельем. 
В самой большой мужской уборной постоянно играют в карты. Вообще у мужчин шумно и весело, здесь сочиняются разные театральные анекдоты и экспромты, здесь меряются силами, предаются воспоминаниям и вообще развлекаются как могут. В дамских же уборных по большей части царит недоверчивая тишина, нарушаемая лишь шепотом и беготней швей, звяканием ножниц и шелестом тараканов. Тараканы держатся поближе к дамским уборным потому, что там всегда есть конфеты. 

Но мы, как нам и подобает, посетим мужские уборные; с любопытством поглядим там на рыцарские штаны и камзолы, так обильно подбитые ватой, что они стоят торчком на вешалке; взвесим в руке бутафорские мечи и каски с плюмажем, мешая костюмеру, который натягивает на полуобнаженного героя высокие ботфорты, парикмахеру, который поправляет на нем парик, портному, который затягивает ему талию. 
Сядем на рубашку и костюм героя и тем самым увеличим ералаш, который царит в мужских уборных между первым и третьим звонком. 
Труппа делится на мужской и женский состав. 
К мужскому составу относятся: трагик, первый любовник, или герой, комический любовник, или каскад, простак, бонвиван (по роду жанра обычно мужчина в теле), комик и разные "характеры": благородный отец, неврастеник, грубиян и так далее, вплоть до третьестепенных актеров и собак. Строгих разграничений нет. Труднее всего найти хорошего трагика и любовника; ангажированный любовник обычно, к сожалению, может играть только характерные роли. 
В дамский состав входят: трагедийная героиня, любовная героиня, инженю, она же "тряпичница" (так как для нее требуется самый богатый туалет), лирическая героиня, она же "плакса", травести, гранкокет, благородная мать, субретки, они же "горняшки", или "пичиконды". Разумеется, и здесь границы не очень точны. 
Обычное явление: роль, которую получил актер, "совершенно не его амплуа", в то время как роль, прямо созданную для него, отдали другому. Отсюда возникают скандалы, хождения с жалобами "наверх" и т. д. 
Словно "наверх}'." виноваты, что недогадливый автор создал маленькую роль. Ну, ладно, думает актер, уж если он ее создал, то пусть не пихает ее во все три действия. Отыграть в первом акте, и домой - это еще куда ни шло. 
Я охотно рассказал бы вам побольше о жизни актеров и их прошлом, об их треволнениях и заботах, о тонкости и трудности актерского ремесла, о тревогах и суевериях актеров, об их любви и ненависти, шутках и слезах, недолгих радостях и вечном напряжении. Но, к сожалению, я пишу не роман из жизни актеров, а всего лишь краткий путеводитель по театру. А посему хватит вертеться около уборных, среди приставленных к стене кулис, осветительных приборов, оружия и бутафорских тронов. Обратимся к людям обоего пола, которые называются вспомогательным составом, или статистами. 

СТAТИСТЫ

Когда автор включает в свою пьесу "толпу народа", он представляет себе старых и молодых особей, коренастых, плечистых, с большими руками и толстыми шеями, с зычными голосами - словом, таких, какими, очевидно, должны быть "простолюдины". Не без разочарования видит он на сцене кучку узкоплечих, тонкоголосых и в большей или меньшей степени отощавших юношей, которым явно недостает коренастости и просто живого веса. Это статисты из студентов, по пять крон за выход. Разумеется, за пять крон нельзя требовать от человека плечистости и коренастости. Режиссер обычно шипит на них: 
- Шевелитесь же, черт возьми! 
И они шевелятся, машут руками и трясут туловищем, стараясь создать впечатление дюжих людей. 
Есть, конечно, и кадровые статисты, которым не чуждо профессиональное честолюбие. Кроме того, в статисты часто подряжаются рабочие сцены, так что в антрактах вы можете за сценой увидеть римского воина, несущего на голове скамью, или гасконского стрелка, привертывающего "косячок". 
Дети, играющие на сцене, - тоже обычно отпрыски театрального люда. Если идет особенно многолюдная пьеса, в ней обычно участвуют все швеи, костюмеры, рабочие сцены, сценариусы, бутафоры, уборщицы, служащие похоронных бюро, солдаты украинцы, студенты разных институтов и чуть ли не руководство театра; в общей сложности набирается до пятидесяти человек. Необходимый по ходу действия "шум толпы" достигается произнесением всеми статистами вперебой загадочного слова "ребарбора". За "шум" полагается особая приплата. 

СЦЕНАРИУС

Сценариус бегает за кулисами с пьесой в руках, посылает актеров в нужный момент и через нужный вход на сцену, делает знак поднимать и опускать занавес, производит различные звуки за сценой, дает предупредительные звонки в уборные актеров и кричит: "Начинаем!", сам играет небольшие роли, топает, как конь (когда в пьесе требуется "конский топот"); он на "ты" со всеми актерами и получает нагоняй за все, что бы ни произошло. Сценариус должен быть одновременно и у правой и у левой кулисы, и за сценой и в оркестре, должен следить, все ли в порядке на сцене, знать наперечет весь реквизит и по сути дела после премьеры заменять на спектаклях режиссера. Это - человек, которого рвут на части. 
Что касается звуков за сценой, то они входят в компетенцию различных лиц: гром делает машинист в люке, ветер - рабочий кулис, а дождь, удары колокола, гудки сирен, выстрелы - это обязанность бутафора. Сценариус же имитирует пение птиц, гудки автомобилей, стук посуды и все другие звуки, "роме тех, которые входят в компетенцию оркестра. 

СУФЛЕР

Вы заблуждаетесь, если думаете, будто суфлер лишь механически подсказывает актерам текст. Ничего подобного. Великий, талантливый суфлер играет вместе с ними. Когда актер без запинки ведет свою роль, суфлер не мешается в дело, но он за две секунды чувствует, когда надо "подать слово". Актера только раздражает, если суфлер все время "бубнит под руку", но еще больше он выходит из себя, если в минуту неуверенности оказывается, что суфлер ушел вперед на два слова. Тут существует таинственный контакт, и искусство суфлера - это некий божий дар. Поэтому хорошего суфлера балуют, как никого. 
К пьесам суфлер не безразличен: одни ему нравятся, и он суфлирует охотно, другие читает без удовольствия; он томится, если пьеса скучная, и веселится, если она остроумная. Авторы плохо знают сцену, иначе, оговаривая состав исполнителей, они не забывали бы и о суфлере. 

РАБОЧИЙ У ЗАНАВЕСА

Рабочий у занавеса сидит в стеклянной будочке около сцены и по сигналу суфлера опу-скает занавес - быстро или трагически медленно, смотря по характеру пьесы. Если в театре вспыхнет пожар, долг мастера не покидать свой пост, пока он не опустит железный занавес. Сознавая свою героическую миссию, он обычно сохраняет суровое выражение лица, подобающее воину на переднем крае, и никогда не забывает поставить около себя пол-литра пива. 

ПОЖАРНЫЕ

Пожарные стоят в портале, где они больше всего мешают. Они черные и важные, не смеются и не плачут. Когда на сцене горит свечка или актер по ходу действия закуривает папиросу, лица пожарных оживляются, на них написан напряженный интерес и готовность броситься на сцену со шлангом и топориком. 
БУТАФОР

Бутафор обитает в бутафорской. Эту комнату нелегко описать, ибо тут есть все, что только можно себе представить: чучело канарейки, мечи, кадки, барабаны, чаши, посуда, кисеты, трубки, святые дары, античные вазы, фолианты, корзины, чемоданы, чернильницы, самовары, диадемы, перстни, игральные карты и кости, трубы, епископский посох, алебарды, индейские колчаны, кофейные мельницы, шкатулки, пистолеты, кинжалы, куклы, изображающие грудных младенцев, бичи, весы, кредитки и монеты, цепи, трости, муляжи тортов и жаркого, удочки, предметы гражданского и военного обихода, утварь всех времен и народов - в общем, все, что когда-либо существовало и существует. Бутафор должен уметь раздобыть все, что автору вздумается ввести в пьесу: автомобиль, лошадь, аквариум, белого слона, дохлую кошку, живого павлина, логарифмическую линейку, перстень Аладина, грязное белье, музыкальную шкатулку, фонтан, адскую машину, вертящуюся, настоящую карусель, жезл Аарона, голубой тюльпан, эскимосский гарпун, пастушескую свирель - короче говоря, все, за исключением: того, что прибивается на стену или висит, - это дело драпировщика; того, что светит, - это компетенция электрика; того, что (кроме драгоценностей и оружия) надевается на человека, - это обязанность костюмера. 
Бутафор должен, кроме того, обеспечить все, что съедается, выпивается и выкуривается по ходу пьесы; все телеграммы, письма и папские буллы, которым надлежит появляться по ходу действия; обеспечивать выстрелы, звонки, живых зверей и многое другое. Все это он должен доставить на сцену и убрать с нее. 
С точки зрения бутафора, самые трудные пьесы - это бытовые. Вы себе не представляете, как трудно раздобыть щипцы для снимания нагара, ржавые ободья или посошок из ольхи, а ведь именно такие вещи очень любят драматурги-бытовики. Лучше бы они требовали папскую тиару или трезубец Нептуна, это всегда найдется в реквизитной. Но где, боже мой, взять ржавые ободья? Где раздобыть пучок трепаной конопли? Где купить свясла или старые кросна? 
Просто немыслимые требования! 

ОСВЕТИТЕЛЬ

Командный пункт осветителя - под сценой или сбоку, в ложе. Там он сидит, словно органист за органом: перед ним множество рубильников, выключателей, рычажков, кнопок, каждая из которых связана с каким-либо источником света - белым, желтым, оранжевым, красным, синим, голубым или лунным. 
В ведении осветителя - рампы и софиты, верхняя "двойка", "тройка", "четверка", прожектора и другие осветительные приборы за кулисами и за сценой, освещение лож, ярусов и главная люстра зала, переносные рефлекторы и дуговые лампы, батарейки и карманные фонари, проекционные аппараты и кинолента с "мчащимися тучами", транспаранты и бог весть что еще. Все это вместе с кабелями, реостатами, трансформаторами и другими загадочными предметами называется осветительный парк. Когда смотришь из зала, кажется пустяком - красиво осветить героя. 
А между тем на него шпарят прожекторы с колосников и из-за кулис, да еще какой-то рефлектор поставлен "для подсветки", и все эти приборы постепенно накаляются, а бедняги осветители должны орудовать ими, не отнимая рук. Подчас никак не удается добраться лучом до какого-нибудь угла на сцене, или получаются тени, которые у осветителей носят название "пугал", или сцена освещена скучно, как классная комната; режиссер хотел бы с помощью света творить чудеса, но у осветителя не осталось ни одного свободного кабеля... Включено уже десять тысяч свечей, а режиссеру все мало, все еще не тот эффект. И старательный осветитель готов светить собственными глазами и пальцами, лишь бы угодить режиссеру; он пробует смешать свет всех цветов, тянет кабели через всю сцену, включает и выключает все рубильники, гоняет свою команду то в ложу, то в оркестр, то на колосники. Еще какойнибудь рефлектор, попробуем еще одну вариацию! 
И вдруг - стоп! 
- Теперь хорошо! - кричит режиссер.- Запишите быстренько! - И осветитель записывает нетвердой рукой: "Когда Выдра станет на II то на 1/2 оранж реф III крас на выдру жел софит рампа О верх желт 3 выключать как зайдет луна рубильник" и т. д. Но все это ни к чему. Замечательный световой эффект никогда не удается повторить. В театре всегда что-нибудь не вытанцовывается, хоть тресни. А осветительная техника, говорю вам, у нас находится еще в колыбели. 
О режиссере и заведующем постановочной частью (он же художник-постановщик) мы уже говорили, остается, стало быть, мастер сцены. 

МАСТЕР СЦЕНЫ

Он властитель столярки, декорационной мастерской и складов. Ему художник отдает эскизы: вот, мол, раб божий, сделай как-нибудь из досок и крашеного полотна. Легко сказать! На бумаге-то нарисовать можно что угодно, а вот чтобы оно держалось - это не так просто. Поэтому мастер сцены всегда кричит: "Мать честная, не выйдет!" и "Мать честная, откуда же взять время?" В конце концов оказывается, что все выходит и даже времени хватает. Каким образом уму непостижимо, но в театре всегда имеешь дело с невероятным. 
Итак, театральные декорации состоят: 
1. Из "практикаблей", то есть разных ступенек, лесенок, пьедесталов, помостов и подставок, из "двадцаток" и "пятидесяток", разборных лесов и всяких других приспособлений, которые в целом называются объемным оборудованием сцены. 
2. Из задников и "горизонтов" - это те громадные полотна, что висят в глубине сцены. 
3. Из "стояков", то есть декораций, натянутых на рамы, которые крепятся к полу. 
4. Из поддуг, софитов и арок, которые тоже представляют собой размалеванный холст, свисающий с колосников на специальных тросах. 
5. Из драпировок. 
6. Из разных дополнительных кулис, назначение которых - прикрывать выход за сцену. 
Вот и все. Из этих-то досок, планок и тряпок надо создать миры, просторы, воздушные замки и всякое диво дивное. И когда на генеральной репетиции все это хозяйство уже красуется на сцене, подвешенное, привинченное к полу, подпертое планками, "косячками" и еще пахнущее древесиной и клеем, - внизу, в партере, сияет мастер сцены. Он не замечает актеров, не слышит, о чем говорится на сцене, - он переживает за все свои "стояки", "косячки", ступеньки и задники. 
- Здорово, а? - говорит он с обоснованной гордостью. 
И когда вы, зрители премьер, ворчите, что антракт уж очень затянулся, - надо бы вам заглянуть на поле брани мастера сцены. Занавес еще не опустился до пола, а сорок рук уже хватают "стояки" и "практикабли" и начинают "сымать декорации". Подвесные полотна взвиваются к потолку, бутафор швыряет в корзину свой реквизит, драпировщик скатывает ковры, поднимая тучи пыли, мебельщики уносят столы и стулья, под ногами у, вас, звякнув, открывается люк и - эй, берегись! - с колосников уже низвергается на головы людей новый "горизонт". Уже принесены другие стены, драпировщик прибивает портьеры, осветители тянут свои кабели через сцену, опять прибегает бутафор с корзиной, мебельщики волокут другие столы и шкафы. 
- Живо, живо! 
- Отстаньте вы сейчас с этим делом! 
- Берегись! 
- Ой, батюшки! 
- Береги голову! 
- Катись ты отсюда со стремянкой! 
- Франта, подержи! 
- Что ты делаешь, дурень?! 
- Привинти же! 
- С дор-р-роги! 
- А это куда деть? 
- Ой, она падает! 
- Чтоб тебе пусто было, олух ты этакий! 
- Я ж вам вчера говорил... 
- Делайте, делайте, черт вас дери! 
- Куда ты его привертываешь?.. 
Бац! - в самом деле что-то повалилось; просто чудо, что никого не пришибло. 
- Берегись, люк открыт! 
- Сторонись, сторонись! 
- Прочь со сцены! 
- Уберите это! 
- Он сломался... 
- Лесенку сюда! 
- Так не будет держаться... 
- Спустите-ка ее... 
- А, черт, кто взял мой молоток? 
- Тут надо малость отпилить. 
Бим-м-м!-Сценариус дал первый звонок. 
- Черт подери, этак не годится! 
- Тут надо поставить косячок. 
- Оставь, как есть! 
- Убери, живо! 
Актеры уже на сцене. 
- А где же мое шитье? 
- Дверь-то не закрывается! 
- Этот стул стоял не здесь! 
- Дайте мне это письмо, живо, живо! 
- Я сегодня не доиграю до конца! 
- Батюшки, шаль-то моя где? 
- Роль-то я - ни в зуб толкнуть... 
- Бим-м-м! - Занавес поднимается медленно и неотвратимо. Святый боже, лишь бы ничего не стряслось до конца акта! 

РАБОЧИЕ СЦЕНЫ

Этот народ, как известно, больше всего занят в антрактах. Во время премьеры они толкутся у кулис, глядят на сцену, балагурят и прикидывают, когда окончится спектакль. На остальных спектаклях они режутся в карты или лежат на лавках в своей дежурке. За полминуты до конца акта им дают звонок, и они, топоча сапожищами, устремляются на сцену, где как раз заканчивается лирический диалог. 
- Ребята, сымай декорации! 

МЕБЕЛЬЩИКИ

Большую часть времени "мебельщики" проводят на складах и в мастерских мебели, где сложены изрядно потертые троны, деревенские стулья, гарнитуры в стиле Людовиков XV и XVI с драной обивкой, античные ложа, готические алтари, комоды, этажерки, камины, гробы и вообще все, на чем люди когда-либо сидели, ели или возлежали. 
Однако античное ложе не называют здесь античным ложем, а говорят: "То канапе, что играло в "Камо грядеши". 
Гарнитур в стиле Людовика XVI лаконично именуют "те стулья, что играли в "Испытании властителя" (или еще в какой-нибудь пьесе). В театре каждая вещь имеет свои приметы; например, в гардеробе висит "сюртук, в котором сам Биттнер[Биттнер Иржи (1846-1903)-известный чешский актер.] играл в "Гордецах"; или можно разыскать "ботфорты, что играли в "Отелло"... 

КОСТЮМЕРЫ

Костюмеры и костюмерши обитают в пошивочной, в бесконечных костюмерных или в артистических уборных. В театральном гардеробе можно было бы экипировать весь пражский гарнизон, правда, довольно разномастно. Вы найдете здесь облачения для тридцати римских сенаторов, дюжину монашеских сутан, четыре кардинальские и одну папскую мантию, полное обмундирование для полусотни римских воинов, включая и мечи и каски, для двадцати чешских ходов[Ходы - так называют чехов, населяющих область, пограничную с Германией.], семерых средневековых пехотинцев, двух-трех палачей, нескольких Онегиных; здесь висят в ряд бархатные и шелковые придворные, испанские гранды в тыквообразных панталонах; высятся целые кипы широкополых шляп для пастухов и мушкетеров, гроздья шлемов и военных кепи, папахи и боярские шапки, кучи кожаных лаптей, чувяков и другой деревенской обуви, башмаки, сапоги и испанские ботфорты, мечи, сабли, палаши, рапиры и шпаги, пояса и портупеи, конская сбруя, воротникижабо, эполеты и перевязи, латы и щиты, трико, меха и шелка, кожаные штаны, рубахи и домино, гусарские мундиры и расшитые шнурами чешские "патриотические сюртуки", - в общем, громадный и никчемный гардероб, где есть все и где никогда не найдешь именно того, что нужно. Почтенные старые костюмы сшиты из добротных дорогих тканей; ныне шьют из бумажного подкладочного материала или из мешковины, подкрашивают ее, подмалевывают, и готово! Но, боже мой, какой у них вид вблизи! 
У Костюмеров есть свой критерий спектакля: - Пустяковая пьеса, ни одного переодевания! 

РАЗНЫЕ РАБОТНИКИ

В театре есть механик, истопник и уборщицы, а кроме того, обычно пожилой дядя по фамилии Калоус, или Новотный, или что-нибудь в этом роде; никто не знает, зачем он тут и что делает; обычно он ходит за пивом. Где-то в подземельях есть еще несколько человек, которых никто никогда не видывал. 
Наверное, я еще упустил кого-нибудь; ведь театр - организм сложный и. до сих пор не изученный. 

АБОНИРОВАННЫЕ ЗРИТЕЛИ

Они тоже в известной мере относятся к театральному инвентарю и делятся на "абонентов понедельника, вторника, среды" и. т. д. "Субботние абоненты" считаются самыми, покладистыми, "понедельничные", говорят, задумчивы и холодны. У каждой группы свой темперамент, вкусы и личные симпатии-. 

"СВОЙ АВТОР"

Это автор, который пишет только для "своего театра" и обычно "кроит роли на актеров". За это пользуется известными привилегиями, - например, может зайти покурить в актерскую уборную. 

ЗРИТЕЛИ ГЕНЕРАЛЬНЫХ РЕПЕТИЦИЙ

Их не приглашают на генеральную репетицию, как это принято в Париже. Это скорее так называемые "незваные гости". Они торчат на каждой генеральной репетиции, но никто не знает, кто они, - потому что в зрительном зале тьма, - и, как сюда попали, ибо доступ "строго запрещен". Это тихое, загадочное племя, которое не шуршит конфетными кульками и даже, кажется, не скучает, глядя на сцену. 

Перевод Д. ГОРБОВА 

КАК РАЗБИВАТЬ САДЫ 

Есть несколько способов разбивать сады: лучший из них - поручить этодело садовнику. Садовник насажает вам всяких там жердей, прутьев и веников, называя их кленами, боярышником, сиренью, - древесными, кустарниковыми и прочими растительными видами. Потом станет рыться в земле, перевернет ее всю вверх тормашками и опять утрамбует, наделает из шлака дорожек, понатыкает в землю какой-то вялой ботвы, объявив ее многолетниками, посеет на месте будущего газона семян, называя их английским рожениом, лисохвостом, гречкой, а потом уйдет, оставив сад бурым и голым, как в первый день творения. Только напомнит вам, чтобы вы каждый день всю эту глину тщательно поливали, а когда взойдет трава - велели привезти песку для дорожек. Ну, ладно. 
Некоторые думают, что поливать сад очень просто, - особенно, если есть шланг. Но скоро обнаруживается, что шланг - существо необычайно коварное и опасное, пока не приручен: он крутится, прыгает, изгибается, пускает под себя пропасть воды и с наслаждением полощется в грязи, которую сам развел; потом бросается на человека, который собрался поливать, и обвивается вокруг его ноги; приходится наступить на него; тогда он становится на дыбы и обвивается человеку вокруг поясницы и шеи; и пока схваченный его кольцами вступает с ним в единоборство, как со змеей, чудовище подымает кверху свое медное рыло, извергая мощную струю воды - прямо в окна, на свежевыстиранные занавески. Тут надо энергично схватить его за голову и потянуть что есть силы; бестия рассвирепеет и начнет струить воду уже не из рыла, а возле гидранта и откуда-то прямо из тела. На первый случай нужны трое, чтобы кое-как с ним справиться; все они покидают поле сражения мокрые, по уши в грязи. Что же касается сада, то местами он превратился в топкие лужи, а в других местах трескается от жажды. 
Если вы будете совершать эту операцию каждый день, то через две недели вместо травы покажутся сорняки. Это - одна из тайн природы: отчего из самого лучшего семенного материала вместо травы вырастает какое-то буйное, колючее былье? Может быть, для того чтобы получился хороший газон, нужно сеять сорняки? Через три недели газон густо зарос чертополохом и всякой нечистью, ползучей либо уходящей корнями в землю на целый локоть. Станешь ее вырывать, - она обламывается у самого корешка либо захватывает с собой целую груду земли. Выходит так: чем гаже поросль, тем она сильней цепляется за жизнь. 
Между тем в результате некоего таинственного химического процесса шлак дорожек превратился в самую мазкую, липкую глину, какую только можно себе представить. 

Но так или иначе, сорняки из газонов нужно выпалывать. Полешь, полешь, оставляя позади будущий газон в виде голой желтой глины, какой она была в первый день творения. Только в двух-трех местечках проступает что-то вроде зеленоватой плесени, что-то зыбкое, реденькое, похожее на пушок. Сомнений нет, это травка. Ты ходишь вокруг нее на цыпочках, отгоняешь воробьев. А пока таращишь глаза на землю, уже распустились первые листочки на кустах крыжовника и красной смородины: весна всегда подкрадывается незаметно. И твое отношение к окружающему изменилось. 
Идет дождь - ты говоришь, что он поливает сад; светит солнце - оно это делает не просто так, а освещает сад; наступает ночь, ты радуешься, что наступил отдых для сада. 
Придет день, когда ты откроешь глаза и увидишь: сад стоит зеленый, высокая трава сверкает росой, из гущи розового куста выглядывают тяжелые темнокрасные бутоны. А деревья разрослись, стоят развесистые, тенистые, с пышными кронами, дыша ароматной прелью в сыром полумраке. И ты уже не вспомнишь о нежном, голом, буром садике тех дней, о робком пушке первой травки, о скудном проклевывании первых листочков, обо всей этой глинистой, бедной, трогательной красоте только что разбитого сада... 
Ну, ладно; теперь надо поливать, полоть, выбирать из земли камни... 

КАК ПОЛУЧАЕТСЯ САДОВОД

Вопреки ожиданиям садовод получается не из семени, черенка, луковицы, клубня или путем прививки, а в результате опыта, под влиянием среды и природных условий. 
В детстве я относился к отцовскому саду недоброжелательно, даже вредительски, так как мне запрещалось ходить по клумбам и рвать незрелые плоды. 
Ну вот, как Адаму в раю было запрещено ходить по грядкам и срывать плоды с древа познания добра и зла, оттого что они были еще незрелые; но Адам - совсем как мы, дети, - нарвал себе незрелых плодов, за что и был изгнан из рая. И с тех пор плоды древа познания остаются и останутся впредь незрелыми. 
Пока человек в цвете молодости, он думает, что цветы - это что-то такое, что вдевают себе в петлицу и преподносят девушкам. Он не имеет ни малейшего представления о том, что цветы - нечто зимующее, требующее окапывания, унаваживания, поливки, пересаживания, подрезки, подстрижки, подвязывания, удаления сорняков и плодников, засохших листьев, тлей и грибка. Вместо того чтобы перекапывать клумбы, он бегает за девушками, тешит свое тщеславие, пользуется благами- жизни, которые созданы не им, вообще ведет себя как разрушитель. Для того чтобы стать садоводом-любителем, нужно достичь известной зрелости, так сказать, отцовского возраста. Кроме того, нужно иметь свой сад. Разбить его обычно поручают садовнику-профессионалу, с тем чтобы ходить туда после работы любоваться цветочками и слушать пенье птичек. Но в один прекрасный день захочется и самому посадить цветок: у меня так было раз с бессмертником. При этом - через какую-нибудь царапину или еще как - в кровь тебе попадет немножко земли, а с ней - нечто вроде инфекции, или отравы, - и стал человек отчаянным садоводом. Коготок увяз - всей птичке пропасть. 
А иногда садовод получается в результате заразы, занесенной от соседей. Увидел ты, скажем, что у них смолянка зацвела. "Черт возьми - думаешь. - А почему бы ей не цвести и у меня? Еще лучше расцветет!" С этого момента садовод становится все больше и больше рабом своей страсти, питаемой дальнейшими успехами и подстегиваемой дальнейшими неудачами. 
В нем зарождается коллекционерский азарт, побуждающий его выращивать все растения по алфавиту - от Асаепы до Zauschneri'n; а впоследствии развивается фанатизм специалиста, превращающий человека, до тех пор вполне вменяемого, в розомана, георгиномана или какого-нибудь другого исступленного маньяка... 
А иные, став жертвой страсти к декорированию, беспрестанно перестраивают и перепланировывают свой сад, подбирают оттенки, перегруппировывают кусты и, подстрекаемые так называемым творческим беспокойством, не дают ничему стоять и расти на своем месте. Пусть никто не думает, будто садоводство- занятие буколическое и располагающее к размышлениям. Это - ненасытная страсть, как все, за что ни возьмется человек обстоятельный. 
Скажу еще, как узнать настоящего садовода. 
- Обязательно приходите ко мне, - говорит он. Я хочу показать вам свой сад. 
Вы пришли к нему, чтобы сделать ему приятное, и обнаруживаете его заднюю часть, воздвигающуюся где-то между многолетниками. 
- Иду, - кидает он через плечо. - Только посажу вот. 
- Ради бога, не беспокойтесь, - любезно отвечаете вы. 
Через какое-то время он, видимо, кончил сажать, во всяком случае выпрямился, испачкал вам руку и, весь сияя гостеприимством, говорит: Пойдемте, я покажу вам. Садик небольшой, но... 
Минуту! - прерывает он сам себя и, наклонившись над куртиной, выдергивает несколько травинок.Идем. Я покажу вам Dianthus Musalae. Что-то особенное... Господи, забыл здесь разрыхлить! 
Спохватившись, он опять начинает рыться в земле. 
Через четверть часа выпрямляется снова. 
- Да, да, - говорит он. - Я хотел показать вам свои колокольчики. Campanula Wilsonae. Это самые лучшие, какие только... Погодите, только подвяжу вот этот Delphinium... 
Подвязав, он вспоминает: - Ах да, вы хотите посмотреть на Erodium. Минутку, - уже снова ворчит он. - Надо пересадить эту астру: ей тут тесно. 
Тут вы уходите на цыпочках, предоставляя его задней части возвышаться среди многолетников. 
Встретив вас еще раз, он опять скажет вам: - Обязательно приходите посмотреть: у меня расцвела роза Перне. Бесподобно! Придете? Только без обмана! 
Что ж, ладно. Давайте навещать его: посмотрим, как протекает его год. 

ЯНВАРЬ САДОВОДА

"Даже в январе нельзя сидеть сложа руки", - говорится в пособиях по садоводству. И это на самом деле так; потому что в январе садовод главным образом ухаживает за погодой. 
Погода вообще - дело хитрое: она никогда не бывает такой, как надо. У нее всегда - то перелет, то недолет. Уровень температуры никогда не соответствует среднему за сто лет: обязательно хоть на пять градусов, да выше или ниже. Осадки - то на десять миллиметров ниже нормального, то на двадцать миллиметров выше; коли не сушь, так сырость. 
И если даже люди, которым, в общем, до всего этого дела нет, имеют столько оснований жаловаться на погоду, то как же должен чувствовать себя садовод! Выпадет мало снегу, садовод с полным правом сетует на его недостаток; навалит много - становится страшно, как бы он не обломил ветви у можжевельника и рододендронов. Совсем нет снега - опять беда: губительны сухие морозы. Настанет оттепель - садовод проклинает сопровождающие ее безумные ветры, у которых скверная привычка раскидывать хвойные и другие покрытия по саду; да еще того гляди - чтоб им пусто было! - какое-нибудь деревце ему поломают. 
Начнет вдруг в январе светить солнце, садовод хватается за голову: кусты раньше времени нальются соком. Дождь пойдет - тревога за альпийские растения; сухо - сердце сжимается при мысли о рододендронах и андромедах. А ведь ему так мало надо: просто - с первого до тридцать первого января ноль целых девять десятых градуса ниже нуля, сто двадцать семь миллиметров снежного покрова (легкого и по возможности свежего), преобладание облачности, штиль либо умеренный ветер с запада; и все в порядке. 
Но не тут-то было: о нас, садоводах, никто не думает, никто не спрашивает, как нам надо. Оттого и идет все вкривь и вкось на этом свете. 
Хуже всего садоводу в морозы без снега. Тогда земля затвердевает и сохнет с каждым днем, с каждой ночью все глубже и глубже. Садовод думает о корешках, замерзающих в земле, мертвой и твердой, как камень; о ветках, пронизываемых насквозь сухим ледяным ветром; о мерзнущих почках, в которые растение упаковало осенью все свои пожитки. Если бы садовод знал, что это поможет, он надел бы на свой падуб собственный пиджак, а на можжевельник брюки. 
Ради тебя я с удовольствием сниму свою рубашку, черноморская азалийка; тебя, длужиха, я накрою своей шляпой; а для тебя, красноглазка, остаются только мои носки; вот возьми, пожалуйста. 
Существуют разные уловки, как поладить с погодой и повлиять на нее. Например, как только я решусь надеть на себя все, что у меня есть самого теплого из одежды, так сейчас же становится тепло. Точно гак же наступает оттепель, если соберется компания для лыжной экскурсии в горы. И когда кто-нибудь напишет газетную статью, где говорится о морозе, о здоровом румянце на лицах, о хороводах конькобежцев на катках и других явлениях такого рода, то едва эту статью начнут набирать в типографии,опять-таки сразу наступает оттепель, и люди читают статью, а на дворе снова мокреть, дождь и термометр показывает восемь выше нуля. И читатель говорит, что в газетах все врут, морочат голову; ну вас с вашими газетами! 
Наоборот, проклятия, упреки, заклинания, воздевание рук, восклицания "брр!" и прочие магические действия на погоду влияния не оказывают. 
Что касается январской растительности, то самой примечательной ее разновидностью являются так называемые цветы на стеклах. Для пышного их расцвета требуется, чтобы у вас в комнате надышали хоть немного водяных паров; если же воздух совершенно сух, вы не выведете на окнах самой жалкой елочки, не говоря уже о цветах. Далее необходимо, чтобы в окне была где-нибудь щель, откуда дует: именно тут и распускаются цветы из льда. Лучше всего они цветут у бедняков: у богатых окна закрываются слишком плотно. 
В ботаническом отношении цветы из льда отличаются тем, что это, собственно говоря, не цветы, а просто ботва. Ботва, напоминающая цикорий, петрушку и листья сельдерея; затем - всевозможные лопухи из семейства Cynaroeephalae, Carduaceae, Dipsaceae, Acanthaceae, Umbelliferae и проч., ее можно также сравнить с такими видами, как остропестр или волчец, купавка, осот, нотабазис, чертополох, белица, репейник, ворсянка, дикий шафран, бадель, и еще некоторыми колючими растениями, с перистыми, зубчатыми, раздвоенными, кружевными, фестончатыми и бахромчатыми листьями; иногда она похожа на ветви папоротника или листья пальм, иногда на иглы можжевельника; но цветов не имеет. 
Итак, пособия по садоводству утверждают, видимо, для утешения, - что "даже в январе садоводу нельзя сидеть сложа руки". Прежде всего будто бы можно обрабатывать почву, которая будто бы крошится от мороза. И вот уже на Новый год садовод кидается в сад - обрабатывать почву. Он набрасывается на нее с заступом; после напряженных усилий ему удается сломать заступ, потому что земля тверда, как корунд. Он продолжает свои попытки, вооружившись мотыгой; в результате его упорства у мотыги переламывается рукоять. Он. хватает кирку и при помощи ее повреждает луковицы тюльпанов, которые сам посадил осенью. Остается только одно средство: пустить в ход молоток и долото; но этот способ обработки почвы - очень медленный и скоро надоедает. 
Неплохо бы, пожалуй, разрыхлять ее динамитом, но у садоводов редко бывает динамит. Ладно, предоставим это дело оттепели. 
Да вот и она. И садовод спешит в сад, чтобы завершить обработку почвы. Через некоторое время он тащит ее к себе в дом, налипшую на сапоги, так как сверху она оттаяла. 
Тем не менее он делает радостное лицо и твердит, что земля уже раскрывается. Нужно только "произвести кое-какие подготовительные работы к наступающему сезону". 
"Если у тебя в подвале сухо, приготовь цветочной земли, хорошенько смешай ее с прелыми листьями, компостом, перегнившим коровьим навозом, и добавь немного песку". Превосходно! Только вот беда: в подвале -кокс и уголь; всюду эти женщины насуют своей домашней дребедени!.. Разве что в спальне чернозему навалить... 
"Используй зимнее время для ремонта бельведерчика, павильончика, беседки". Правильно; только нет у меня ни бельведерчика, ни павильончика, ни беседки. "И в январе можно класть дерн..." Было бы куда; может, в прихожей или на чердаке? "Главное, следи за температурой в оранжерее". И рад бы следить, да оранжереи нету... От всех этих пособий по садоводству мало толку. 
Так что выходит: ждать и ждать. Господи, какой январь длинный! Поскорей бы февраль... 
- Думаешь, в феврале уже можно что-нибудь делать в саду? 
- Ну, не в феврале, так хоть в марте. 
И вдруг, совершенно неожиданно для садовода, без того чтобы он пальцем пошевелил, у него в саду распускаются крокусы и подснежники. 

СЕМЕНА

По мнению одних, в землю надо вносить древесный уголь, тогда как другие это оспаривают; некоторые рекомендуют немного желтого песку - на том основании, будто бы в нем содержится железо; но другие от этого предостерегают - и как раз из тех соображений, что в нем содержится железо. Одни считают необходимым чистый речной песок, другие - обыкновенный торф, третьи - древесные опилки. Короче говоря, подготовка почвы к посеву представляет собой великую тайну и колдовской обряд. К почве надо подбавлять мраморной пыли (но где ее взять?), трехлетнего коровьего навоза (причем неясно, идет ли речь о навозе коров-трехлеток или о навозе, пролежавшем три года), щепотку свежей кротовины, толченной в порошок, необожженного кирпича, лабского (ни в коем случае не влтавского) песка, трехлетней парниковой земли, да еще, пожалуй, перегноя золотого папоротника и горсть земли с могилы повешенной девушки. Все это надо хорошенько смешать (з новолуние, полнолуние или в ночь под Филиппа и Иакова, на это в садоводческой литературе нет указаний), и когда вы насыпете этой чудодейственной земли в цветочные горшки (вымоченные в воде, простоявшей три лета на солнце, причем на дно каждого надо положить вываренный черепок и кусок древесного угля, против чего, впрочем, некоторые авторитеты возражают), когда вы все это проделаете, соблюдая при этом сотню предписаний, в корне друг другу противоречащих, чем весь этот обряд до крайности осложняется, можете приступить к делу, то есть к посеву. 
Что касается семян, то некоторые из них похожи на нюхательный табак, другие на светленькие, бледные гниды, третьи на блестящих темно-коричневых блох без ножек. Есть среди них плоские, как монетки, круглые, будто налитые, тонкие, как иголки; есть крылатые, колючие, пушистые, голые и волосатые; крупные, как прусаки, и мелкие, как пылинки в солнечном луче. Могу засвидетельствовать, что каждый вид отличается от другого, и все вызывают удивление: жизнь сложна. Из того вон большого хохлатого страшилища должна появиться низенькая, сухая колючка, а из этой желтой гниды будто бы подымется огромный толстый котиледон. Что тут скажешь? Просто не верится. 
Ладно, вы посеяли. Поставили горшки в тепловатую воду и накрыли их стеклом. Занавесили окна, чтобы не било солнце, и закрыли их, чтобы в комнате установилась парниковая сорокаградусная температура. Все в порядке. Теперь для каждого посеявшего наступает пора энергичной, напряженной деятельности, то есть ожидания. Обливаясь потом, без пиджака и жилетки, затаив дыхание, склоняется ожидающий над своими цветочными горшками, словно вытягивая взглядом ростки, которые вот-вот должны пробиться. 
Первый день нет ни малейших признаков всходов; и ожидающий всю ночь ворочается с боку на бок на постели, томясь в ожидании утра. 
На другой день таинственная почва порождает пятнышко плесени. И ожидающий уже радуется, видя в этом пятнышке первый след жизни. 
На третий день вылезает что-то на длинной белой ножке и начинает расти как сумасшедшее. Ожидающий начинает чуть не громко ликовать - дескать, вот оно! - и беречь этот первый маленький побег, как зеницу ока. 
На четвертый день, когда росточек невероятно вытянулся вверх, в душу ожидающего закрадывается тревога: уж не сорняк ли какой? Вскоре обнаруживается, что опасение не лишено оснований. Это первое, появившееся в горшке, длинное, тонкое растение неизменно оказывается сорняком. Тут, видимо, какой-то закон природы. 
Но вот примерно на восьмой день, а то и позже, вдруг ни с того ни с сего, в какой-то не поддающийся учету, таинственный момент (так как никто никогда этого не видел и не наблюдал) тихонько раздвигается земля и появляется на свет первый росток. Я всегда думал, что былинки прорастают из семени либо вниз корешком, либо вверх, как картофельная ботва. Оказывается, ничего подобного. Почти каждая былинка растет кверху под своим семенем, приподнимая его своей верхушкой, как шапочку на голове. Представьте себе, если бы ребенок рос, держа на голове родную мать. Это просто чудо природы; и такой атлетический трюк производит почти каждый росток: подымает семя вверх все смелее и смелее, до тех пор пока в один прекрасный день не уронит или не отбросит его и не станет после этого голый и хрупкий, коренастый или тщедушный, и на макушке у него два эдаких смешных листочка; а между двух этих листочков показывается потом... 
Что? Этого я вам сейчас не скажу. Рано. Пока только два листочка на бледном стебельке, но этo так удивительно, и столько в этом разнообразия: у каждого растеньица по-своему... Так что я хотел сказать? Ах да, ничего особенного: только то, что жизнь гораздо сложней, чем это можно себе представить. 

ФЕВРАЛЬ САДОВОДА

В феврале садовод продолжает работы, начатые в январе - а именно, главным образом ухаживает за погодой. Дело в том, что февраль - время опасное, угрожающее садоводу бесснежными морозами, солнцем, сыростью, сушью и ветрами. Этот самый короткий месяц в году - какой-то заморыш среди других месяцев, недоношенный, високосный, вообще несолидный, - выделяется среди них своими коварными проделками. 
С ним - держи ухо востро! Днем выманит на свет божий почки на кустах, а ночью сожжет их морозом; одной рукой гладит нас, а другой - щелкает по носу. Черт его знает, почему в високосные года именно этому вертлявому, катаральному, лукавому месяцу-коротышке прибавляют один день; уж лучше прибавлять день чудному месяцу маю: пускай будет тридцать два. Вот это дело! С какой стати нам, садоводам, страдать? 
Следующей сезонной работой в феврале является подстерегание первых, признаков весны. Садовод ни во что не ставит ни первых майских жуков, ни первых бабочек, которые обычно возвещают весну на страницах газет: во-первых, майские жуки ему вообще ни к чему, а во-вторых, первой бабочкой обычно является последняя, прошлогодняя, забывшая умереть. Первые признаки весны, взыскуемые садоводом, более надежны. Они - следующие: 
1. Крокусы, появляющиеся у него в траве в виде крепких, упругих остроконечных шишечек; в один прекрасный день такая шишечка вдруг лопнет (при этом еще никто никогда не присутствовал) и превратится в пучок красивых зеленых листиков. Это и есть первый признак весны. Затем: 
2. Садоводческие прейскуранты, которые приносит ему почтальон. Хотя садовод знает их наизусть (подобно тому как Илиада начинается словами "Менин аэйде, теа"[Гнев, о богиня, воспой (древнегреч.).], так и эти каталоги начинаются всегда одинаково: "Acaena, Acantholimon, Acanthus, Achillea, Aconitum, Adenophora, Adonis" и т. д., так что любой садовод отбарабанит вам, как из пулемета), тем не менее он снова внимательно прочитывает их - от Асаел'ы до Уисс'и, в мучительном раздумье, что бы еще заказать. 
3. Следующий вестник весны - подснежники? сперва это выглядывающие из-под земли бледно-зеленые острия, которые затем расщепляются на два толстых листка-семядоли, - и готово. Затем, иной раз уже в начале февраля, это превращается в цветок, и уверяю вас: никакая пальма первенства, никакое древо познания, никакие лавры победные не превосходят красотой своей этой хрупкой белой чашечки на бледном стебельке, качающейся на холодном ветру. 
4. Верным признаком весны являются так же соседи. Как только они высыпают на свои участки с заступами и мотыгами, ножницами и лыком, краской для деревьев и всякими порошками для грунта, опытному садоводу сразу понятно: близко весна. Он надевает старые брюки и в свою очередь устремляется в сад с заступом и мотыгой, чтобы его соседи тоже узнали о приближении весны и сообщили эту радостную новость дальше, через забор. 
Земля уже раскрывается, но еще не пускает зеленого листка; можно еще брать ее такою, как она есть: голой, полной ожидания. Это еще пора унаваживания и копки, планирования и дренирования, рыхления и внесения смесей. В это время садовод замечает, что почва у него слишком плотная, слишком вязкая или слишком песчаная, слишком кислая или слишком сухая, короче говоря, в нем просыпается страстное желание как-то ее улучшить. Почву можно улучшать тысячью способов; к несчастью, большинство их недоступно садоводу. В городе не так-то легко иметь у себя дома голубиный помет, прелые листья бука, истлевший коровий навоз, старую штукатурку, старый торф, лежалую дерновину, сухую кротовину, лесной перегной, речной песок, прудовой ил, землю из-под зарослей вереска, древесный уголь, древесную золу, костную муку, роговые опилки, старую навозную жижу, лошадиный помет, известь, торфяной мох, труху от гнилого пня и прочие питательные, разрыхляющие, благотворные вещества, не считая еще доброй тысячи азотистых, магнезийных, фосфатных и всяких других удобрений. 
Иной садовод готов хранить, перебирать и компостировать все эти облагороженные почвочки, примеси, навозики, да беда в том, что у него в саду не останется тогда места для цветов. Так что он улучшает почву, как может: собирает дома яичную скорлупу, жжет кости, остающиеся от обеда, прячет свои состриженные ногти, выметает из печки сажу, выбирает из лохани песок, на улице натыкает на палку прекрасное лошадиное яблоко и заботливо зарывает все это в землю у себя в саду; потому что это -субстанции рыхлые, повышающие температуру и утучняющие. Все на свете либо годится для почвы, либо нет. Только малодушный стыд мешает садоводу пойти на улицу собирать оставленное лошадьми; но при виде славной кучки навоза на мостовой он непременно вздохнет по этой божьей благодати. Представить себе только, какие горы навоза громоздятся на крестьянских дворах!.. Я знаю, есть всякие порошки в жестяных банках; ты можешь купить себе каких только вздумаешь солей, экстрактов, шлаков, всякой муки. Можешь прививать почве разные бактерии; можешь обрабатывать ее в белом халате, будто какой-нибудь доцент университета либо фармацевт. Все это ты можешь делать, городской садовод. Но как представишь себе этакую коричневую гору жирного навоза на крестьянском дворе!.. 
Однако, к вашему сведению, подснежники уже цветут; цветет и гамамелис желтыми звездочками, и на чемерице набухли бутоны. А если вы всмотритесь как следует (затаив при этом дыхание), так найдете почки и ростки на всем. Тысячекратным тоненьким пульсированием проступает жизнь из земли. Мы, садоводы, уже не пропадем: уже наливаемся новым соком. 

ОБ ИСКУССТВЕ САДОВОДСТВА

Пока я был далеким, рассеянным обозревателем готовых результатов садоводства, то есть самих садов, я считал садоводов людьми мягкими, характера поэтического, которые только и делают, что наслаждаются благоуханием цветов птиц. Теперь, глядя на все это дело с более близкого расстояния, вижу, что настоящий садовод хлопочет не столько о цветах, сколько о почве. Это - существо, зарывшееся в землю и предоставляющее любоваться тем, что над ней, нам - бездельничающим ротозеям. Он так и живет, уйдя в землю. И воздвигнув себе памятник в виде кучи компоста. Попав в райский сад, он понюхал бы, чем там пахнет, и объявил бы: 
- Вот это, милые, перегной! 
По-моему, он забыл бы даже отведать плод с древа познания добра и зла: все норовил бы увезти у господа бога тачку райского гумуса. Или заметил бы, что древо познания добра и зла плохо окатано и принялся бы устраивать вокруг него правильный земляной вал, даже не подозревая, какие плоды висят у него над головой. 
- Адам, где ты? - позвал бы господь. 
- Погоди, - ответил бы садовод, не оборачиваясь.- Мне сейчас некогда. 
И продолжал бы окапывать дерево. 
Если бы человек породы садоводов развивался бы с самого начала по законам естественного отбора, он превратился бы в некое беспозвоночное. В самом деле, для чего ему спина? Кажется, только для того, чтобы время от времени расправлять ее со словами: 
- Так и ломит проклятую! 
Ноги - те складываются на все лады, так что можно сесть на трех точках, встать на колени, тем или иным манером подложить ногу под себя или даже закинуть ее себе за шею. Пальцы - удобные колышки: ими хорошо делать ямки; ладони разминают комья или разбрасывают перегной. А голова нужна, чтоб было к чему подвешивать трубку. 
Только со спиной ничего не сделаешь: садовник не в состоянии согнуть ее как надо. У земляных червей совсем нет спины. Обычно самая верхняя часть садовника- зад; ноги у него раскорячены, руки растопырены, голова - где-то между колен; он напоминает пасущуюся кобылу. Ему чуждо желание стать хоть на одну пядь выше ростом, Наоборот, он складывается пополам, садится на корточки, старается всячески сократить свои размеры. Как видите, в таком положении он редко превышает метр в высоту. 
Уход за почвой состоит, с одной стороны, во всевозможном рытье, окапывании, переворачивании, приглаживании, выравнивании, а с другой - в добавлении примесей. Ни один пудинг не требует такого сложного приготовления, как почва для сада: насколько мне удалось проследить, тут участвуют навоз, помет, гуано, прелый лист, дерновина, чернозем, песок, солома, известь, томасова мука, детская мука, селитра, роговое вещество, фосфаты, кал, вода, крондорфская зола, торф, компост, обыкновенная вода, пиво, остатки курева из трубок, жженые спички, дохлые кошки и много других веществ. Все это тщательно смешивается, зарывается и присоливается. Как уже сказано, садоводу совсем не до того, чтобы наслаждаться ароматом роз; его неотступно преследует мысль, что этой "земле нужно еще немножко извести" или что она слишком тяжелая (как свинец, по его выражению) и "ей надо побольше песку". Садоводство стало своего рода наукой. Теперь девушка не должна петь: "У нас под окошком роза цветет". Ей следует петь о том, что, дескать, у нас под окошком надо насыпать селитры и буковой золы пополам с мелкорубленой соломой. Розы цветут, так сказать, для дилетантов; источник радости садовода расположен глубже - в лоне земном. После смерти садовод превращается не в упивающегося цветочным ароматом мотылька, а в земляного червя, вкушающего темные, азотистые, пряные наслаждения, доставляемые землей. 
С наступлением весны садоводами овладевает, можно сказать, неодолимая тяга в сад. Не успели положить ложку на стол, как, глядишь, уже подняли на своих клумбочках зады к лазурному небосклону; тут разомнут пальцами теплый комочек, там пододвинут поближе к корню драгоценный кусок прошлогоднего сухого помета; тут вырвут сорняк, там подымут камешек; сейчас рыхлят землю вокруг клубники, а через минуту преклоняются, чуть не роя землю носом, перед саженцами салата, любовно лаская хрупкий пучок корней. В таком положении они проводят весну, между тем как над их бедрами солнце совершает свой торжественный круговорот, плывут облака, парят птицы небесные. 
Вот уже лопаются почки черешен, распускаются нежные, милые молодые листья, кричат, как ошалелые, черные дрозды. Тут настоящий садовод разогнет спину, потянется и задумчиво промолвит: 
- Осенью унавожу как следует и песочку подсыплю. 
Но есть такое мгновение, когда садовод подымается и встает во весь рост: это происходит в предвечерний час, когда он совершает над своим садом обряд поливки. Тут он стоит, прямой, почти величественный, управляя водяной струей, вырывающейся из носика гидранта; вода шумит, рассыпаясь звонким серебристым дождиком; от рыхлой земли подымается влажное благоухание, каждый листок сверкает неистовой зеленью и сияет так радостно, так аппетитно, словно просит скушать его. 
- Ну, теперь в самый раз, - шепчет садовод, блаженно улыбаясь, но имея при этом в виду не покрытую кипенью бутонов черешню и не пурпур крыжовника, а устилающий землю коричневый слон перегноя. 
И, глядя на закат, с глубоким удовлетворением говорит: 
- Нынче я поработал на славу! 

МАРТ САДОВОДА

Чтобы изобразить в соответствии с истиной н древними традициями март садовода, следует прежде всего отчетливо различать две вещи: а) что садовод должен и хочет делать и б) что он действительно делает, не имея возможности сделать больше. 
а) Чего он страстно и жадно хочет, это ясно само собой: он хочет удалить хвою и открыть клумбы, рыть, унаваживать, дренировать, копать, перекапывать, рыхлить, сгребать, выравнивать, поливать, делать отводки, подрезывать, сажать, пересаживать, подвязывать, опрыскивать, производить подкормку, полоть, подсаживать, сеять, чистить, подстригать, отгонять воробьев и дроздов, принюхиваться к земле, выковыривать пальцем ростки сорняков, восхищаться расцветшими подснежниками, отирать пот с лица, расправлять поясницу, есть и пить за десятерых, валиться в постель с заступом и вставать с жаворонком, славить солнце и влагу небесную, ощупывать упругие бутоны, наживать первые весенние волдыри и мозоли, вообще жить полной, кипучей весенней садоводческой жизнью. 
б) Вместо этого он ругается, что земля - до сих пор еще или опять уже - мерзлая, мечется у себя в доме, как пойманный лев в клетке, если сад снова завалило снегом, сидит с насморком у печки, ходит нехотя к зубному врачу, заседает в суде, принимает у себя в гостях тетю, правнука, чертову бабушку - вообще смотрит, как уплывают дорогие деньки, преследуемый всевозможными невзгодами, ударами судьбы, делами, помехами, которые, будто назло, так и валятся на него не раньше и не позже, а именно в марте. Потому что - имейте в виду: "Март- лучший месяц для подготовки сада к приходу весны". 
Да, только садовод способен понять подлинный смысл таких, ставших шаблонными выражений, как "суровая зима", "бешеный северный ветер", "свирепый мороз" и прочие поэтические попреки в этом духе. Он даже сам прибегает к выражениям еще более поэтическим, говоря, что нынче зима сумасшедшая, проклятая, окаянная, чертовская, адская, дьявольская, сатанинская. В отличие от поэтов он не ограничивается облаиванием одного только северного ветра, но распространяет свои выпады и на злостные ветры с востока; и бранит не столько мокрую метелицу, сколько коварную втирушу сухой мороз. Он склонен к образным выражениям, вроде того что, мол, "зима сопротивляется атакам весны", и чувствует себя страшно униженным невозможностью оказать какую бы то ни было помощь весне в деле уничтожения ненавистной зимы. Если б можно было пустить в ход против нее мотыгу или заступ, ружье или алебарду, он, подпоясавшись потуже, ринулся бы с победным кличем в бой. Но вместо этого он вынужден каждый вечер ждать у радиоприемника военной сводки государственной службы погоды, ругая на чем свет стоит область высокого давления над Скандинавией или глубокий антициклон над Исландией. Потому что мы-то, садоводы, хорошо знаем, откуда ветер дует. 
Для нас, садоводов, имеют также большое значение народные прогнозы; мы еще верим, что "святой Матей ломает лед", а если он медлит, ждем, что это сделает за него небесный ледоруб святой Иосиф. Знаем, что "март пришел - на печь полезай", и верим в трех ледяных царей, в весеннее равноденствие, в Медардов капюшон и другие такие же приметы, ясно говорящие о том, что люди уже в давние времена имели неприятности с погодой. Нет ничего удивительного в таких выражениях, как "первого мая снег на крыше тает", что "на святого Непомука отморозишь нос и руки", "па святого Петра и Павла я вся до костей прозябла", "на Кирилла-Мефодия не осталось даже разводья", "на святого Вацлава одна зима отстала, да на смену другую прислала". Словом, народные прогнозы сулят нам в большинстве своем скверные, мрачные вещи. Так что имейте в виду: существование садовода, который, наперекор вышеозначенным неприятностям с погодой, из года в год приветствует приход весны и делает ей почин, является ярким доказательством свойственного человеческому роду чудесного, неистощимого оптимизма. 
Став садоводом, человек начинает всюду выискивать старожилов. Это люди преклонного возраста, притом - довольно рассеянные, каждую весну утверждающие, что такой весны не запомнят. Если на дворе холодно, они заявляют, что не запомнят такой 183 холодной весны: "Когда-то, лет шестьдесят тому назад, стояла такая теплынь, что на сретенье фиалки цвели". 
Наоборот, если на дворе немножко теплей, старожилы твердят, что не запомнят такой теплой: "Было время, лет шестьдесят тому назад, на святого Иосифа в санях ездили". 
Словом, и по свидетельству старожилов выходит, что относительно погоды в нашем климате царит безудержный произвол, и тут решительно ничего не поделаешь. 
Да, ничего не поделаешь: вот уже середина марта, а замерзший сад еще весь в снегу. Боже, смилуйся над клумбочками садоводов! 
Я не открою вам тайны того, как садоводы узнают друг друга: при помощи чутья, какого-нибудь пароля или тайного знака. Но факт тот, что они узнают друг друга при первой же встрече, в театральном ли фойе, за чайным столом или в приемной у зубного врача. 
Первое, что они произносят, как только откроют рот, относится к обмену впечатлениями о погоде ("Нет, сударь, такой весны я просто не запомню"), после чего переходят к проблеме влаги, к георгинам, к искусственным удобрениям, к некоей голландской лилии ("Черт побери, забыл, как она по-настоящему называется, - да все равно! Я дам вам луковочку"), к клубнике, к американским прейскурантам, к вреду, причиненному нынешними холодами, к щитовке, к астрам и другим таким же темам. На поверхностный взгляд, в коридоре театра стоят три господина в смокингах, но ежели взглянуть глубже, так это, в сущности, три садовода с заступом или лейкой в руках. 
Если у вас остановились часы, вы их разберете, а потом отнесете к часовщику; если у кого-нибудь заглохнет мотор автомобиля, владелец откинет капот и полезет туда руками, после чего позовет механика. 
Со всем на свете можно справиться, все можно починить, отремонтировать, но против погоды предпринять абсолютно ничего невозможно. Тут не помогут ни усердие, ни самоуверенность, ни изобретательность, ни нахальство, ни ругань. Бутон раскроется, и шипок покажется, когда пробьет его час. И ты со смирением познаешь бессилие человека; поймешь, что терпение - источник мудрости... 
Тут больше ничего не сделаешь. 

ПОЧКИ

Нынче, 30 марта, в десять часов утра, у меня за спиной распустился первый цветок форзиции. Три дня следил я за самым крупным бутоном, похожим на маленький золотой стручок, боясь пропустить это историческое событие. А произошло оно в тот момент, когда я взглянул на небо - не пойдет ли дождь? Завтра прутья форзиции будут осыпаны золотыми звездами. За этим дело не станет. Больше всех, конечно, торопится сирень; я оглянуться не успел, как она уже пустила узенькие хрупкие листочки; за сиренью не уследишь, мой милый! И ribes aureum[золотистая смородина (лат.).] развернула уже свои рубчатые и сборчатые кружевные воротнички. Но остальные кустарники и деревца ждут еще некоей команды "пора!", которая должна прозвучать не то с земли, не то с неба. В это мгновение раскроются все почки - и поехало! 
Образование почек относится к числу тех явлений, которые мы, люди, называем "процессами природы"; но образование почек - в полном смысле слова процесс, так как похож на торжественную процессию. 
Вот, например, тление - тоже естественный процесс, а оно нисколько не похоже на церемониальный марш; я не хотел бы сочинять какой-нибудь "tempo di marcia"[2 марш (итал.).] к процессу тления. Но, будь я композитор, я сочинил бы музыку на тему: "Процессия почек". 
Сперва прозвучал бы легкий марш сиреневых батальонов; потом в процессию вступили бы отряды красной смородины; потом послышалась бы тяжкая поступь грушевых и яблоневых почек, сопровождаемая многострунным бряцанием и звоном молодой травы. 
И под этот оркестровый аккомпанемент промаршировали бы полки строго дисциплинированных бутонов, стремящихся неуклонно вперед-"стройными рядами", как говорят о военных парадах. Раз, два, раз, два. Господи, какое великолепие! 
Считается, что весной вся природа зеленеет; это не совсем верно, так как она в то же время и краснеет благодаря коричневым и розовым почкам. Бывают почки темно-пурпурные и рдеющие, будто с мороза; бурые и липкие, как смола; беловатые, как шерсть на брюхе у зайчихи; бывают и фиолетовые, и светлые, и темные, как старая кожа. Из некоторых высовывается зубчатая бахромка, другие похожи на пальцы или языки, третьи - на бородавки. Одни разбухли, подернутые пушком, мясистые и плотные, как щенята; другие сжаты в узкий, тугой торчок; третьи раскрываются в виде пучка ощетиненных хрупких хвостиков. Говорю вам: почки не менее удивительны и разнообразны, чем листья или цветы, Человек никогда не исчерпает возможность открывать все новые и новые различия. Но, чтобы обнаружить их, надо выбрать маленький участок земли. 
Если бы я дошел пешком до самого Бенешова[Бенешов - городок в Чешской Силезии.], я меньше узнал бы весну, чем сидя на корточках в саду. Нужно остановиться, и тогда увидишь открытые рты и взгляды, кидаемые украдкой, нежные пальцы и поднятое вверх оружие, младенческую хрупкость и мятежный порыв воли к жизни; и тогда уловишь чуть слышную поступь бесконечной процессии почек... 
Так. Видимо, пока я это писал, таинственное "пора!" было произнесено: почки, еще утром повитые тугими свивальниками, теперь высунули хрупкие острия листочков, прутья форситии засияли золотыми звездами, налитые бутоны грушевого дерева приотворились, а на торчках не знаю каких там пупырышков загорелись золотисто-зеленые глаза. 
Из смолистых чешуи проглянула молодая зелень, толстые почки лопнули, и из них пробилась филигрань зубчиков и сборочек. Не робей, румяный листочек; раскройся, сложенный веерок; потянись, пушистый соня. Уже дан приказ: в путь! Раздайтесь, фанфары ненаписанного марша! Заблистайте на солнце, золотые трубы, загремите, бубны, засвистите, флейты, пролейте ливень свой, бесчисленные скрипки. 
Тихий, коричневый и зеленый сад двинулся победным маршем вперед. 

АПРЕЛЬ САДОВОДА

Апрель - вот подлинный, благодатный месяц садовода. Пускай влюбленные помалкивают насчет своего пресловутого мая. В мае деревья и цветы просто цветут, а в апреле они распускаются. Знайте: это прорастание, этот расцвет, эти почки, ростки и побеги - величайшее чудо природы, - и больше о них ни слова; сядьте сами на корточки, сами поройтесь пальцем в рыхлой земле, затаив дыхание, потому что палец ваш коснется хрупкого и налитого ростка. Этого нельзя описать, так же как нельзя описать словами поцелуя и некоторых других, хоть и немногих, вещей. 
Но рaз уж мы заговорили об этом хрупком ростке, то тут, - каким образом, этого никто не знает, - довольно часто происходит следующее: стоит вам шагнуть на клумбу, чтобы снять с нее сухую веточку или вырвать подлый одуванчик, вы почти всегда наступите на подземный росток лилии либо купальницы; он хрустнет у вас под ногой, и вы замрете в ужасе и отчаянии; в эту минуту вы считаете себя каким-то чудовищем, которое все вытаптывает своими копытами. Или, со всяческими предосторожностями разрыхляя почву клумбы, обязательно рассечете мотыжной проросшую луковку либо срежете заступом под самый корень росток анемона и, попятившись в испуге, расплющите каблуком зацветшую маленькую примулу или обломите молодой хвост дельфиниума. Чем с большей осторожностью вы действуете, тем больше наделаете вреда; только многолетняя практика научит вас мистической и суровой уверенности подлинного садовода, который шагает куда попало, но ничего не раздавит. А если и раздавит - не приходит в ужас. Но это я - так, мимоходом. 
Помимо прорастания, апрель - также месяц посадок. С восторгом, да, с диким восторгом и нетерпением заказали вы садовникам саженцы, без которых вам жизнь не мила; обещали всем своим приятелям-садоводам, что придете к ним за отводками; потому что вам всегда мало того, что есть. И вот в один прекрасный день у вас в доме собралось каких-нибудь сто семьдесят саженцев, жаждущих посадки. Тут вы окидываете взглядом свой сад и с удручающей ясностью убеждаетесь в том, что сажать некуда. 
Таким образом, садовод в апреле - это человек, двадцать раз обегающий сад свой с вянущим саженцем в руке, отыскивая хоть пядь земли, где еще ничего не растет. 
- Нет, сюда нельзя, - ворчит он себе под нос. Тут у меня эти проклятые хризантемы. А здесь его задушит флокс. А там - смолка, черт бы ее побрал! Гм, тут расползлись колокольчики. И возле той лесенки тоже нет места. Куда же его девать? Стой, вот сюда!.. Нет, тут уже борец. Может, сюда? Тут лапчатка. Хорошо бы сюда, да тут полно традесканции, А там? Хотел бы я знать, что у меня там посажено? Ага, тут вот есть еще местечко. Погоди, мой маленький, сейчас я тебя устрою. Ну, вот. Расти себе с богом. 
Но через два дня садовод обнаруживает, что посадил своего нового питомца прямо посреди раскрывшихся алых бутонов. 
Человек породы садоводов выведен искусственно, а вовсе не является результатом естественного развития. Если бы он был продуктом природы, то выглядел бы иначе: у него были бы ноги, как у жука, чтобы ему не садиться на корточки, и крылья, чтоб он мог парить над своими грядками. Кто с этим не сталкивался, тот никогда не поймет, как мешают ноги, когда их не на что поставить; до чего они непомерно длинны, если их нужно поджать под себя, чтобы поковырять пальцем в земле; и до чего невозможно коротки, если нужно перешагнуть на другую сторону клумбы, не наступив на подушку ромашек или распустившихся орликов. Хорошо бы подвеситься на чем-нибудь и качаться себе над своими посадками; или иметь по крайней мере четыре руки, плюс голову в фуражке, и ровно ничего больше; а то еще - чтобы наши руки и ноги могли выдвигаться, как штатив у фотоаппарата. 
Но, поскольку физическая организация садовода внешне ничем не отличается от несовершенной организации остальных смертных, ему остается только как можно искусней балансировать, стоя на цыпочках, на одной ноге, взлетать в воздух, подобно балерине императорских театров, раскорячиваться на четыре метра вширь, ступать легко, как бабочка или трясогузка, умещаться на одном квадратном дюйме, сохранять равновесие вопреки всем законам о наклонных телах, всюду доставать, от всего уклоняться, да еще при всем том по возможности соблюдать полное достоинство, чтобы над ним не смеялись. 
Впрочем, при беглом взгляде на садовода издали, вы не увидите ничего, кроме его зада: все остальное, как то голова, руки и ноги, находится попросту под последним. 
Благодарю за внимание; да, всего пропасть: нарциссы, гиацинты и тацеты, viola cornuta и пупавник, камнеломка, драба, и арабис, и гутчинсия, и белая буквица, и весенний вереск. А сколько еще расцветет завтра или послезавтра - вот посмотрите! 
Смотреть, понятное дело, может каждый. 
- Ах, какой хорошенький лиловый цветочек! - воскликнет какой-нибудь непосвященный, на что садовод с некоторой обидой возразит: - Это Petrocallis pyrenaica! 
Потому что садовод помешан на названиях; цветок без названия - это, выражаясь языком Платона, цветок без метафизической идеи; он просто лишен истинной, полноценной реальности. Безымянный цветок - сорняк; цветок с латинским названием находится уже на некоем профессиональном уровне. Скажем, выросла у вас на клумбе крапива; вы взяли и прикрепили табличку с надписью: "Urtica dioica" и невольно стали относиться к ней с уважением: даже землю ей рыхлите и удобряете чилийской селитрой. 
Беседуя с садоводом, обязательно спросите его: - Как называется эта роза? 
- Это "Бурмистер ван Толле", - польщенный, ответит он. - А вон там "Мадам Клер Мордье". 
И подумает о вас ласково: "Какой учтивый, благовоспитанный человек". 
Но сами остерегайтесь прибегать к названиям. Не говорите, например: "Какой у вас там расцвел отличный Arabis", а то как бы садовод не обозлился и не загремел: "Что вы! Да ведь это Шивереккия Борнмюллери!!!" 
В сущности, это одно и то же, разницы никакой, но - название есть название. А мы, садоводы, дорожим хорошим названием. По той же причине мы терпеть не можем детей и дроздов: они вытаскивают из земли и перепутывают таблички; и бывает, что мы говорим с удивлением: 
- Поглядите, этот ракитник цветет совсем как бессмертник... Видимо, местная разновидность. А ведь определенно - ракитник: вот моя собственная табличка! 

ПРАЗДНИК

...Но я сознательно буду воспевать не праздник труда, а праздник частной собственности; и если не пойдет дождь, отпраздную его, сидя на корточках и приговаривая: 
- Дай, я тебе подсыплю немножко торфу, а вот этот отросток обрежу... Хочешь поглубже в почву, а? 
И торица ответит: да, ей хотелось бы. И я посажу ее поглубже. Потому что это моя земля, орошенная потом и кровью; притом в буквальном смысле слова: ведь, подрезая веточку либо какой-нибудь отросток, почти всегда обрежешь себе палец, который тоже - не что иное, как веточка или отросток. Имея сад, неизбежно становишься частным собственником: если у тебя выросла роза, так это не просто роза, а твоя роза. Видишь и отмечаешь не расцвет черешен, а расцвет твоих черешен. У человека, ставшего собственником, появляются конкретные точки соприкосновения с ближними, - например, в связи с погодой; он говорит: "лучше бы у нас не было дождя" или "славно нас смочило". Кроме того, у него появляются столь же определенные отталкивания; он отмечает, что у соседа деревца-то-все больше хворост да метелки, не как у него, или что вон та айва лучше принялась бы в его собственном саду, чем в соседском, и т. д. Таким образом, не может быть спора о том, что частная собственность вызывает определенные классовые и коллективные интересы, например, в отношении к погоде; но бесспорно также и то, что она пробуждает страшно сильные эгоистические, предпринимательские, частнособственнические инстинкты. Несомненно, человек пойдет в бой за свою правду, но еще охотней и отчаянней кинется он в бой за свой сад. Владея земельным участком в несколько сажен и что-то на нем выращивая, действительно становишься существом в какой-то мере консервативным, ибо подчиняешься тысячелетним законам природы; как-никак, ни одна революция не приблизит пору вегетации и не заставит сирень распуститься раньше мая; это учит человека мудрости и покорности законам и обычаям. 
А тебе, альпийский колокольчик, я выкопаю ямку поглубже. Труд! Да, это копанье в земле - тоже труд, потому что, как я уже сказал, от него здорово болят спина и колени. Но дело не в труде, а в колокольчике: ты это делаешь не потому, что труд прекрасен, что он облагораживает или полезен для здоровья, а для того, чтобы колокольчик цвел и камнеломка разрослась подушкой. Если уж что славословить, так не свой труд, а колокольчик или камнеломку, ради которых ты все это делаешь. И если бы вместо того чтобы писать статьи и книги, ты встал к ткацкому или токарному станку, то и тут трудился бы не ради труда, а ради того, чтобы получить за это ветчину с горошком, или потому, что у тебя куча детей и ты хочешь прокормиться. Так что тебе надлежало бы славить ветчину с горошком, детей и жизнь, - все, что ты покупаешь ценой своего труда и за что платишь трудом. Или же надо славить то, что своим трудом создаешь. Дорожные рабочие должны славить не столько свой труд, сколько шоссейные дороги, ими проведенные; текстильщики на празднике труда должны славить главным образом километры тика и канифаса, которые им удалось вымотать из машин. Говорят "праздник труда", а не "праздник выработки", но ведь следовало бы гордиться скорее своей выработкой, нежели тем, что ты вообще работал. 
Я спросил у одного человека, который побывал у покойного Толстого, какие получились сапоги, которые Толстой сам себе шил. Оказывается, очень плохие. Если человек что-нибудь работает, так он должен делать это либо для собственного удовольствия, либо оттого, что умеет делать именно это дело, либо, наконец, ради куска хлеба; но шить сапоги из принципа, работать из принципа и из моральных соображений, значит попросту портить материал. Я хотел бы, чтобы на празднике труда превозносились и возвеличивались человеческие способности и сноровка тех, кто умеет по-настоящему браться за дело. Если бы мы сегодня чествовали искусников и умельцев всей земли, этот день прошел бы особенно весело; это был бы настоящий праздник, день торжества жизни, день, когда все молодцы-ребята - именинники. 
Ладно. Но теперешний праздник труда - день важный и строгий. Однако ты не обращай на это внимания, маленький цветочек весеннего флокса,- раскрывай первую свою розовую чашечку! 

МАЙ САДОВОДА

Ну вот, мы так захлопотались с копкой и рыхлением, высаживанием и подстрижкой, что до сих пор все никак не доберемся до предмета, составляющего величайшую радость и тайную гордость садовода: до его горки, или альпинума. Альпинумом эта часть сада называется, видимо, потому, что дает возможность своему владельцу совершать головокружительные альпинистические трюки: задумает ли он, к примеру, высадить вот тут, между двумя камнями, крохотную андросацию, ему приходится легонько встать одной ногой на тот чуть-чуть шатающийся камень и, подняв другую, изящно балансировать ею в воздухе, чтобы не раздавить подушечку эризимуса, либо цветущей торицы; он вынужден прибегать к самым смелым разножкам, приседаниям, оборотам, прогибам, стойкам, скокам, выпадам, предклонам, захватам и прочим гимнастическим упражнениям, чтобы сажать, рыхлить, копать и полоть среди живописно скомбинированных, но не слишком надежно пригнанных камней своей горки. 

Уход за горкой является, таким образом, захватывающим и благородным видом спорта. Но, помимо того, он заставляет вас пережить тысячу волнующих неожиданностей, когда, скажем, вы на головокружительной высоте одного локтя обнаружите среди камней цветущий кустик белого бессмертника, ледовой гвоздики или других, так сказать, деток высокогорной флоры. Да, что говорить: кто не выращивал всех этих миниатюрных колокольчиков, камнеломок, липиц, вероник, песчанок, драб, иберисов, и ториц, и барвинков (и дриадок, и эридимумов, и бессмертников), и лаванды, и лапчатки, и анемонов, и ромашек (и шатра, и эдраянтуса, и всяких богородицыных травок, и ириса пумнлы, и олимпийского зверобоя, и оранжевой ястребинки, и девятильника, и горечавки, и роговика, и травнички, и линариев) (не забывая также альпийской астры, ползучей полыни, эринуса, молочая, и мыльнянки, и эродиума, и гутчинсии, и пароникии, и денежника, и этионемы, а равно антирринумов, антеннарий и бесчисленного количества других прекрасных цветов, как, например, петрокалис, литоспермум, астрагал, и прочих, не менее важных, таких как первоцвет, горные фиалки и т. д.), - кто не выращивал, говорю я, всех этих цветочков, не считая многих других (упомяну хотя бы оносму, ацену, герань, багию, и сагину, и херлерию), тот пусть лучше не говорит о красоте мира: он не видел самого прелестного, что эта суровая земля создала в минуту разнеженности (длившуюся всего каких-нибудь несколько сот тысяч лет). Если бы вы увидели этакую славную подушечку диантуса Musalae, усеянную самыми розовыми цветочками, какие когда-либо... 
Да разве объяснишь? Только тому, кто ухаживает за альпинумом, ведомы эти наслаждения, доступные одним посвященным. 
Дело в том, что владелец альпинума - это не просто садовод, это коллекционер, что ставит его в один ряд с самыми безнадежными маньяками. Скажите ему, что у вас принялась, допустим, кампанула Мореттиана; вооруженный до зубов, он залезет к вам ночью, чтобы украсть ее, готовый ради этого на смертоубийство, потому что без нее ему жизнь не мила. Если робость или тучность не позволят ему пойти на воровство, он начнет приставать, выклянчивая у вас со слезами хоть малюсенький отводок. Вот вам за то, что вы перед ним хвастали и кичились своими сокровищами! 
Или найдет вдруг в питомнике растеньице без названия, с каким-то зеленоватым торчком. 
- Что это у вас тут? - встрепенется он. 
- Это? - нерешительно ответит хозяин питомника.- Колокольчик какой-то... Сам не знаю, что такое... 
- Дайте мне, - произносит маньяк с приборным равнодушием. 
- Нет,- отвечает хозяин питомника. - Это не продается. 
- Ну послушайте, - умоляюще настаивает маньяк.- Я ведь такой давнишний ваш покупатель... Неужели вам жалко? 
В результате продолжительных уговоров, бесконечных; уходов и возвращений к загадочному безымянному созданьицу, ясно дав понять, что без него он вообще не уйдет, хоть пришлось бы топтаться вокруг девять недель, применив все коллекционерские подходы и наскоки, владелец альпинума в конце концов уносит таинственный колокольчик домой, выбирает для него самое лучшее местечко на своей горке, с бесконечной нежностью сажает его туда и каждый день ходит поливать и опрыскивать- со всею тщательностью, которой эта драгоценность заслуживает. И колокольчик в самом деле растет не по дням, а по часам, 
- Посмотрите,- говорит гордый его обладатель своим гостям, вот особенный вид колокольчика. Никто еще не сумел его определить. Интересно, какие он даст цветы. 
- Эго колокольчик? -переспрашивает гость. - Листья у него скорей, как у хрена. 
- Какой хрен! - возражает владелец. - У хрена листья гораздо больше и не такие блестящие. Это безусловно колокольчик... Но, кажется, species nova[новый вид (лат.).], - скромно добавляет он. 

Благодаря обильному поливанию означенный колокольчик растет с ужасающей быстротой. 
- Поглядите,- говорит его обладатель.- Вот вы говорили, что у него листья, как у хрена. Но разве вы видели хрен с такими огромными листьями? Это, милый, какая-то campanula gigantea; [гигантский колокольчик (лат.).] у нее будут цветы с тарелку. 
И вот этот единственный в своем роде колокольчик выбрасывает покрытый цветами стебелек... Да, это всего-навсего хрен. Черт его знает, как он попал в питомник. 
- Послушайте, - осведомляется гость через некоторое время. - Где у вас этот огромный колокольчик? Как он? Еще не цветет? 
- Увы! Он погиб. Знаете, эти редкие сорта так прихотливы. Это был какой-то гибрид. 
Вообще с покупкой посадочного материала - сущее наказание. В марте владелец питомника вашего заказа обычно не выполняет из-за того, что еще холодно и культуры не высажены; в апреле тоже не выполняет, так как у него слишком много заказов, а в мае - потому, что почти все уже продано. Белой буквицы больше нет; возьмите вместо нее дягиль: у него тоже цветы желтые. 
Но бывает и так, что почта вдруг доставит вам корзину с заказанными культурами - ура! А мне как раз требуется на куртину что-нибудь повыше между омегой и острожей. Посажу-ка туда диктамнус, ну да, который еще называется диптаном, или глистным корнем. Присланный саженец, правда, какой-то крохотный, но ничего, вырастет - не успеешь оглянуться! 
Проходит месяц - саженец не хочет расти; так, что-то вроде низенькой травки: не будь это диктамнус, можно подумать - диантус. Нужно его как следует поливать, чтоб лучше рос. И цветы какие-то розовые... 
- Посмотрите, - говорит садовод опытному человеку, пришедшему к нему в гости. - Какой низкий диктамнус. 
- Вы хотите сказать-диантус,-поправляет гость. 
- Ну да, диантус, - подхватывает хозяин. - Я оговорился. Мне подумалось, что между этими двумя высокими многолетниками лучше было бы посадить диктамнус. Как по-вашему?.. 
В любом пособии по садоводству сказано, что "выращивать культуры лучше всего из семян". Но ни одно из них не говорит о том, что в отношении семян у природы есть свои правила. Например, существует закон, по которому у вас либо ни одно семя не прорастет, либо прорастут сразу все. Человек говорит себе: 
- Хорошо бы посадить что-нибудь декоративное колючее, скажем, цирзиум или остропестр. 
И покупает по мешочку семян того и другого, высевает их и любуется дружными всходами. Приходит время их рассадить, и садовод радуется, что у него сто шестьдесят горшочков с буйными ростками. "Самое лучшее дело - из семян выводить",- думает он. 
И вот уже пора высаживать в грунт. Но куда их девать - целых сто шестьдесят колючих саженцев? 
Каждый свободный клочок земли уже утыкан ими, и все-таки остается сто тридцать с лишним. Неужто после стольких трудов - в мусорную яму кидать? 
- Не надо ли вам саженчиков цирзиумов, сосед? Они ведь такие декоративные. 
- Что ж, пожалуй. 
Слава богу, сосед взял тридцать штук и начинает метаться с ними по саду, - не зная, куда воткнуть. 
Есть еще сосед по другую руку и напротив... 
Да поможет им бог, когда у них вырастут этакие двухметровые декоративные колючки! 

БЛАГОДАТНЫЙ ДОЖДЬ

Почти в каждом из нас таится некая наследственная частица сельского хозяина, - пусть даже на окне нашем не растет ни пеларгонии, ни морского лука; если целую неделю светило солнце, мы уже начинаем озабоченно поглядывать на небо и при встрече вести такие разговоры: 
- Пора бы быть дождю, - говорит один горожанин. 
- Пора бы, - отвечает другой. - На днях я был на Летне[Летна предместье Праги.]. Там такая сушь, что земля трескается. 
- А я на днях ездил по железной дороге в Колин[ Колин - город неподалеку от Праги. ]- продолжает первый. - Страшно сухо. 
- Нужен хороший дождь, - вздыхает второй. 
- Чтоб хоть три дня лил, - подтверждает первый. 
Но солнце палит, и Прага мало-помалу пропитывается жарким запахом пота, в трамваях уныло преют человечьи тела, все раздражены друг на друга, во всем разлад. 
- Наверно, будет дождь, - говорит одно взмокшее существо. 
- Хорошо бы, - вздыхает другое. 
- Хоть бы недельку на травку полило и вообще, - продолжает первое. 
- Ужасно сухо, - подтверждает второе. 
Между тем начинает парить, в воздухе нависла гнетущая тяжесть, по небу перекатываются громовые раскаты, не принося облегчения ни земле, ни людям. 
Но вот опять на горизонте прокатился гром, пахнуло влажным ветром и началось: жгуты дождя упали на мостовую, земля почти внятно для слуха вздохнула, вода бурлит, журчит, плещет, звонко стучит в окна, барабанит тысячью пальцев по желобам, бежит в канавах, звенит в лужах, и тебе хочется кричать от радости, высунуть голову в окно, чтоб охладить ее влагой небесной, хочется свистеть, орать, встать босыми ногами в стремящиеся по улицам желтые ручьи. Благодатный дождь, прохладная ласка воды! Обдай мою душу, омой мое сердце, сверкающая студеная роса! Я был злым от жары, злым и ленивым; был ленивым и тяжелым, тупым, грубым, эгоистичным; высох от зноя и внутренне задыхался от неподвижности и отвращения. Звените, серебристые поцелуи, которыми жаждущая земля отвечает на удары капель. Шумите, летучие водяные вихри, смывая все. 
Ни одно из чудес солнца не сравнится с чудом благодатного дождя. Беги по канавам в землю, мутная водица. Напои и смягчи жаждущую материю, у которой мы в плену. Все вздохнули с облегчением: трава, я, земля - мы все. Так нам хорошо! 
Шумный ливень перестал, будто по команде. 
Земля засияла серебристыми испарениями, в кустах запел дрозд: заливается как сумасшедший. Нам тоже хочется петь, но пока что мы выходим без шляпы на улицу - подышать свежей искрящейся влагой воздуха и земли. 
- Славно спрыснуло, - говорим мы. 
- Славно, да мало. Надо бы еще. 
- Надо бы, - отвечаем мы. - Но и это была благодать. 
Через полчаса - опять дождь; падает длинными тонкими нитями. Настоящий, тихий, добрый дождь. 
Беззвучный, широкий, урожайный. Уже не стремительный, хлещущий ливень, а чуть шелестящий, воздушный мирный дождик. Из твоих капель, тихая роса, ни одна не пропадет зря. Но тучи разошлись, и тонких нитей коснулись лучи солнца; нити разрываются, дождь проходит, и земля дышит теплой влагой. 
- Вот это был настоящий майский дождь, - восторгаемся мы.- Теперь зелень славно распустятся. 
- Еще чуть-чуть попрыскало бы - и довольно... 
Солнце совсем овладело землей; от мокрой почвы подымаются знойные пары; тяжело дышать; душно, как в парнике. В одном углу небосклона снова темнеет, зной сильней, несколько тяжелых капель падает на землю, и откуда-то с другой стороны повеял ветер, напоенный дождевым холодком. В проволглом воздухе размаривает, как в горячей ванне. Вдыхаешь капли воды, шлепаешь по лужам, смотришь, как на небе собираются белые и серые клубы паров. Словно весь мир хочет тепло и мягко растаять в майском дожде. 
- Надо бы еще дождичка, - говорим мы. 

ИЮНЬ САДОВОДА

Июнь - главная пора сенокоса. Но, поскольку речь идет о нас, городских садоводах, пожалуйста, не воображайте, что мы в одно росистое утро, наклепав косу и расстегнувши на груди рубаху, пошли косить могучими свистящими взмахами искристую траву, распевая при этом народные песни. У нас это выглядит не совсем так. Прежде всего мы, садоводы, желаем иметь английский газон, зеленый, как бильярд, и густой, будто плотный ковер, газон безупречный, ничем не запятнанный, дерн мягкий, как бархат, лужок ровный, как стол. И вот еще весной мы замечаем, что этот английский газон состоит весь из каких-то лысин, одуванчиков, головок клевера, глины, мха да нескольких сухих, пожелтелых кустиков травы. Сначала надо это выполоть; мы садимся на корточки и выдергиваем весь негодный сорняк, оставляя за спиной землю, пустую, вытоптанную и до того голую, словно на ней плясали каменщики или целое стадо зебр. Потом заливаем все это водой и предоставляем ему трескаться на солнце; а затем решаем, что надо бы все-таки выкосить. 
Неопытный садовод, приняв такое решение, отправляется на ближайшую окраину, и на общипанной, голой меже находит там старуху с тощей козой, объедающей куст боярышника или сетку вокруг теннисной площадки. 
- Бабушка,- приветливо говорит садовод, -не надо ли вам отличной травки для вашей козочки? У меня можно накосить сколько угодно. 
- А сколько заплатите? - спрашивает старушка после некоторого раздумья. 

- Двадцать крон, отвечает садовод и возвращается домой - ждать старушку с козой и серпом. Но старушка не приходит. 
Тогда садовод покупает серп, брусок и объявляет, что больше не станет никого просить, а сожнет всю траву сам. Но то ли серп слишком тупой, то ли трава в городе слишком жесткая, то ли еще что - только серп ее не берет. Приходится взять каждую травинку за кончик и, потянув изо всех сил, полоснуть внизу серпом, причем по большей части вырываешь ее с корешком. С помощью обыкновенных ножниц дело идет гораздо быстрей. Когда садовод, наконец, по мере сил выстриг, обкарнал и выщипал место, предназначенное для газона, у него набралась небольшая копенка сена. И вот он опять идет искать старушку с козой. 
- Бабушка, - говорит он медовым голосом, - не возьмете ли вы у меня корзину сена для вашей козочки? Сено хорошее, чистое... 
- А сколько вы мне заплатите?- спрашивает старушка после долгого размышления. 
- Десять крон, - объявляет садовод и бежит домой - ждать, когда старушка придет за сеном. Просто жалко ведь выбрасывать такое прекрасное сено! 
В конце концов сено соглашается вывезти мусорщик, но требует за это крону. 
- Понимаете, хозяин: не имеем мы права такие вещи на телегу брать... 
Более опытный садовод сразу покупает себе косилку. Это такая штука на колесиках, тарахтит, как пулемет, и когда водишь ею по траве, стебелечки так и летят. Доложу вам: ну, просто одно удовольствие. 
Стоит такой машинке появиться в доме, как все члены семьи - от деда до внука - начинают спорить, кому косить. Ведь как славно! 
Знай себе стрекочет да режет буйную траву... 
- Погодитe, - говорит садовод, - я вам покажу, как этo делается. 

И давай возить ею по газону с торжественным видом механика и пахаря одновременно. 
- Дай теперь мне, - пристает другой член семьи. 
- Еще разок пройдусь, - отстаивает свои права садовод и двигается дальше, стрекочет и косит так, что трава летит во все стороны. 
Это - первый, торжественный сенокос! 
- Послушай, - говорит через некоторое время садовод другому члену семьи. - Ты не хочешь взять машинку и немножко покосить? Очень приятная работа. 

- Я знаю, - отвечает тот без энтузиазма. - Да мне сегодня некогда. 
Как известно, пора сенокоса - период гроз. Вот уже несколько дней, как многие признаки на небе и на земле говорят о надвигающейся грозе! Жара нестерпимая, какая-то яростная, земля трескается, собаки пахнут псиной; хозяин озабоченно поглядывает на небо и думает: "Пора бы дождю!" После этого появляются так называемые зловещие тучи, и бешеный вихрь, поднявшись, гонит перед собой пыль, шляпы, сорванные листья. Тут садовод с развевающимися волосами кидается в сад - не для того, чтобы, подобно романтическому поэту, вступить в единоборство со стихиями, а для того, чтобы привязать все, что треплет ветер, убрать инструменты, стулья и вообще принять меры предосторожности против стихийного бедствия. 
Пока он безуспешно пытается подвязать стебли дельфиниума, падают первые крупные жаркие капли, на минуту спирает дыхание и - трах! Вслед за ударом грома хлынул проливень. 
Садовод бежит к дому и, остановившись на крыльце, с огорчением наблюдает, как мечется сад под ударами вихря и дождя. И в самую страшную минуту кидается, как герой, спасающий тонущего ребенка, - подвязать надломленную лилию. Господи, сколько воды! А тут еще зашуршали градины: прыгают по земле, уносятся мутными водяными потоками. И в сердце садовода тревога о клумбах вступает в борьбу с тем тайным восторгом, который вызывают в нас великие стихийные явления. Но вот гром становится глуше, бурный ливень сменяется холодным дождем, который тоже постепенно редеет. Садовод выбегает в прохладный сад, с отчаянием смотрит на занесенный песком газон, на поломанные ирисы и смятые куртины и, услышав первый свист дрозда, кричит через забор соседу: 
- Хелло! Как жалко, что дождь перестал. Деревьям этого мало. 
На другой день газеты сообщают о катастрофической грозе, нанесшей страшный вред посевам, но ничего не пишут об ущербе, причиненном, в частности, лилиям, или о том, что Papaver orientate[мак (лат.).] особенно пострадал. Нас, садоводов, всегда затирают. 
Если б от этого был какой-нибудь прок, садовод ежедневно молился бы, став на колени: 
"Господи боже, сделай так, чтобы каждую ночь - примерно с полуночи до трех часов утра - шел дождь, но только, знаешь, тихий, теплый, чтобы влага хорошо впитывалась. Но да не падает он на смолку, торицы, девятильник, лаванду и прочие, которые тебе в твоей бесконечной премудрости известны, как растения сухолюбивые... если нужно, могу составить списочек. И да светит солнце целый день, но не на все, например, не на таволгу или, скажем, на горечавку, богулку и рододендрон,- и не слишком сильно. И да будет вдоволь росы и мало ветру, много дождевых червей, а тлей и улиток да не будет совсем, так же, как росы мучнистой. И да прольется раз в неделю с небес разбавленная навозная жижа и просыпется помет голубиный. Аминь". 
Ибо знайте: именно так было в райском саду, Иначе там ничего бы не выросло, что вы! 
Но раз я уж заговорил о тлях, прибавлю, что именно в июне их и надо истреблять. Для этого существуют разные порошки, препараты, настойки, экстракты, отвары и окуривания, мышьяк, табак, деготь и другие яды, которые садовод испытывает поочередно, как только заметит, что на его розочках не на шутку расплодились жирные зеленые тли. Если вы будете применять эти средства с надлежащей осторожностью и в соответствующих количествах, то увидите, что ваши розы от этой травли не пострадают, разве что вы нечаянно сожжете листок или бутон. Что же касается тлей, то они во время этой операции прямо благоденствуют, густо покрывая, словно бисером, все веточки роз. Тогда можно с громкими криками отвращения давить их на ветках одну за другой. Вот каким способом истребляют тлей. Но от садовода долго еще после этого .разит табачным настоем и дегтем. 

ОБ ОГОРОДНИКАХ

Конечно, найдутся люди, которые, читая эти поучительные заметки, раздраженно скажут: - Что же это такое! Он распространяется о каждом несъедобном кустике, а ни словом не обмолвится ни о моркови, огурцах, кольраби, ни о брауншвейгской или цветной капусте, ни о луке репчатом и порее, ни о редисе или хоть сельдерее, зеленом луке и петрушке, не говоря уже о славной кочанной капусте. Какой же он садовод, если из высокомерия или по невежеству обходит молчанием самое замечательное, что только можно вырастить, - например, вот такую чудесную грядку салата? 
На этот упрек отвечу, что на одном из многочисленных этапов своего жизненного пути я тоже завел несколько грядок моркови, капусты, салата и кольраби; сделал я это, в сущности, под влиянием романтических побуждений, желая испытать иллюзию фермерской жизни. Вскоре обнаружилось, что я обязан каждый день съедать по сто двадцать редисок, так как больше никто в доме их есть не хотел. Через неделю я утопал в капусте, а затем наступила оргия кольраби, твердой, как дерево. Бывали такие недели, когда я вынужден был по три раза в день жевать салат, только чтоб его не выбрасывать. Я ни в какой мере не хочу портить удовольствие огородникам; но пускай они сами едят то, что наплодили. Если б меня заставили пожирать свои розы или закусывать ландышами, то я, наверно, потерял бы к ним подлинное уважение. Козел может стать садоводом, но садоводу трудно стать козлом, чтобы общипывать свой сад. 
К тому же у нас, садоводов, и без того много врагов: воробьи и дрозды, дети, улитки, уховертки и тли. 
Спрашивается, с какой стати затевать нам еще войну с гусеницами? Или натравливать на себя бабочек боярышниц? 
Каждый обыватель хоть раз в жизни мечтает о том, что он сделал бы, если бы стал на один день повелителем. Что касается меня, я наладил бы, организовал и отменил за один день тысячу вещей. В частности, издал бы, так сказать. Малиновый Эдикт. Это был бы запрет всем садоводам, под угрозой отсечения правой руки, сажать малину возле изгородей. Ну скажите пожалуйста, почему ваш сосед должен мириться с тем, что посреди его рододендронов вдруг вылезут неистребимые побеги малинника из вашего сада? Малина расползается под землей на целые метры во все стороны; ни забор, ни стена, ни канава, ни даже колючая проволока, ни запретительная надпись для нее не помеха. Выставит свой прут посреди ваших гвоздик или пупавок -и подите разговаривайте с ней! Чтоб все ваши малиновые плодники побила тля! Чтобы малиновым побегам прорасти в вашей постели! Чтоб у вас бородавки выросли с крупную малину! Во всяком случае, если вы честный, порядочный садовод, не сажайте у изгородей малины, рдеста, подсолнечников и прочих растений, попирающих, если можно так выразиться, частнособственнические права вашего соседа. 
А уж если вы хотите его порадовать, посадите у своей изгороди дыни. В моей практике был случай, когда ко мне в сад пробралась из соседнего сада такая огромная, такая циклопическая, рекордная дыня, что множество журналистов, поэтов и даже университетских профессоров просто руками разводили, не понимая, как этот гигантский плод сумел протиснуться между жердями изгороди. Через некоторое время означенная дыня приобрела такой бесстыдный вид, что мы в наказание срезали ее и съели. 

ИЮЛЬ САДОВОДА

Согласно каноническому правилу в июле садовод производит прививку роз. Обычно это делается так; берут шиповник, дичок, .то есть подвой, к которому будут делать прививку. 
Потом - огромное количество лыка; наконец, садовый нож. Приготовив все это, садовод пробует пальцем остроту ножа: если нож достаточно остер, он порежет палец, оставив на нем кровоточащую ранку, похожую на разинутый красный рот. Палец обвязывается многометровым бинтом, благодаря чему превращается в крупный, толстый бутон. Это и есть прививка розы. Если нет под рукой шиповника, можно вышеописанный разрез пальца производить по иным поводам, как то: приготовление отводков, срезание лишних побегов либо увядших стеблей, подстригание кустов и т. п. 
Покончив таким манером с прививкой роз, садовод уже думает о необходимости нового рыхления слежавшейся и спекшейся земли клумб. Это делается шесть раз в год, причем каждый раз садовод удаляет невероятное количество камней и всякого мусора. 
Очевидно, камни эти вылупляются из каких-то семян или яичек, либо непрерывно выступают из таинственных недр земных; может быть, они представляют собой нечто вроде выпота земли. Садовая или культурная почва, так называемый гумус или перегной, состоит, как правило, из определенных ингредиентов, а именно: земли, навоза, прелых листьев, торфа, камней, осколков пол-литровых бутылок, разбитых мисок, гвоздей, проволоки, костей, гуситских стрел, станиоля из-под шоколада, кирпичей, старых монет, старых курительных трубок, битого оконного стекла, зеркал, старых табличек с названиями растений, алюминиевой посуды, веревок, пуговиц, подметок, собачьего помета, углей, горшечных ручек, рукомойников, тряпок, пузырьков, скрипичных грифов, бидонов, пряжек, подков, консервных банок, изоляторов, обрывков газет и бесчисленного множества других элементов, добываемых озадаченным садоводом при каждом рыхлении его собственных клумб. Может случиться, что он как-нибудь вытащит из-под своих тюльпанов американскую печку, гробницу Атиллы или Сивиллины книги: в культурном слое можно найти что угодно. 
Но главная июльская забота - это поливка и опрыскивание сада. Если садовод пользуется при этом лейкой, он отсчитывает лейки, как автомобилист - километры. 
- Уф! - восклицает он с гордостью рекордсмена .-Сегодня перетаскал сорок пять леек. 
Если бы вы знали, какое это наслаждение, когда холодная вода, журча, струится на сухую, как порох, землю, когда она искрится в вечерних сумерках на прибитых цветах и листьях; когда весь сад тихо, с облегчением вздыхает, словно истомленный жаждой путник... 
- А-а-ах! - говорит путник, отирая пену с усов. - Как страшно хотелось пить. Еще кружечку, хозяин! 
И садовод бежит наполнить еще лейку, чтоб утолить эту июльскую жажду. 
Но при помощи колонки и шланга поливка производится быстрей и, так сказать, в крупном масштабе. За сравнительно короткий срок мы опрыскиваем не только клумбы, но и газон, прихватив семью соседа, которая пьет чай у себя в саду, прохожих на улице, внутренность дома, всех своих домочадцев, а больше всего - самих себя. 
Струя из шланга бьет с удивительной силой, почти как пулемет; ею можно в одну минуту сделать в земле вымоину, скосить многолетники и сбить листву с деревьев. А направив струю против ветра, вы примете великолепный душ: вас промочит насквозь, как в настоящей водолечебнице. Для шланга первое удовольствие - продырявиться где-нибудь посредине, где вы меньше всего ожидаете; и вы стоите, словно какой-то водяной бог, в окружении прыскающих фонтанчиков, с длинной водяной змеей, свернувшейся у ваших ног. Внушительное зрелище! Вымокнув как следует, вы с удовлетворением объявляете, что сад получил свою порцию, и отправляетесь сушиться. 
Но не успел ваш сад сказать "уф!", как в мгновение ока уже выпил все ваши водометы и опять сух, опять жаждет, как прежде. 
Немецкая философия утверждает, что грубая действительность - это всего-навсего то, что есть, тогда как высший, нравственный мир представляет собой "das Sein-Sollende", то есть то, что должно быть. Так вот, садовод, особенно в июле, всецело признает существование этого высшего мира, так как прекрасно знает, что должно быть. 
"Должно бы дождику быть", - формулирует он эту мысль доступными ему средствами выражения. 
Обычно происходит следующее: когда так называемые животворные солнечные лучи догонят ртутный столб до пятидесяти с лишним по Цельсию; когда трава сгорит, листья на куртинах высохнут и ветви деревьев вяло поникнут от зноя и жажды; когда земля потрескается, спечется в камень или рассыплется горячей пылью, тут, как правило 
1) лопается шланг, и поливать невозможно; 
2) что-то происходит с насосом, вода совсем перестает течь, и вам, как говорится, - труба; горячая, раскаленная труба! 
В такое время напрасно поливает садовод землю своим потом. Представьте себе, как бы ему пришлось потеть, для того чтобы полить, скажем, небольшой газон. Не помогут также ни ругань, ни брань, ни богохульства, ни яростное оплевывание, даже если с каждым плевком бежать в сад (дорога каждая капля влаги!). Тогда садовод обращает свои помыслы к высшему миру, фаталистически говоря: 
- Должно бы дождику быть. 
- Вы куда летом на дачу? 
- Да сам не знаю, но дождику бы должно быть. 
- А что вы скажете об отставке Энглиша[Энглиш Карел - министр финансов в нескольких правительствах буржуазной Чехословакии в 20-е годы]? 
- Говорю: должно бы дождю быть. 
Господи, и ведь представить себе только, какие чудесные дожди бывают в ноябре; четыре дня, пять, шесть дней подряд шумят холодные дождевые струи; сыро, пасмурно; башмаки промокли, под ногами чавкает грязь, чувствуешь, что прозяб до костей... 
- Говорю вам: должно бы быть дождю. 
Розы и флоксы, элениум и кореопсис, ночная красавица, гладиолусы, колокольчики, и борец, и девясил, и багульник, и поповник, - слава богу, довольно еще всяких цветов и в этих трудных условиях. То и дело одно цветет, другое отцветает; то и дело обстригай увядшие стебли с ворчаньем (обращаясь всегда к цветку, не к себе): - Вот и тебе аминь! 
Посмотрите: эти цветы - прямо как женщины. 
Прекрасные, юные, глаз не оторвешь; глядишь - не наглядишься на всю эту красоту; и всегда что-нибудь да ускользнет: ведь нет такой красоты, которой можно было бы насладиться досыта. Но начав отцветать, они как-то перестают следить за собой (я имею в виду цветы) и становятся, грубо говоря, какими-то неряхами. Как жаль, моя красавица (я имею в виду цветок), как жаль, что время так бежит... Красота исчезает, только садовод остается. 
Осень садовода начинается уже в марте: первыми отцветают подснежники. 

ГЛАВА БОТАНИЧЕСКАЯ

Как известно, существует флора ледниковая и степная, арктическая, понтийская, средиземноморская, субтропическая, болотная и т. д., и т. п., причем все эти виды растительности различаются либо по своему происхождению, либо по области распространения и буйного произрастания. 
Так вот, начав в той или иной мере заниматься ботаникой, вы замечаете, что для кафе характерна одна растительность, а, скажем, для колбасных другая; что одни виды и роды лучше растут на железнодорожных вокзалах, а другие - у обходчиков. 
Быть может, тщательный сравнительный анализ обнаружил бы, что на окнах у католиков успешно культивируется не та растительность, что у людей неверующих и прогрессистов, что в витринах галантерейных лавчонок пышно цветут одни лишь искусственные цветы и т. д. Но, поскольку ботаническая топография пока что, как говорится, в пеленках, назовем несколько наиболее резко обозначившихся характерных ботанических групп: 
1. Флора вокзальная включает два подкласса: насаждения перронные и сад начальника. На перронах, обычно подвешенные в корзинах, но иногда также расставленные на карнизах и окнах вокзального здания, особенно хорошо удаются острожки, затем'-лобелия, пеларгония, петуния и бегония; на больших вокзалах иногда и драцена. Вокзальная флора отличается исключительно обильным и ярким цветением. 
Сад начальника в ботаническом отношении менее интересен: там встречаются розы, незабудки, анютины глазки, лобелии, жимолость и другие, социологически мало отличные друг от друга сорта. 
2. Флора железнодорожная произрастает в садиках путевых обходчиков. К ней относится просвирник или мальва, подсолнечник, затем тропеолум, вьющиеся розы, георгины, - иногда также астры. Как мы видим, это по большей части растения, выглядывающие ьз-за забора, возможно, с той целью, чтобы доставить удовольствие проезжающему машинисту... Дикая железнодорожная флора растет на железнодорожных насыпях; состоит она главным образом из девясила, антирринума, коровяка, пупавки, медуницы, богородицыной травки и некоторых других железнодорожных видов. 
3. Флора мясниковская растет в витринах мясных лавок, среди мясных вырезок, окороков, бараньих туш и колбас. Охватывает небольшое количество видов, в первую очередь аукубу, аспарагус Шпренгера; из кактусовых - цереус и эхинопс. У колбасников в цветочных горшках встречается также араукария, а иногда и первоцвет. 
4. Флора гостиничная насчитывает два олеандра у входа и аспидистры на окнах; гостиницы, отпускающие так называемые домашние обеды, имеют на окнах также цинерарии; в ресторанах растут даже драцены, филодендроны, крупнолистная бегония, пестрые колеусы, латании, фикусы и вообще та растительность, которая в газетных заметках о балах иногда выразительно обозначается словами: "Эстрада утопала в пышной зелени тропических растений". В кафе хорошо принимаются только аспидистры. Зато на террасах кафе в изобилии произрастают лобелии, петунии, традесканции, а также лавр и плющ. 
Насколько мне известно, никакие растения не прививаются у булочников, оружейников, в магазинах автомобилей и сельскохозяйственных машин, у торговцев скобяными изделиями, мехом, писчебумажными товарами, шляпами и у многих других мелких предпринимателей. 
На окнах учреждений либо вовсе нет никакой растительности, либо одни красные и белые пеларгонии; вообще характер учрежденческой растительности зависит от вкусов и желания либо сторожа, либо начальника учреждения. Кроме того, решающую роль тут играет определенная традиция: в то время как полоса вдоль железных дорог отличается пышной и пестрой растительностью, близ почтовых и телеграфных станций не растет ровно ничего; муниципальные учреждения в смысле растительности богаче учреждений государственных, а среди последних налоговые представляют собой совершенную пустыню. 
Особый ботанический класс составляет флора кладбищенская, а затем, разумеется, флора юбилейная, венчающая гипсовый бюст виновника торжества: к ней относятся олеандр, лавр, пальма и, на худой конец, аспидистра. 
Что касается флоры оконной, то их две: бедная и богатая. Которая у бедных, та, обычно, лучше; кроме того, у богатых она, как правило, гибнет, пока хозяева на даче. 
Мы далеко не исчерпали всего ботанического богатства разных зон растительности. Желательно было бы установить, какая категория людей культивирует фуксии и какая - страстоцвет; к какой профессии принадлежат любители кактусов и т. д. Возможно, что существует - либо возникнет особая флора коммунистическая или флора лидовой партии. Богатства мира неисчерпаемы: каждое ремесло, - да что я говорю,- каждая политическая партия могла бы иметь свою собственную флору. 

АВГУСТ САДОВОДА

Обычно, август - такое время, когда любитель-садовод покидает свой сад чудес и уезжает в отпуск. 
Круглый год он, правда, настойчиво твердил, что никуда не поедет, что у него сад лучше всякой дачи и что он, садовод, не такой дурак и болван, чтобы трястись в поезде черт знает куда; но только наступило лето, как он срывается с места, оттого ли, что в нем проснулся инстинкт перелетных птиц, или из-за соседей: как бы чего не сказали. Едет он, конечно, с тяжелым сердцем, полный опасений и тревог за свой сад. И уезжает только после того, как найдет приятеля или родственника, которому на время можно доверить свое сокровище. 
- Знаете, - говорит он, - теперь в саду все равно ничего делать не надо. Просто заглядывайте в него раз в три дня, и коли что не так, черкните мне открыточку: я приеду... Значит, буду на вас надеяться... Как я уже сказал, довольно пяти минут. Только взгляните одним глазом, и все. 
И уезжает, препоручив свой сад доброму сердцу ближнего. На другой день ближний получает от него письмо: 
"Забыл вам сказать, что сад нужно поливать каждый день, лучше всего в пять утра или в семь вечера. Это совсем просто: только привинтить шланг к колонке да попрыскать часок. Хвойные прошу поливать целиком и как можно обильней, также и газон. Если где увидите сорняк, выдергивайте. Это все". 
На следующий день: 
"Теперь страшно сухо: поэтому прошу вас, уделите каждому рододендрону лейки по две воды, дав ей предварительно согреться, каждому хвойному пять, а остальным деревьям - по четыре лейки. Те многолетники, которые цветут, требуют усиленной поливки; напишите мне, что именно зацвело. Отцветшие стебли надо обрезать! Было бы хорошо, если бы вы взрыхлили все клумбочки мотыгой: земле стало бы легче дышать. Если на розах появились тли, купите табачного настоя и опрыскивайте им эти розы по росе или после дождя. Больше пока ничего не надо делать". 
На третий день: 
"Я забыл вам сказать, что нужно выкосить газон. Машинкой вы это сделаете шутя, а где она не возьмет, там подстригите ножницами. Но имейте в виду! После этой операции надо всю траву хорошенько прочесать граблями и пройтись по ней метлой! Иначе газон облысеет! И поливать его, как следует поливать!" 
На четвертый день: 
"Если бы вдруг разразилась гроза, прошу вас, сбегайте, посмотрите на мой сад. Сильный ливень может причинить иногда большой ущерб, и в таких случаях хорошо быть на месте. Если б на розах появился грибок, посыпайте их рано утром, по росе, серным цветом. Подвяжите высокие многолетники к подпоркам, чтобы ветер не поломал. Здесь великолепно, много грибов, отличное купанье. Не забывайте каждый день поливать ампелопсис возле дома: там сухое место. Соберите в мешочек семена Papaver nudicaule. Траву вы, наверно, уже скосили. Больше ничего не требуется. Только уничтожайте уховерток". 
На пятый день: "Посылаю вам ящик с растениями, которые я выкопал здесь в лесу. Это разные кукушкины слезки, дикие лилии, полевой мак, грушовки, анемоны и др. Как только получите ящик, сейчас же откройте его, спрысните саженцы водой и посадите их куда-нибудь в тенистое место сада! Подложите им торфу и прелой листвы. Сейчас же посадить и три раза в день поливать! Пожалуйста, обрежьте лишние побеги на розах!" 

На шестой день: 
"Посылаю вам экспрессом корзину с полевыми цветами... Сейчас же высаживайте в грунт... Ночью вам надо бы сходить с фонариком в сад и уничтожить улиток. Хорошо бы выполоть дорожки. Надеюсь, надзор за моим садом не занимает у вас много времени и доставляет вам приятные минуты". 
А в это время любезный ближний, в полном сознании своей ответственности, поливает, стрижет, рыхлит, полет и расхаживает по саду с присланными саженцами - в поисках, куда бы, черт побери, посадить их; весь в поту, облитый водой с головы до ног, он с ужасом видит: тут вянет куст, там поломались стебли, а здесь порыжел газон и вообще весь сад словно обожженный. И он проклинает мгновенье, когда взял на себя этот крест, и молит бога, чтоб уж скорей наступила осень. 
Между тем владелец сада с тревогой думает о своих куртинах и газонах, плохо спит, сердится, что любезный ближний не присылает ежедневного рапорта о состоянии сада, считает дни, оставшиеся до конца отпуска, через день отправляет домой ящики с полевыми цветами и письма с дюжиной настойчивых указаний. 
Вот, наконец, он вернулся. С чемоданами в руках кидается он прямо в сад и обводит его увлажненными глазами. 
"Бездельник, болван, свинья! - с горечью думает он. - Во что он мне сад превратил". 
- Спасибо, - сухо благодарит он ближнего. 
Затем - воплощенный укор! - берет шланг и начинает поливать заброшенные куртины. 
"Ну не идиот ли? - думает он. - Доверь что-нибудь подобному субъекту! Больше никогда в жизни не буду таким дураком и простофилей, чтобы уезжать на лето". 
Что там полевые цветы! Фанатик садоводства уж как-нибудь выроет их из земли, чтоб внедрить в свой сад. Вот с другими объектами природы - беда. 
"Черт возьми! - думает садовод, поглядывая на Маттерхорн или Герлаховку. - Как бы хорошо эту гору да ко мне в сад. И вот этот уголок девственного леса с лесными великанами, и эту просеку, и этот горный ручей, или лучше вон то озеро. Этот мягкий луг тоже неплохо выглядел бы в моем саду. И еще бы кусочек морского берега! И те развалины готического монастыря недурно бы ко мне перенести. И еще бы вон ту тысячелетнюю липу. А этот античный фонтанчик как пришелся бы ко двору! Потом хорошо бы стадо оленей, или какую-нибудь там серну, или хоть вот такую аллею вековых тополей, и вон ту скалу, и ту реку, и ту дубовую рощу, или этот голубовато-белый водопад, или хоть вон ту тихую зеленую долину..." 
Если бы можно было заключать договора с дьяволом, чтобы тот исполнял все желания садовода, последний продал бы ему свою душу. Только дьяволу, бедняге, дорого бы это обошлось. 
"Негодяй, - сказал бы он в конце концов, - чем мне так с тобой мучиться, отправляйся-ка лучше на небо... Только там тебе и место..." 
И, злобно махая хвостом, сбивая головки ромашек, ушел бы восвояси, покинув садовода с его бесконечными, непомерными требованиями. 
Прошу иметь в виду, что я говорю о подлинных любителях садоводства, а не о каких-нибудь плодоводах и огородниках. Пускай плодовод восторгается своими яблочками да грушками, пускай огородник радуется сверхъестественным размерам своих кольраби, тыкв и сельдереев: настоящий садовод всем существом своим чувствует, что август, как ни говори, - время поворотное. Что ни цветет, то вот-вот станет отцветать. Будет еще период осенних астр и хризантем, а затем прости-прощай! Нет, нет, еще ты, свежий флокс, цветок, излюбленный священниками, ты, золотой печеночник и золотень, золотая рудбекия, золотой гарпалиум, золотой солнцецвет: мы с вами еше не сдаемся, - какое там! Весна - круглый год, вся жизнь - молодость. Всегда чему-нибудь да время цвести. Только так говорится: "Осень!" А мы в это время цветем на иной лад, растем под землей, зачинаем новые побеги. И все время есть дело. Только те, кто сидит сложа руки, говорят, будто повернуло на плохое. Но все, что цветет и плодоносит, даже в ноябре знать ничего не хочет об осени: для него есть только красное лето; осень - не время упадка: это пора распускания почек. Осенняя астра, милый человек! Год такой длинный, что конца ему нету. 

О ЛЮБИТЕЛЯХ КАКТУСОВ

Я называю их сектантами; не из-за того пыла, с каким они ухаживают за кактусами: этот образ действий можно назвать страстью, чудачеством, манией. Но суть сектантства не в пылкой деятельности, а в пылкой вере. Есть любители кактусов, верящие в толченый мрамор; есть другие, верящие в толченый кирпич; наконец третьи, верящие в древесный уголь. 
Одни признают поливку, тогда как другие ее отвергают. Существуют некие глубочайшие тайны Настоящего Кактусового Грунта, которых ни один любитель кактусов вам не выдаст, хоть четвертуйте. Все эти секты, организации, ордена, согласия, школы, ложи, так же как одиночные, дикие любители кактусов или отшельники, будут вам клясться, что только с помощью своего Метода они достигли столь замечательных результатов. Видите вот этот Echinocactus Miriostigma? Так я скажу вам по секрету: его нельзя поливать, надо только опрыскивать. Да-с. 
- Как так? - воскликнет другой любитель. - Где это слыхано, чтобы Echinocactus Miriostigma вдруг опрыскивать? Чтобы застудить ему макушку? Нет, сударь. Если вы не хотите, чтобы Echinocactus попросту сгнил, вы должны увлажнять его только одним способом: раз в неделю ставить его прямо в горшке в тепловатую воду - 23,789° Цельсия. И будет он у вас расти, как капуста. 
- Господи боже! - всплеснет руками третий кактусовод. - Послушайте только этого убийцу! Если вы станете мочить цветочный горшок, сударь, он у вас покроется зеленой плесенью, земля в нем закиснет, и вы сядете в лужу, да в преогромную. Кроме того, у вашего Echinocactus'a Miriostigma начнется загнивание корней. Если вы не хотите, чтоб у вас земля закисала, надо поливать ее через день дистиллированной водой, с таким расчетом, чтобы на кубический сантиметр земли приходилось 0,11 НИ граммов воды, ровно на полградуса более теплой, чем воздух. 
Тут все трое начинают кричать одновременно, убеждая друг друга кулаками, зубами, копытами и когтями. Но, как уж повелось, истину даже таким способом установить не удается. 
Нужно, однако, признать, что столь горячее отношение к кактусам вполне понятно - хотя бы потому, что они таинственны. Роза прекрасна, но не таинственна. К таинственным растениям принадлежат лилия, горечавка, золотой папоротник, древо познания, вообще все первобытные деревья, некоторые грибы, мандрагора, ятрышник, ледниковые цветы, ядовитые и лекарственные травы, кувшинки, мезембриантемум и кактусы. В чем их таинственность заключается, не сумею вам объяснить: чтобы эту таинственность обнаружить и преклониться перед ней, надо просто признать ее фактом. Кактусы имеют форму морского ежа, огурца, тыквы, подсвечника, кувшина, квадратной шапочки священника, змеиного гнезда; они бывают покрыты чешуей, сосками, вихрами, когтями, бородавками, штыками, ятаганами и звездами; бывают приземистые и вытянутые вверх, ощетиненные, как полк копейщиков, колючие, как эскадрон с саблями наголо, тугие, одеревеневшие и сморщенные, покрытые сыпью, бородатые, мрачные, хмурые, усеянные пеньками, как просека, плетеные, как корзинка, похожие на опухоли, на зверей, на оружие; это самые мужеподобные из всех трав, сеющих семя по роду своему и созданных в день третий. ("Какую я сделал глупость!" - воскликнул потом Создатель, удивившись своему созданию.) Вы можете любить их, но не прикасайтесь к ним бесцеремонно, не целуйте их и не прижимайте к груди: они не терпят фамильярности и какого бы то ни было панибратства. Они тверды, как камень, вооружены до зубов, полны решимости не даваться в руки: проходи, бледнолицый, а то буду стрелять! Небольшая коллекция кактусов похожа на лагерь воинственных эльфов. Отрубите любому из этих воинов голову или руку, из нее вырастет новый, грозящий мечом и кинжалом боец. 
Жизнь - сражение. 
Но бывают таинственные периоды, когда этот строптивый упрямец и недотрога как бы впадает в забытье и мечтательность. Тогда из него вырывается среди поднятого оружия большой, сияющий, молитвенно воздетый ввысь цветок. Это - великая милость, событие небывалое, совершающееся далеко ке с каждым. Уверяю вас, материнская гордость- ничто в сравнении с высокомерием и кичливостью кактусовода, у которого зацвел кактус. 

СЕНТЯБРЬ САДОВОДА

По-своему - с садоводческой точки зрения - сентябрь благодарный, замечательный месяц, И не только потому, что в сентябре цветут золотень, астры осенние и хризантема индийская, не только благодаря вам, тяжелые, ошеломляющие георгины. Знайте, неверные: сентябрь - золотая пора для всего, что цветет дважды: это месяц вторичного цветения; месяц созревания винограда. Вот таинственные преимущества сентября, полные глубокого смысла. Но самое главное - это тот месяц, когда снова раскрывается земля, так что можно опять сажать! Пора укладывать в землю то, что должна застать в ней весна. Опять для любителей-садоводов основание бегать по питомникам, осматривать их культуры и выбирать себе сокровища для новой весны. Кроме того, это - возможность задержаться на минутку в годовом круговороте у ваших постоянных наставников и отдать им дань восхищения. 
Крупный садовод или владелец питомника - обычно человек непьющий, некурящий, словом - добродетельный. История не числит за ним ни чудовищных злодейств, ни военных или политических заслуг. 
Имя его иногда увековечивается каким-нибудь новым сортом роз, георгин или яблок; этой славой - по большей части анонимной или скрытой другим именем - он и довольствуется. Благодаря капризу природы это, как правило, человек дородный, можно сказать массивный; может быть, природа имеет при этом в виду создать контраст к нежной, филигранной прелести цветов; или же берет за образец фигуру Кибелы[Кибела - в античной мифологии - мать богов, "великая мать"; изображалась в виде пышнотелой матроны.], чтобы подчеркнуть его плодовитость. В самом деле, когда он роется пальцем в горшочках, кажется, будто он дает своим маленьким питомцам грудь. 
Он относится с презрением к садовникам-архитекторам, которые, в свою очередь, считают владельцев питомника огородниками. 
Имейте в виду: владельцы питомников считают свою работу не ремеслом, а наукой и искусством. И когда они называют конкурента хорошим коммерсантом, это звучит прямо убийственно. К владельцу питомника не заходят, как к торговцу воротничками или скобяным товаром: сказал, что хочешь купить, заплатил и пошел. К владельцу питомника ходят потолковать: осведомиться, как называется то-то и то-то; сообщить, что Hutchinsia, которую, вы у него прошлый год купили, выросла на диво; посетовать, что в нынешнем году у вас пострадала Мертенсия; и клянчить, чтоб он показал свои новинки. Надо еще продискутировать с ним вопрос о том, что лучше - "Рудольф Гете" или "Эмма Бедау" (это астрочки такие), а также выяснить, что предпочитает "Генциана Клузии" - ил или торф. 
Исчерпав эти и многие другие темы, вы выбираете один новый Alyssum (господи, куда же я его посажу?), одну острожу взамен той, которую у вас побил грибок,и один горшочек, относительно которого вы никак не сойдетесь с хозяином питомника: что же в нем такое? Потратив таким образом несколько часов на полезную и благородную беседу, вы уплачиваете хозяину, хоть он и не коммерсант, пятьшесть крон - и дело с концом. И все же, о мучитель, вас садовод встречает куда с большим удовольствием, чем тех господ, что, примчавшись на машине и навоняв бензином, велят отобрать для них шестьдесят сортов "самых лучших цветов, но только чтоб высшей марки!" 
Каждый владелец питомника божится, что у него в саду почва очень плохая, что он ее не удобряет, не поливает и даже не укрывает на зиму; видимо, он хочет этим сказать, что цветы его так хорошо растут просто из симпатии к нему. И в этом есть доля истины: занимаясь питомником, надо иметь легкую руку или как бы благодать свыше. Ему, садоводу-профессионалу, достаточно воткнуть в землю палку - у него вырастет любой цветок, з то время как мы, непосвященные, возимся с семенами, размачиваем их, дышим на них, подкармливаем их костной либо детской мучкой - и в конце концов все это у нас какимто образом засыхает и гибнет. Мне кажется, тут какое-то колдовство, все равно как в охоте'и в медицине. 
Заветная мечта каждого страстного садовода - вывести новый вид. Господи, если б у меня вдруг выросла желтая незабудка, или голубой, как незабудка, мак, или белая горечавка... Что из того, что голубая красивей? Все равно: ведь белой-то еще не было. И потом, видите ли, даже в. цветах человек немножко шовинист: если бы какая-нибудь чешская роза одержала в мировом масштабе верх над американской "Индепенденс-дэй" или французской "Эррио", мы лопнули бы от гордости и сошли бы с ума от радости. 
От души советую вам: если у вас в саду есть неровность или уступ, устройте горку. Прежде всего, очень красиво, когда такая горка покроется подушками камнеломки, торички, торицы, резухи и других великолепных горных цветов. Во-вторых, самое сооружение горки - превосходное, увлекательное занятие. Человек, устраивая горку, чувствует себя циклопом, громоздящим, так сказать, со стихийной силой глыбу на глыбу, создающим вершины и долины, переносящим с места на место горы и утверждающим утесы. Когда же он, с ломотой в пояснице, завершит свое гигантское предприятие, то обнаружит, что дело рук его не совсем похоже на ту романтическую горную страну, которая возникла в его воображении, а скорей напоминает кучку щебня и камней. Но не огорчайтесь: через год весь этот камень превратится в великолепнейшую клумбу, сверкающую мелкими цветочками и покрытую чудеснейшими подушками цветов. И велика будет радость ваша. Говорю вам, устраивайте горку. 
Да, отрицать не приходится: наступила осень. 
Об этом говорят астры и хризантемы: эти осенние цветы цветут сейчас с исключительной силой и пышностью. Без особенных претензий, цветы как цветы, но зато сколько их! Уверяю вас, этот поздний расцвет - более пылок и могуч, чем суетливые, легкомысленные проказы молодой весны. В нем - разум и солидность зрелого человека: уж если цвести, так основательно; иметь вдоволь меду, чтобы прилетели пчелки. Что значит какой-то опавший лист перед этим богатым осенним расцветом? Разве вы не видите, что нет никакой усталости? 

ПОЧВА

Моя покойная матушка в молодости, раскладывая карты для гаданья, шептала: "Так... что у меня на сердце? А что в ногах?" 
Тогда я никак не мог постичь ее интереса к тому, что у нее под ногами. И только через много-много лет сам заинтересовался этим, обнаружив, что под ногами у меня земля. 
Человек, в сущности, совершенно не думает о том, что у него под ногами. Всегда мчится, как бешеный, и - самое большее - взглянет, как прекрасны облака у него над головой, или горизонт вдали, или чудесные синие горы. И ни разу не поглядит себе под ноги, не похвалит: какая прекрасная почва! Надо иметь садик величиной с ладонь, надо иметь хоть одну клумбочку, чтобы познать, что у тебя под ногами. Тогда, голубчик, ты понял бы, что облака не так разнообразны, прекрасны и грозны, как земля, по которой ты ходишь. 
Тогда научился бы различать почву кислую, вязкую, глинистую, холодную, каменистую, засоренную. Тогда узнал бы, что персть бывает воздушная, как пирог, теплая, легкая, вкусная, как хлеб, и назвал бы ее прекрасной, как называешь женщин или облака. Тогда испытал бы особенное чувственное наслажденье, видя, как твоя трость уходит на целый локоть в рыхлую, рассыпчатую почву, или сжимая в горсти комок, чтоб ощутить ее воздушное и влажное тепло. 
А если ты не поймешь этой своеобразной красоты, пускай судьба в наказание подарит тебе несколько квадратных сажен глины, твердой как олово, глины, лежащей толстым слоем, глины материковой, от которой несет холодом, которая прогибается под заступом, будто жевательная резинка, спекается на солнце и закисает в тени; глины злой, неуступчивой, мазкой, печной глины, скользкой, как змея, и сухой, как кирпич, плотной, как жесть, и тяжелой, как свинец. Вот и рви ее киркой, режь заступом, бей молотком, переворачивай, обрабатывай, изрыгая проклятия и жалуясь на судьбу. Тогда поймешь, что такое вражда и коварство бесплодной, мертвой материи, нипочем не желающей стать почвой для всходов жизни. Уяснишь, в какой страшной борьбе, пядь за пядью, отвоевывала себе место под солнцем жизнь, в любой ее форме - от растительности до человека. 
И еще ты узнаешь, что земле надо давать больше, чем берешь у нее; нужно обработать ее щелочью, насытить известью, согреть теплым навозом, пересыпать легкой золой, напоить воздухом и солнцем. Тогда начнет распадаться и дробиться спекшаяся глина, словно тихонько дыша; начнет с удивительной готовностью мягко поддаваться она заступу; станет на ощупь теплой, благодарной. Она укрощена. Уверяю вас, укротить несколько квадратных сажен земли - огромная победа. Вот она лежит, трудолюбивая, рассыпчатая, влажная; хочется всю ее раскрошить, размять пальцами, чтобы удостовериться в своей победе. И уж не думаешь о том, что на ней сеять. Разве само по себе не прекрасное зрелище - эта темная, воздушная земля? Не прекрасней ли она, чем какая-то клумба с анютиными глазками или грядка с морковью? Ты почти ревнуешь к растительности, завладевающей благородным плодом человеческих усилий, который носит название персти. 
Теперь ты уже не будешь ходить по земле, не зная, что у тебя под ногами. Будешь ощупывать рукой и тростью каждую кучку праха, каждый участок поля, как другие рассматривают звезды, людей, фиалки. 
Будешь таять от восторга над черной перстью, влюбленно сжимать нежное лесное листье, взвешивать в руке плотную дернину и легкий торф. Будешь восклицать, мой милый: "Ах, вот этого бы мне хоть вагон! 
И еще, черт возьми, возик такого бы листья тоже неплохо; а сверху присыпать бы таким вот перегноем да прихватить этих коровьих лепешек; и чуточку вот этого речного песку; и несколько тачек гнилья от этого трухлявого пня; и потом немного ила из ручья; да и эта дорожная грязь тоже не повредила бы. И еще какого-нибудь фосфату, и роговых опилков. А как подошла бы мне эта прекрасная пахотная земля, господи!" Бывают почвы жирные, как свиное сало, легкие, как пух, рассыпчатые, как торт, светлые и темные, сухие и сочные; это все - многообразные и благородные разновидности красоты. Напротив, гнусно и противно все липкое, комковатое, мокрое, вязкое, холодное, бесплодное, данное человеку для того, чтобы он проклинал мертвую материю; все это так же противно, как холод, черствость и злоба человеческих душ. 

ОКТЯБРЬ САДОВОДА

Говорят - октябрь; говорят - в это время природа укладывается спать. Но садовод лучше знает; садовод скажет вам, что октябрь - очень хороший месяц, не хуже апреля. К вашему сведению, октябрь - первый весенний месяц, месяц подземного зарождения и прорастания, скрытого набухания почек; попробуйте, запустите пятерню в землю: вы найдете проклюнувшиеся ростки толщиной в палец, и хрупкие побеги, и жаждущие корни - да, да, уже весна. Выходи, садовод, начинай посадки (только будь осторожен, не повреди заступом проросшую луковицу нарцисса). 

Итак, из всех месяцев именно октябрь - месяц посадок и пересадок. Ранней весной стоит садовод над своей клумбой, где там и сям уже начинают высовываться острия почек, и размышляет: 
Тут у меня немного голо и пусто: надо будет чего-нибудь посадить". 
Примерно через месяц опять стоит он над этой самой клумбой, где успели уже взойти двухметровые хвосты дельфиниума, джунгли поповника, дебри колокольчиков и черт его знает чего еще, и размышляет: 
"Тут у меня немножко чересчур разрослось. Гущина какая! Придется малость того... сделать прореживание и рассадить". 
В октябре он стоит над той же клумбой, из которой там и сям торчит желтый лист или голый стебель, и размышляет: 
"Тут у меня немножко голо и пусто. Подсажу-ка я чего-нибудь: ну, скажем, шесть флоксов или какую-нибудь астру покрупней". 
Сказано - сделано. Жизнь садовода полна перемен и активной деятельности. 
Ворча, но втайне довольный, обнаруживает в октябре садовод в своем саду голые места. 
"Черт возьми, - говорит он себе, - тут у меня, скорей всего, что-то завяло. Постой, надо это пустое место засадить. Например, золотенем или лучше цимицифугой. Правда, ее у меня еще нет. Но лучше всего - астильбу. А на осень хорошо бы сюда pyrethrum uliginosum. Да и камзичник на весну был бы неплох. Стоп, я посажу сюда монарду - Senset, либо "Кембридж Скарлет". Да й hemerocallis тоже подошел бы". После чего он в глубокой задумчивости идет в дом, вспоминая по дороге, что и морина - славная былинка, не говоря о кореопсисе; да и буквицей не следует пренебрегать. Потом он поспешно выписывает в каком-нибудь цветоводстве золотень, цимицифугу, астильбу, pyrethrum uliginosum, камзичник, монарду, hemerocallis, морину, кореопсис, буквицу и сверх того еще анхузу и шалфей. Потом несколько дней неистовствует, что посылка не приходит и не приходит. Потом рассыльный приносит ему огромную корзину, и он мчится с заступом на голое место. Не успел копнуть, как выворотил целый клубок корней с гроздью толстых ростков. 
"Господи Иисусе, - ахает садовод, - ведь у меня тут была посажена купальница!" 
Да, есть на свете безумцы, которые хотят иметь в своем саду все шестьдесят восемь родов растений двудомных, пятнадцать однодомных, два голосеменных, а из тайнобрачных - по крайней мере все папоротниковые, поскольку с плаунами и мхами пропадешь. 
Но есть еще более безумные безумцы, посвятившие всю свою жизнь какому-нибудь одному виду, но желающие во что бы то ни стало иметь его во всех до сих пор выведенных и зарегистрированных разновидностях. Так, например, есть "луковичники", верные культу тюльпанов, гиацинтов, лилий, хионодоксов, нарциссов, тацет и других луковичных диковин. Затем "примуломаны" и "аурикулисты", преданные исключительно первоцветам, а так же "анемониаки", посвятившие себя анемонам. Затем "ирисники" или "косаточники", которые погибли бы с горя, если б упустили хоть что-нибудь из группы, куда входят Apogon, Pogoniris, Regelia, Onocyclus, Juno и Xiphium, не считая гибридов. Существуют "дельфинисты", разводящие исключительно этот вид лютиковых. Существуют розоманы или розариане, не признающие ничего, кроме "мадам Друшки", "мадам Эррио", "мадам Каролины Тесту", "господина Вильгельма Кордеса", "господина Перне" и многочисленных других особ, перевоплотившихся в розу. Существуют фанатики-"флоксисты", или "флоксофилы", которые в августе, когда у них цветут флоксы, не скрывают своего презрения к "хризантемоманам", а последние платят им тем же в октябре, когда цветет Chrysanthemum indicum! Существуют меланхолические "астровики", предпочитающие всем жизненным наслаждениям поздние астры. Но самые отчаянные из всех безумцев (не считая, конечно, любителей кактусов) это "георгианцы", готовые заплатить за какую-нибудь новую американскую далию бешеные деньги: хоть двадцать крон! 
Из всех них только "луковичники" имеют за собой некоторую историческую традицию и даже собственного патрона - именно святого Иосифа, который, как известно, держит в руке Lilium Candidum, хотя теперь мог бы уже достать себе Lilium Brownii leucanthum, которая гораздо белей. 
Наоборот, нет святого, который имел бы при себе цветок флокса или георгин: таким образом, люди, предающиеся культу этих цветов, являются еретиками, иногда же основывают свою собственную церковь. 
А почему бы этим культам не иметь своих житий святых? Попробуем набросать, допустим, житие святого Георгинуса Далийского. Георгинус был добродетельный и благочестивый садовник, которому после долгих молитв удалось вывести первые георгины. Узнав об этом, языческий император Флоксиниан воспылал гневом и послал стражу - ввергнуть благочестивого Георгинуса в темницу. 
- Слушай, огородник! - обрушился на него император Флоксиниан. - Ты будешь теперь поклоняться отцветшим флоксам. 
- Не буду, - мужественно возразил Георгинус, - ибо георгины это георгины, а флоксы - только флоксы. 
- Четвертуйте его, - взревел жестокий Флоксиниан. 
И разрубили святого Георгинуса Далийского на части, и разорили сад его, посыпав зеленым купоросом и серой. Но части рассеченного тела святого Георгинуса превратились в клубни, давшие жизнь всем будущим георгинам,а именно, пионовым, анемоновым, обыкновенным, кактусовым, звездчатым, миньонам, помпонным или лилипутам, розетковым, коллеретовым и гибридным. 
Осень - самое щедрое время года; я сказал бы, что весна по сравнению с ней скуповата. Осень действует в крупном масштабе. Бывало у вас когда-нибудь, чтобы весенняя фиалочка вдруг выросла в три метра высотой, или тюльпан рос бы, рос и в конце концов перерос деревья? Вот видите. А ведь бывает, что вы весной посадите какуюнибудь осеннюю астру, и она к октябрю даст вам двухметровый девственный лес, в который вы боитесь вступить, так как не уверены, что найдете дорогу обратно. 
Или в апреле вы ввели в землю корешок элениума либо солнцецвета, то есть подсолнечника, а теперь вам иронически кивают сверху золотые цветы, до которых, даже став на цыпочки, не дотянуться рукой. 
Такие истории происходят с садоводом на каждом шагу, стоит ему чуть пренебречь чувством меры. Поэтому осенью он устраивает переселение своих питомцев: каждый год переносит свои многолетники, как кошка котят! Каждый год с удовлетворением говорит: - Так. Теперь все у меня посажено и в порядке. 
А через год опять вот так же облегченно вздыхает. 
Сад никогда не бывает окончательно устроен. В этом отношении он подобен человеческому обществу и всем людским делам. 

О КРАСОТАХ ОСЕНИ

Я мог бы написать о буйных красках осени, о тоскливых туманах, о душах умерших и небесных явлениях, о последних астрах и маленькой красной розе, которая еще старается расцвести. Или об огоньках в сумраке, о запахе кладбищенских свечей, о сухой листве и прочих элегических предметах. Но мне хочется воздать честь и хвалу другому украшению нашей чешской осени: просто сахарной свекле. 
Ни одно из произведений земли не живет так кучно, как сахарная свекла. Зерно ссыпают в амбары, картошку - в подвалы. А сахарную свеклу ссыпают в кучи; складывают в холмы; нагромождают свекловичными горами возле полустанков. Бесконечной вереницей тянутся телеги, груженные белыми корнеплодами; с утра до вечера вооруженные мотыгами мужчины наваливают высокие громады, придавая им правильную геометрическую форму пирамид. Все плоды земные так или иначе, всевозможными путями растекаются по отдельным хозяйствам. А свекла течет сплошным потоком - прямо к ближайшей железной дороге или к ближайшему сахарному заводу. Это произведение оптовое: оно наступает en masse[лшссой (франц.).], как на военных маневрах. Тут бригады, дивизии, армейские корпуса, подтягивающиеся к железнодорожным путям. 
Поэтому они и построены в боевой порядок: геометрия - красота масс. Свекловоды сооружают бунты в виде монументальных приземистых зданий; это почти зодчество. Куча картошки - не здание. Но груда свеклы - это уже не куча: это строение. Горожанин - не любитель свекловодческих пейзажей; но как раз осенью они представляют довольно величественный вид. В аккуратно сложенной пирамиде свеклы есть что-то захватывающее. Это - монумент плодородной земле. 
Но позвольте мне восславить самую бесспорную из всех красот осени. Я знаю, у вас нет свекловичного поля, и вы не сваливаете свеклу в груды; но приходилось ли вам когда-нибудь удобрять сад? Когда вам привезут полную телегу и выворотят теплую дымящуюся кучу, вы ходите вокруг, впиваясь в нее глазами и нюхом, и говорите признательно: 
- Ей-богу, хороший навоз. 
Потом добавляете: 
- Хороший, но легковатый. 
Потом - уже недовольно: 
- Помету мало. Одна солома. 
Ступайте прочь, вы, затыкающие себе нос, старающиеся обойти подальше эту великолепную, горячую груду: вы не знаете, что такое хорошее удобрение... 
А когда клумбы получат все, что им полагается, - человек испытывает слегка мистическое чувство: он сделал земле добро. 
Голые деревья - не такое уж унылое зрелище: они похожи отчасти на веники или метлы, отчасти на леса для будущей стройки. Но если на таком голом деревце дрожит под ветром последний лист, это как последнее знамя, развевающееся на поле боя, как флаг, сжимаемый рукой одного из убитых. Мы пали, но не сдались. Наши цвета еще реют в воздухе. 
И хризантемы еще не сдались. Они хрупки и воздушны, лишь слегка обозначенные белой или розовой пеной, зябнущие, словно молоденькие барышни в бальных платьях. Что? Солнышка слишком мало? И нас душит седой туман? И мочат холодные дожди? Не беда. Самое главное - цвести. Только люди жалуются на плохие условия. Хризантемы этого никогда не делают. 
У богов тоже свои сезоны. Летом человек может быть пантеистом, может считать себя частью природы. 
Но осенью он может считать себя только человеком. И даже если мы не крестим себе лба, то мало-помалу все возвращаются к истоку жизни. Каждый домашний очаг пылает в честь домашних богов. Любовь к родине, к дому такая же религия, как поклонение какому-нибудь звездному божеству. 

НОЯБРЬ САДОВОДА

Я знаю, есть много замечательных занятий: например, писать в газеты, голосовать в парламенте, заседать в административном совете, подписывать казенные бумаги. Но как бы все это ни было прекрасно и почтенно, занимающийся этим не выглядит так внушительно, нет у него той монументальной, пластичной, можно сказать, скульптурной осанки, какой отличается человек с заступом. Господи, когда вы стоите так на своей клумбе, упершись одной ногой в железо заступа, стирая пот с лица и произнося: "уф!" - вы производите впечатление прямо аллегорической статуи. Остается только осторожно вырыть вас, вынуть из земли со всеми корнями и поставить на постамент с надписью "Триумф труда", или "Властелин земли", или еще как-нибудь в этом роде. 
Говорю так потому, что теперь как раз пришла пора для этого, то есть для рытья. 
Да, в ноябре надо вскапывать и рыхлить почву; наберешь ее полный заступ и испытываешь такое аппетитное, лакомое ощущение, будто набрал полный половник, полную ложку еды. Хорошая почва, как и хорошая еда, не должна быть ни слишком жирной, тяжелой и холодной, ни слишком влажной или слишком сухой, ни мягкой, ни твердой, ни порошкообразной, ни сырой: она должна быть как хлеб, как пряник, как сдобная булка, как поднявшееся тесто; должна рассыпаться, но не крошиться; должна хрустеть под заступом, но не чавкать; при переворачивании не должна превращаться в скамьи, головы, пласты, клецки, а должна, облегченно вздыхая, распадаться в комки и крупичатую пыль. Вот это и есть почва съедобная и вкусная, культурная и благородная, почва глубокая и влажная, пористая, дышащая, мягкая, - словом, хорошая почва, как бывают хорошие люди; а известно, что в этой юдоли слез лучше ничего нету. 
Знай, садовод милый, что в эти осенние дни можно еще пересаживать. Надо сперва окопать куст или деревце как можно глубже; потом подхватить снизу заступом, - причем заступ обычно ломается пополам. 
Есть люди, - главным образом критики и публичные ораторы, - которые любят толковать о корнях; они твердят, например, что, дескать, надо глядеть в корень, что то или иное зло надо вырвать с корнем, что надо добираться до корней явления. Хотел бы я посмотреть, как бы они стали выкапывать (вместе с корнями), скажем, трехлетнюю айву. Хотел бы понаблюдать, как Арне Новак[Арне Новак - чешский литературовед и критик.] склоняется к корням ка.;. кого-нибудь маленького кустика, скажем, Ruscus'a. Или как Зденек Неедлы[Зденек Неедлы (р. 1873)-выдающийся чехословацкий ученый, историк литературы и искусства, общественный и государственный деятель; в настоящее время - президент Чехословацкой Академии наук.] выворачивает с корнями, допустим, солидный тополь. Думаю, что - в конце концов оба они махнули бы рукой, произнеся только одно словечко - и бьюсь об заклад, что этим словечком было бы: "Ну его к черту!" Я сам испытал это с цидониями; могу засвидетельствовать, что иметь дело с корнями очень трудно; лучше не трогать их; они сами знают, зачем сидят так глубоко; и нашего внимания им не требуется. Так что лучше оставить их в покое и утучнять почву. 
Да, утучнять почву. Что может быть лучше телеги навоза, доставленного вам в морозный день и дымящегося, как жертвенный костер. Когда дым его доходит до небес, всеведущий, там, наверху, почуяв запах, промолвит: 
- Эге, славный какой-то навозик! 
Тут необходимо сказать два слова о таинственном круговращении естества: наестся лошадка овса и передаст его дальше - гвоздикам либо розам, а те на будущий год восславят за это творца таким чудным ароматом, что пером не описать. Так вот - садовод улавливает этот чудный аромат уже в дымящейся куче навоза с соломой. 
И жадно нюхает и заботливо раскидывает этот божий дар по всему саду, будто намазывает для своего ребенка ломтик хлеба вареньем. Вот тебе, галчонок, кушай на здоровье! Вот вам, "Мадам Эррио", за ваши красивые бронзовые цветы, - целая кучка. Ты, ромашка, не ворчи - получай лепешку. А тебе, усердный флокс, постелю бурой соломы. 
Что нос воротите, люди добрые 
Или не нравится? 
Еще немножко и окажем своему саду последнюю услугу: переждав один-другой осенний заморозок, устелем его зеленой хвоей; нагнем розы, подгребем к их шейкам земли, наложим сверху душистых еловых ветвей и покойной ночи! Обычно этой хвоей накрываешь и что-нибудь другое, - скажем, перочинный ножик или курительную трубку; а весной, сняв хвою, опять все это находишь. 
Но до этого еще далеко; мы еще продолжаем цвести. Еще погребальные астры мерцают своими сиреневыми глазами; еще распускаются первоцвет и фиалка в знак того, что ноябрь - весна; еще хризантеме индийской (которую называют так потому, что она не из Индии, а из Китая) ни метеорологическое, ни политическое ненастье не мешает расточать хрупкое и неисчерпаемое богатство своих цветов - рыжих и белоснежных, золотых и темных; еще доцветают последние розы. Ты цвела шесть месяцев, королева; видно, положение обязывает. 
А потом еще расцветают листья - осенние листья, желтые и багряные, рыжие, оранжевые, красные, как перец, кроваво-бурые. А красные, оранжевые, черные, покрытые голубым налетом ягоды? А желтое, красноватое, светлое дерево голых ветвей? Нет, мы еще не кончили. Даже когда все завалит снегом, будут еще темно-зеленые падубы с огненно-алыми плодами, и черные сосны, и туи, и тиссы. Этому никогда не бывает конца. 
Говорю вам, смерти не существует. И сна тоже. 
Просто мы перерастаем из одного периода в другой. 
К жизни необходимо относиться с терпением: ведь она вечная. 
Но и вы, не имеющие ни единой собственной грядки во всей вселенной, можете тоже в осенний период поклониться природе, посадив в горшки луковички гиацинтов и тюльпанов, чтоб они у вас за зиму либо замерзли, либо расцвели. Это делается так; вы покупаете подходящие луковицы и в ближайшем цветоводстве - мешок хорошо компостированной земли; затем отыскиваете у себя в подвале или на чердаке все старые цветочные горшки и в каждый сажаете по луковице. К концу операции вы обнаруживаете, что для нескольких луковиц не хватает горшков. Вы подкупаете горшков, после чего оказывается, что не хватает луковиц, а остались лишние горшки и земля. Вы подкупаете луковиц и, так как опять не хватает земли, приобретаете еще мешочек компоста. 
У вас опять остается лишняя земля, которую жалко выбрасывать: уж лучше еще прикупить горшков и луковиц. Это продолжается до тех пор, пока ваши домашние не взбунтуются. После чего вы, заставив горшками окна, столы, шкафы, буфет, подвал и чердак, принимаетесь с доверием ждать наступления зимы. 

ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Как ни толкуй, а все признаки говорят о том, что природа, так сказать, ложится в зимнюю спячку. Лист за листом опадает с моих березок - движением прекрасным и в то же время печальным; все, что цвело, клонится к земле; от всего, что буйно зеленело, остались - голая метелка да осклизлая кочерыжка, сморщенный лопух и сухой стебель. Сама земля издает сладкий запах тления. Как ни толкуй, а на нынешний год - кончено. Хризантема, не фантазируй больше о богатстве жизни. Лапчатка, не принимай этого последнего солнца за яркое солнце марта. Ничего не поделаешь, дети: занавес опущен; смирно ложитесь на всю зиму - спать. 
Да нет же, нет! С чего вы взяли? Молчите лучше! 
Причем тут сон? Каждый год говорим мы, что природа на всю зиму ложится спать, а ни разу не видели этого сна вблизи; точнее сказать, не видели снизу. Перевернем же все вверх ногами, чтобы лучше разобраться; перевернем природу вверх ногами, чтобы заглянуть в глубь ее: перевернем ее вверх корнями. Господи, какой же это сон? И это вы называете отдыхом? Можно подумать, что растительность перестала тянуться вверх - по недостатку времени - а, засучив рукава, ринулась вниз: поплевала себе на ладони и пошла закапываться в землю. Посмотрите: эти светлые щупальцы в земле - это корни. Видите, куда лезут? 
Хруп, хруп! Слышите, как земля трещит под их неистовым могучим натиском? "Честь имею доложить, генерал, что передовые части корней проникли глубоко в район расположения противника. Патрули флоксов вошли в соприкосновение с патрулями колокольчиков. Отлично. Пускай теперь окапываются, закрепляя завоеванное пространство: боевое задание выполнено". 
А вот эти толстые, белые, хрупкие - это новые ростки и побеги. Смотрите, сколько их появилось! Как ты незримо раскинулся, увядший высохший многолетник, как весь кипишь жизнью! А вы говорите - сон. 
Черт ли в цветах и листьях - нам не до красования. 
Внизу, под землей, идет теперь настоящая работа. 
Вот здесь, здесь и здесь расти новым стеблям. Отсюда досюда, в этих ноябрьских границах, забьет ключом мартовская жизнь. Под землей уже начертана великая программа весны. Еще не было ни минуты отдыха; вот план строительства, здесь выкопаны рвы для фундамента и проложены трубы. Мы прокопаем еще дальше, прежде чем землю скует мороз. Пусть весна раскинет зеленые свои своды над трудом зачинательницы-осени. Мы, силы осенние, свое дело сделали. 
Твердый, плотный торчок под землей, желвак на темени клубня, странный отросток, скрытый сухой листвой: это бомба, из которой вырвется весенний цветок. Весну называют порой прорастания; на самом деле пора прорастания осень. Если судить по внешнему виду природы, получается, что осень - конец года. 
Но едва ли не больше правды в том, что она - начало года. На обычный взгляд, осенью листья осыпаются, и против этого трудно спорить; и все же я утверждаю, что в подлинном, глубоком смысле слова осень - как раз такая пора, когда пробиваются листки. Листья сохнут потому, что близится зима; но еще и потому, что уже близится весна, что уже образуются новые почки, маленькие, как капсюль, который, взорвавшись, выпустит на волю весну. Это обман зрения, будто деревья и кустарники осенью голы: они усеяны всем, что на них появится и развернется весной. Это обман зрения, что осенью цветы погибают: они тогда как раз нарождаются. Мы твердим, будто природа отдыхает, в то время как она рвется очертя голову вперед. Она только заперла магазин и закрыла ставни; но за ними уже идет распаковка нового товара, и полки гнутся от тяжести. Друзья мои, да ведь это настоящая весна! Что не заготовлено сейчас, того не будет и в апреле. Будущее - не впереди; оно уже сейчас налицо, в виде ростка, уже среди нас. А чего среди нас нет, того не будет и в будущем. Мы не видим ростков, потому что они под землей; и не знаем будущего, потому что оно в нас. Иногда нам кажется, что мы пахнем тлением, заваленные сухими остатками прошлого. Но если б мы могли видеть, сколько толстых белых побегов пробивается в этом старом культурном слое, что носит название "сегодня", сколько семян незримо пустило ростки; сколько старых саженцев собирает и сосредоточивает всю свою силу в живой почке, которая однажды прорвется цветущей жизнью! Если бы мы могли наблюдать тайное клокотанье будущего среди нас, мы, наверно, сказали бы: какая чепуха - все наши скорби и сомнения! Поняли бы, что лучше всего на свете - быть живым человеком: то есть человеком, который растет. 

ДЕКАБРЬ САДОВОДА

Ну вот, теперь все кончено. До сих пор он рыл, копал и рыхлил, переворачивал, известковал и унаваживал, пересыпал землю торфом, золой и сажей, подстригал, сеял, сажал, пересаживал, делал отводки, опускал в землю луковицы и вынимал на зиму клубни, поливал и опрыскивал, косил траву, полол, укрывал посадки хвоей или окучивал их. Все это он делал с февраля по декабрь, - и только теперь, когда весь сад завален снегом, вдруг вспомнил, что забыл одно: полюбоваться им. Некогда было. Летом бежишь взглянуть на цветущий энциан - по дороге остановишься, из травы сорняк вырвешь. Только думал насладиться красотой расцветающих дельфиниумов - видишь: надо устраивать им подпорки. Расцвели астры, побежал за лейкой - поливать. Расцвел флокс, выдергивай пырей; зацвели розы, смотри, где им надо обрезать дикие побеги либо уничтожить колонии мучнистой росы. Расцвели хризантемы, кидайся на них с мотыгой - взрыхлять слежавшуюся землю. 
Да что вы хотите: дела было все время по горло. 
Когда же тут, засунувши руки в карманы, смотреть, как все это выглядит? 
Но теперь, слава богу, кончено. Правда, кое-что еще надо бы сделать. Там, сзади -земля, как свинец, и я все собирался пересадить эту центаврию... ну да уж ладно. Снегом завалило. Что ж, садовод, пойди, наконец, полюбуйся на свой сад! 

Вот это черное, что выглядывает из-под снега,вискария; этот сухой стебель - голубые орлики; этот ком опаленных листьев - астильба. А та, метелка - астра ericoides, а здесь, где сейчас пусто, тут оранжевая купавка, а та кучка снега-диантус, ну, конечно, диантус... А вот тот стебелек - красная острожка. 
Бррр, как мороз пробирает! И зимой-то нельзя полюбоваться своим садом. 
Ну, ладно, затопите мне печь. Пускай сад спит под снежной периной. Нужно подумать и о другом. У меня полон стол непрочитанных книг; примемся зачтение; а сколько планов и забот! Пора заняться и ими. Только хорошо ли мы все укрыли хвоей? Достаточно ли утеплили тритому, не забыли ли прикрыть плумбаго? А кальмию надо бы затенить какой-нибудь веточкой! И как бы не замерзла наша азалия! А вдруг не прорастут луковички азиатского лютика? Тогда высадим на это место... что бы такое? Посмотрим-ка прейскуранты. 
Итак, в декабре сад воплотился в огромное количество садоводческих каталогов. Сам садовод проводит зиму за стеклом, в натопленном помещении, заваленный по горло отнюдь не навозом или хвоей, а садоводческими прейскурантами и проспектами, книгами и брошюрами, из которых он узнает, что: 
1) самыми ценными, благородными и прямо-таки необходимыми сортами являются как раз те, которых у него в саду нет; 
2) все, у него имеющееся, - "слишком нежно" и "легко вымерзает"; к тому же он посадил на одной и той же клумбе, рядом, растения "влаголюбивые" и "боящиеся сырости", а то, что он постарался высадить на самое солнце, требует как раз "полной тени" - и наоборот; 
3) существует триста семьдесят, а то и больше, видов растений, "заслуживающих особого внимания", которые "должны быть в каждом саду", или во всяком случае представляют собой "совершенно новую разновидность, по своим качествам далеко превосходящую прежде выведенные". 
Обычно в декабре все это сильно портит садоводу настроение. Его берет страх, что под влиянием мороза или сильного припека, сырости, сухости, обилия солнца или недостатка его, ничто из посаженного им не примется. И он начинает ломать себе голову, как бы возместить страшный ущерб. 
Кроме того, он видит, что даже если эту беду как-нибудь пронесет мимо, у него в саду не будет почти ни одного из тех "ценнейших, пышноцветущих, совершенно новых, непревзойденных" сортов, о которых он прочел в шестидесяти каталогах; вот это уж действительно недопустимый минус, который необходимо так или иначе устранить. Тут зимующий садовод совсем перестает думать о том, что у него в саду имеется, и отдается мыслям о том, чего там нету; а этого - гораздо больше. Он набрасывается на каталоги и отчеркивает в них то, что необходимо заказать, что нужно завести во что бы то ни стало. С наскоку он намечает к приобретению четыреста девяносто видов многолетников, которые надо заказать непременно. 
Пересчитав их и несколько умерив свой пыл, он с болью в сердце начинает вычеркивать те, от которых пока придется отказаться. Эту мучительную ампутацию приходится проделать еще пять раз, так что в конце концов остается каких-нибудь сто двадцать "самых ценных, благородных и необходимых" многолетников, которые он, охваченный восторгом, тотчас и заказывает. "Господи, поскорей бы март!" - думает он при этом с лихорадочным нетерпением. 
Но господь помутил его разум: в марте он обнаруживает, что в саду у него с великим трудом найдешь разве два-три места, куда еще можно что-то посадить, да и то у самой изгороди, за кустами японской айвы. 
Покончив с этой главной и - как мы видим - немного преждевременной зимней работой, садовод начинает нестерпимо скучать. Поскольку "в марте начнется", он считает дни, остающиеся до марта; а так как их слишком много, отнимает две недели, исходя из того, что "иной раз начинается уже в феврале". 
Ничего не поделаешь, надо ждать. Тогда садовод бросается на что-нибудь другое- например, на софу, на диван или на шезлонг - и пробует погрузиться в зимнюю спячку, следуя примеру природы. 
Однако через полчаса он неожиданно вскакивает из этого горизонтального положения, загоревшись новой мыслью. Горшки! Ведь можно выращивать цветы в горшках! Перед ним тотчас возникают заросли пальм и латаний, драцен и традесканций, аспарагусов, кливий, аспидистр, мимоз и бегоний - во всей их тропической красе. И между ними, конечно, расцветет какая-нибудь скороспелая примула, какой-нибудь гиацинт или цикламен. В прихожей устроим экваториальные джунгли, по лестнице будут сбегать лианы, а на окнах поставим цветы, которые будут цвести как сумасшедшие. Тут садовод озирается по сторонам: он уже не видит комнаты, в которой живет; вокруг него райский девственный лес, который он создаст. И он бежит в цветоводство - здесь же, за углом, - чтобы принести оттуда охапку растительных драгоценностей. 
Принеся домой свою добычу, он обнаруживает: что, если высадить все это, получится отнюдь не экваториальный девственный лес, а скорей небольшая горшечная лавка; 
что на окна ничего ставить нельзя, так как женщины с пеной у рта доказывают ему, будто окна существуют для проветривания помещения; 
что на лестнице тоже ничего нельзя ставить, потому что он там разведет свинушник и надрызгает водой; 
что прихожую нельзя превращать в тропические заросли, так как, несмотря на его слезные просьбы и ругань, женщины не желают отказываться от привычки отворять там окна на мороз. 
Кончается тем, что садовод уносит свои сокровища в подвал, утешая себя тем, что там они по крайней мере не замерзнут. А весной, копаясь в теплой почве сада, он начисто о них забывает. Но эти неудачи нисколько не помешают ему через год, в декабре, опять попытаться, при помощи новых цветочных горшков, превратить свою квартиру в зимний сад. Перед вами - еще одно проявление вечной жизни природы. 

О ЖИЗНИ САДОВОДА

Говорят, розы знают свое время. Это верно: роз нельзя ждать раньше июня, а то и июля, кроме того - три года уходит у них на рост: раньше этого они не дадут вам порядочного венчика. Но гораздо правильней будет сказать, что знают свое время дубы. 
Или березы. Посадил я несколько березок и думаю: "Здесь будет березовая роща; а вот в том углу подымется могучий столетний дуб". И посадил дубок. Но прошло вот уже два года, а нет еще ни столетнего дуба, ни столетней березовой рощи, приюта нимф. 
Несколько лет я, понятное дело, еще подожду: у нас, садовников, адское терпение. 
У меня на лужайке стоит ливанский кедр, почти с меня ростом; согласно научным данным, кедр должен превысить сто метров, при толщине в шестнадцать метров. Хотелось бы мне дождаться, когда он достигнет предусмотренной вышины и охвата. 
Право, было бы очень подходяще, если б я дожил в добром здоровье до этого момента и, так сказать, пожал плоды своих трудов. Пока он вырос у меня на целых двадцать шесть сантиметров. Что ж, подождем еще. 
Или возьмем какую-нибудь травку. Она, правда, если вы ее посеяли как следует, и воробьи ее не поклевали, - через две недели взойдет, а через шесть ее уже можно косить. Но до английского газона тут еще далеко. У меня для английского газона есть замечательный рецепт, принадлежащий, подобно рецепту на устерский соус, одному "английскому сквайру". Некий американский миллиардер сказал этому сквайру: - Сэр, я заплачу вам любую сумму, если вы мне откроете, каким способом можно получить такой совершенный, безукоризненный, зеленый, густой, бархатный, ровный, свежий, не поддающийся порче, - короче говоря, такой английский газон, как у вас. 

- Это очень просто, - ответил английский сквайр. - Надо тщательно обработать почву на большую глубину. Она должна быть тучной и довольно рыхлой; но не кислой, не жирной, не тяжелой и не скудной. Потом нужно ее хорошенько выровнять, чтоб была как столешница. Посеяв траву, тщательно пробороните землю. Потом каждый день поливайте и, когда трава вырастет, раз в неделю косите ее; скошенное выметайте метлой, а газон бороздите. Каждый день нужно поливать его, опрыскивать, увлажнять, сбрызгивать или дождевать. После трехсот лет такой обработки вы получите точно такой же замечательный газон, как у меня. 
Прибавьте к этому, что каждый садовод хотел бы, да и на самом деле должен испытать на практике все сорта роз, в отношении бутонов и цветов, стебля и листьев, кроны и других особенностей; а равно все виды тюльпанов и лилий, ирисов, дельфиниумов, гвоздик, колокольчиков, астильб, фиалок, флоксов, хризантем, георгин, гладиолусов, пионов, астр, примул, анемон, орликов, камнеломок, горечавок, подсолнечников, желтых лилий, маков, золотеня, купальниц, вероники,- из которых каждый имеет по меньшей мере дюжину первоклассных, необходимых пород, разновидностей и гибридов. К этому нужно добавить несколько сот родов и видов, имеющих только от трех до двенадцати разновидностей. Далее, необходимо уделить особое внимание растениям горным, водяным, вересковым, луковичным, папоротниковым, тенелюбивым, древовидным и вечнозеленым. Если сложить время, требующееся на все это, то, по самым скромным подсчетам, так сказать "на брата" выйдет по одиннадцати столетий. Садоводу нужно бы одиннадцать столетий на то, чтобы испытать, изучить и оценить на практике все, что ему полагается. Дешевле уступить не могу, самое большее - скину пять процентов, только для вас, поскольку вам нет надобности разводить все, хоть и стоило бы! Но вы должны поторопиться, не теряя дня даром, если хотите поспеть к указанному сроку. Начатое надо доводить до конца - это ваш долг перед вашим садом. И рецепта я вам не дам. Вы должны сами пробовать и добиваться. 
Мы, садоводы, можно сказать, живем будущим. 
Расцвели у нас розы, мы уже думаем о том, что через год они зацветут еще пышней. А вот эта елочка через каких-нибудь десять лет станет настоящим деревцем, - поскорей бы только эти десять лет проходили! 
Так хочется видеть, какими будут эти березки лет через пятьдесят. Настоящее, лучшее - еще впереди. 
С каждым годом все разрастается и хорошеет. Слава богу, и мы продвинулись на целый год дальше! 

ПИСЬМА ИЗ ИТАЛИИ

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ 
Перевод Н. АРОСЕВОЙ 

Накануне моего отъезда добрые друзья прислали мне внушительные тома об истории Италии, о древнем Риме, об искусстве как таковом и прочих вещах, настоятельно советуя все перечитать. К несчастью, я этого не сделал, и вот вам результат моей небрежности: сия книга. 
Обычно человек делает вовсе не то, что хочет. 
Я, например, вообще не собирался путешествовать, а странствовал как неприкаянный, с помощью всевозможных средств передвижения, а по большей части - пешком, и когда добрался до берега Африканского моря[Африканское море -тo есть Средиземное море.], вознамерился было отправиться даже в Африку; я ничего не хотел писать, но вот написал целую книжку, да еще сочиняю к ней предисловие, в котором мне хотелось бы быстренько перечислить все то, о чем я, к сожалению, забыл в самой книге - например, о флорентийском зодчестве, о различных сортах вина, а также о разнообразных способах подвязывания виноградной лозы, затем особенно - об орвиетском вине, о Тинторетто[Тинторетто (Робусти) Якопо (1518-1594) - выдающийся итальянский художник венецианской школы, создатель монументальных, исполненных драматизма и реалистической глубины произведений живописи. Один из мастеров, творчество которых завершает эпоху итальянского Возрождения.], о предместьях, которые я по исключительному интересу облазил везде, где бы ни был, о храмах в Паэста, похожих издали на сушилки, - только вблизи различаешь их дориче| ский стиль, - о прекрасных римлянках, чей стан столь же мощен и толст, как ствол дорической колонны, о соловьях в Фара Сабина, об особенностях ослиного рева, о дверях работы Бонанно и Барисано[Двери работы Бонанно и Барисано - бронзовые двери в Монреальском соборе (построен в 1174-1189 гг.), оформление которых принадлежит итальянским мастерам Бонанно и Барисано.] в Монреале и о великом множестве других вещей и явлений; но теперь вспоминать уже поздно. 
Итак, я путешествовал не только не вооруженный всеми полезными знаниями, но и вовсе без плана; пальцем по карте намечал я свой путь, нередко соблазненный красивым названием или тем обстоятельством, что поезд отправлялся туда только в десять утра, так что мне не надо было рано вставать; однако, поскольку, по Гегелю, в коловращении мира осуществляется Абсолютный Разум, все эти случайности и прихоти удивительным образом приводили меня почти во все те места благословенной Италии, которые "надо видеть". 
Правда, на земле нашей надо видеть все; все стоит того, чтобы посмотреть, - любая улица, любой человек, любой предмет, ничтожный или значительный. 
Нет в мире такого, что не заслуживало бы интереса и желания увидеть. Я с удовольствием бродил по местам, которым Бедекер[Бекедер Карл (1801-1859) - известный немецкий составитель путеводителей, сохранивших вплоть до нашего времени свою популярность; название "бедекер" стало нарицатетьным.] не уделяет ровно никакого внимания, и не жалел ни об одном своем шаге, и совал свой нос всюду, куда только можно было, даже в прихожие добрых людей; иной раз смотрел я на знаменитейшие памятники старины, иной раз - просто на детей, на старых бабушек, на человечье горе и радость, на животных, а то и заглядывал прямо в окна жилищ. 
Но когда я принялся описывать все, что видел, мне стало как-то неудобно рассказывать о столь незначительных вещах, - а может быть, я поступил так из тщеславия или из-за какого-то личного недостатка, - но, одним словом, я в конце концов писал, пожалуй, по большей части именно о всяких прославленных памятниках. А посему прежде всего я начинаю с предостережения всем, кто будет читать эту книжку: пусть они не считают ее ни путеводителем, ни путевым очерком, ни своего рода чичероне, пусть считают ее чeM угодно, только не этим. И пусть они, когда сами поедут куданибудь, полагаются, помимо расписания поездов, исключительно на особую милость судьбы, направляющую всех путников, ибо она покажет им больше, чем вообще можно описать или рассказать. 

ВЕНЕЦИЯ 

Если то, что воспоследует, окажется несколько сумбурным и неупорядоченным, - я не виноват; ибо у меня у самого все еще не улеглось как следует. 
Виденного набралось слишком много; я приведу все это в порядок после, причем самым простым образом: забуду. Теперь же я могу лишь с грехом пополам распределить свои впечатления по двум полочкам, под двумя обобщающими заголовками - что мне нравилось и что - нет. 
I. Что мне не понравилось? 1. Чехословакия, потому что пограничные чинуши отобрали у меня аккредитив на итальянский банк и любезно предоставили решать - возвращаться мне домой или ехать в Италию без денег. Я человек упрямый: поехал на авось, без аккредитива, проклиная республику, старую Австро-Венгрию и выбритого господина из пограничной таможни. 2. Не понравилась Вена, ибо платить за ужин, скажем, тридцать тысяч математически дурацкое ощущение; в остальном - это мертвый город, и народ его какой-то удрученный. 3. Устрашающее количество туристов здесь, в Венеции. Немцы в большинстве своем носят рюкзаки или лоденовые костюмы, англичане - фотоаппараты, американцев все узнают по широким плечам, а чехов - по тому, что они смахивают на немцев и разговаривают слишком громко видимо, на родине у нас воздух более разрежен. 4. Собор св. Марка. Это не архитектура, это - оркестрион; смотришь, и начинаешь искать щелочку, куда бы бросить монетку, чтобы машина заиграла "О Венеция!". Щелочки я не нашел, вследствие чего оркестрион не играл. 5. Молодожены вообще, без указания причины. 6. Венецианки, потому что все они - русские. Одна, черная, как дьявол, со змеиными глазами, в традиционной шали с аршинной бахромой и с гребнем в прическе - подлинный венецианский тип, на которую я вытаращил восхищенные глаза, - сказала вдруг своему кавалеру: "Да, да ясный мой-" на чистейшем русском языке; и я стал беднее на одну иллюзию. Я мог бы насчитать еще по меньшей мере дюжину вещей, которые мне не понравились, но спешу, окрыленный радостью, к тому, II. Что мне понравилось. 1. Прежде всего и, пожалуй, больше всего - спальный вагон, превосходный механизм для спанья, со множеством красивых медных рычажков, кнопочек, выключателей, ручек и прочих аппаратов. Стоит только нажать или потянуть - и тотчас перед вами откроется какой-нибудь спальный комфорт, какое-нибудь изобретение или устройство. 
Всю ночь я развлекался тем, что нажимал и дергал все вокруг себя; иногда, правда, - например, если я брался за вешалки, - усилия мои оставались втуне, видимо, вследствие моей неловкости. А быть может, с помощью этих вещей вызываются райские сновидения или еще что-нибудь. 2. Итальянские жандармы, начинающиеся от самой границы. Они ходят парами, на фалдах их мундиров вышиты горящие бомбы, а на головах они носят этакие кораблики, какие встарь нашивали учителя гимназии, только надевают они их поперек. Жандармы чрезвычайно симпатичны и комичны и всегда напоминали мне - не знаю, почему - братьев Чапеков. 3. Венецианские улочки, если только там нет каналов и дворцов. Улочки до того запутаны, что до сих пор не все подверглись изучению; в некоторые из них, вероятно, еще не ступала нога человеческая. Лучшие из них имеют целый метр в ширину и настолько длинны, что в них свободно помещается кошка, и даже с хвостом. Это - лабиринт, в котором само прошлое заблудилось и никак не может выбраться. Я, который всегда кичился способностью ориентироваться, два часа пробродил вчера по кругу. С площади св. Марка отправился на Риальто, куда от силы десять минут ходу; через два часа я, наконец, выбрался на площадь св. Марка. 
Венецианские улицы самым решительным образом напоминают мне Восток, видимо потому, что я никогда не был на Востоке, или еще - средневековье, вероятно, по той же причине. Зато на картинах Карпаччо[Карпаччо Витторе (ок. 1455-ок. 1525)-итальянский живописец венецианской школы; ярко отразил быт и нравы Венеции XV века.] Венеция-точно такая же, как и сегодня, только что без туристов. 4. Невыразимо приятно, что здесь нет ни одного автомобиля, ни одного велосипеда, ни одной пролетки, или экипажа, или линейки, но зато - 5. Очень много кошек, гораздо больше, чем голубей св. Марка, кошек огромных, таинственных, светлооких, которые иронически поглядывают на туристов из подъездов, а по ночам воют удивительным альтом. 6. Хороши итальянские королевские матросы, этакие миниатюрные голубые мальчики, и военные суда хороши, и вообще суда: парусники, пароходы, барки с шафрановыми парусами, серые торпедные катера с красивыми пушками, кряжистые транспорты; каждое судно по-своему прекрасно и заслуживает женского имени. Вот почему, вероятно, я мальчишкой так хотел стать моряком - и еще сегодня, с острова Лидо, я следил за белым парусом, удаляющимся куда-то в сторону Востока - и белые паруса манили меня вдаль бесконечно сильнее, чем белая бумага, на которой я все равно не открою новой земли. 

Мне не хотелось бы много писать о Венеции; полагаю, она всем известна. Она на самом деле до невозможности похожа на всякого рода "souvenirs de Venice";[венецианские сувениры (франц.).] когда я впервые стоял на площади св. Марка, я был совсем сбит с толку и очень нескоро избавился от удручающего впечатления, что все это - не настоящее, что я просто-напросто в каком-нибудь Лунапарке, где собираются устроить праздник "венецианской ночи". Я ждал только, когда забренчат гитары, а гондольер запоет по меньшей мере как пан Шютц[Шютц Теодор - популярный чешский тенор, с большим успехом выступал в Национальном театре в Праге.]. 
К счастью, гондольер загадочно молчал, а под конец нашей прогулки безбожно обобрал меня, размахивая перед моими глазами каким-то тарифом. Что ж, хоть этот человек был бесспорно настоящий, неподдельный. 
Зато канал Гранде вас, вероятно, разочарует. 
Одни воспевают роскошь его дворцов, другие - меланхолию их умирания; я же нашел тут главным образом только достаточно скверную готику, которая принесла с собой для венецианских патрициев лишь пресловутое "каменное кружево", и они украсили им фасады своих жилищ, словно жабо. К сожалению, до меня не доходит смысл всей этой архитектурной вычурности, этого купеческого тряпичничества старой Венеции. Сюда постоянно что-нибудь ввозили: греческие колонны, восточную корицу, персидские ковры, византийские влияния, парчу, готику, ренессанс; все годилось венецианским купцам, было бы достаточно парадным. И вот посмотрите теперь на венецианский ренессанс, который вдруг почему-то начинается с коринфского стиля - балюстрады, балконы, мрамор,'-все это выставленное напоказ штукарство. Здесь ничего не было создано - правда, за исключением открытой лоджии в центре фасада; это, хотя и красиво, но недостаточно для хорошей архитектуры. Единственным своеобразным талантом обладает Венеция - талантом превращаться в барокко. 
Ее ориентализм, ее декоративная готика, ее тяжеловесный ренессанс все это предопределило судьбу Венеции стать самым барочным городом нашей планеты; когда же начался настоящий барок, Венеция уже протянула ноги, если я разбираюсь в истории. 
Теперь я понял, почему я так неприязненно отношусь к венецианской красоте. В Венеции - только дворцы и храмы; дом простого человека - ничто в архитектурном смысле. Голый, тесный и темный, не расчлененный ни карнизом, ни портиком, ни хоть крошечной колонной, дурно пахнущий, как испорченный зуб, дом, вся живописность которого заключается лишь в кроличьей тесноте, он не обнаруживает ни малейшей потребности в красоте. Проходя мимо него, вы не порадуетесь ни красивому профилю карниза, ни дверным украшениям, которые приветливо встретили бы вас у входа. Это - бедность, но бедность, лишенная добродетели. Да, сотня или две сотни дворцов - это не культура, это всего лишь богатство; не красота жизни, а просто парадность. И не говорите мне, что причиной всему - недостаток места; причина этого - сверхъестественное безразличие. 
Воздух Венеции до наших дней остался ленивым, каким-то деморализующим, ибо он рождает сонливость и склонность к безделью. 
Впрочем, конечно, и в этом есть своя прелесть: вы бродите по улочкам, как во сне; в каналах плещет вола, у собора св. Марка играет оркестр, двунадесятиязычный говор сливается в смутный гул; а у вас такое чувство, будто уши вам заткнули ватой или будто вас обнимает дурманящая нереальность. Но в один прекрасный день вы сойдете с пароходика на острове Лидо; и тут ваш слух поразит звонок трамвая, затренькает велосипедист, вы услышите цокот копыт - и чары исчезли: господи, ведь во всей Венеции нет ни одной живой лошади! И действительно, все волшебство Венеции-в звуках и запахах: тяжелый запах лагуны и слитный шум людских голосов. 

ПАДУЯ, ФЕРРАРА 

Если отличительным признаком Венеции служат каналы, гондолы и туристы, то Падую характеризуют аркады и велосипеды, Феррару же - велосипеды, кирпичные дворцы и романский стиль. Велосипеды я обойду; надеюсь, меня они тоже оставят в стороне. 
Что же касается Падуи, то знайте: увидеть за одно утро прекраснейшие произведения Джотто[Джотто (1266/1267-1337) - выдающийся итальянский художник, один из родоначальников реализма в европейской живописи эпохи Возрождения. Одно из лучших его произведений - фрески в капелле дель Арена в Падуе (аллегории "Пороков" и "Добродетелей", фрески со сценами из легенд о жизни Христа и Марии и "Страшный суд").], Мантеньи[Мантенья Андреа (1431-1506). - выдающийся итальянский живописец. Его произведения - чаще всего на античные сюжеты - отличаются четкостью линий, некоторой сухостью в манере исполнения. Холодные краски образуют особую по своему металлическому блеску колористическую гамму.] и Донателло[Донателло (Донато ди Никколо ди Бетто Барди) (13861466) - выдающийся итальянский скульптор, глава реалистического направления в пластике раннего Возрождения. В своих поздних работах он достигает огромной реалистической силы в изображении человеческих страстей и страданий.] - величайшая милость, дар божий и радость, сходная с грезой. Это всего лишь маленькая, голая церквушка, эта Санта-Мария дель Арена; но Джотто расписал ее изнутри от пола до потолка, не оставив пустым ни кусочка, заполнив всю ее восхитительной, простой логикой художника и христианина - ибо Джотто был насквозь пронизан духом разумным, набожным и ясным. Мантенья же - стальной рисовальщик, жесткий, острый, не знаю, как это выразить; поразительно привержен форме, и в то же время окутан пеленой бог весть какой странной, прекрасной и строгой печали. А Донателло - сама страстная скорбь, некая молчаливая, замкнутая горечь слишком совершенного духа. Все трое - самые мужественные среди художников. Священ день, в который тебе даровано познать этих троих. 
Завершив этот священный день точкой, а затем - ужином (только уже не в Падуе, а в Ферраре), я со времени написания последней фразы приобрел здесь опыт, которым и хочу поделиться с вами: путешествуя по Италии, остерегайтесь так называемого вина di paese[местного (итал.).]. Оно очень дешевое, на взгляд - невинное, и подают его в бутылках, емкость которых вы спервоначалу обязательно недооцените. Когда же вы истребите это вино, - а оно очень хорошо, - в душу вашу вступит некий задор, воинственность, желание петь, восторг и подобные ощущения. Так вот, окажись в эту минуту передо мной известный вам **, который там, у нас в Чехии, пишет невероятные глупости о театре, - я прирезал бы его на месте, в такой я вошел раж. И прирезал бы еще множество других, пишущих об искусстве, например ***, и прочих в общем-то уважаемых людей[В припадке преступной гордыни, в первом раже я их назвал; да простят они мне это. Теперь я исправляю содеянное - не для того, чтоб избежать суда божьего, а просто потому, что перечислил слишком немногих. Этим я только хочу сказать, что в искусстве нужно быть новатором или чем-нибудь в этом роде.], чтобы затем, обагрив свои руки их кровью и громко распевая, прославляя Джотто, Мантенью и Донателло, отправиться на покой и, засыпая, видеть еще духовным взором церквушку дель Арена, и алтарь в Сайта, и часовню в Эремитани, и, отрекшись от себя, я преклонился бы перед неувядаемым величием искусства и уснул бы с последним благодарным воспоминанием о вине di paese. 
Но так как мне не добраться до крови этих далеких людей, то я не могу разрядить свое священное вдохновение и не в силах описать вам фрески, на которые сегодня молился. За сегодняшний день я обошел все храмы Падуи и Феррары; не спрашивайте, сколько их было. И теперь я утверждаю: христианство умерло здесь, на юге, вместе с романским стилем, с готикой на севере; Высокое Возрождение и главным образом барокко положили начало кое-чему новому и вовсе несимпатичному, а именно - католицизму. Христианство может говорить с нами только на языке ранних стилей - языке примитивном, строгом, праведном, оно - серьезное, чистое и в известной степени - простое. По сравнению с ним ренессанс - язычество, а барокко идолопоклонничество, фетишизм, одним словом - католицизм. Его культура заметно ниже культуры ранней религиозной чистоты. 
Вся эта маниакальная помпезность, весь этот мрамор, парча, штукатурка, позолота, все эти башнеобразные алтари, этот холодный блеск не сообщат нам и крохотной частицы того религиозного чувства, о котором нам с такой безмерной серьезностью и чистотой говорит часовня Джотто. 
Если сегодняшнее утро было для меня грезой в Эремитани или в часовне Джотто, то послеобеденные часы стали грезой в феррарских улицах. Говорят: увидеть Неаполь - и умереть. В Ферраре я хотел бы не умереть, а пожить с неделю; пожить в одном из ее кирпичных дворцов, которые снаружи несколько смахивают на неоштукатуренные амбары, но дворы которых открываются прелестными тихими лоджиями, через которые видны прекрасные феррарские сады. 
Под чудесным вешним дождичком через кирпичную ограду перегибаются неизвестные мне деревья, цветущие фиолетовыми и желтыми цветами. Прямые улицы, дома с разноцветными ставнями: красными, желтыми, зелеными; романские пилястры, красно-кирпичные маленькие дворцы, красно-кирпичные церкви. И отовсюду выбивается, вырывается, ярко цветет свежая зелень теплой весны. Идешь без цели, ибо живешь, словно во сне; а во сне ведь ничего тебе не надо. Но стоит тебе увидеть через мраморную лоджию самый прекрасный сад из тех, которые ты когда-либо видел или увидишь, - и ты пожелаешь хоть ненадолго остановиться здесь, прервать свой бег сквозь пространство и время, побыть немного среди этой гргзы. 

РАВЕННА, САН-МАРИНО 

Равенна - сама по себе - полумертвый город без характерных черт; вдобавок тут происходит какой-то праздник фашистов, и по городу носятся эти чернорубашечники со своими карабинами и оркестрами, всюду-одни "fascio"[фашисты (итал.).], старички гарибальдийцы[ ...всюду - одни "fascia", старички-гарибальдийцы...- Чапек был в Италии вскоре после того, как в октябре 1922 года итальянские фашисты с помощью крупных капиталистов и королевского правительства захватили власть. Они демагогически объявили себя наследниками Гарибальди, якобы продолжающими его дело объединения Италии. Шествие чернорубашечников и всякого рода националистические демонстрации были в то время обычным явлением.], музыка, колонны и заторы. Между прочим, фашисты в своей форме удивительно похожи на наших трубочистов; такие же у них черные шапочки с кистью, н зубы так же сверкают. Курьезное ощущение. Впрочем, эта Равенна не имеет ничего общего с мертвой Равенной, с городом стариннейшей христианской архитектуры и прекраснейших в мире мозаик. Если я еще раз и более обстоятельно буду писать обо всем, что видел, - а я уверен, что не сделаю этого, - то глава о равеннских мозаиках будет самой трогательной. 
Признаюсь, даже у могилы Данте[...у могилы Данте... - Данте Алигьери (1265-1321) - великий итальянский поэт, автор "Божественной комедии", похоронен в Равенне.] на меня не снизошло глубокое благоговение: но в Сан-Чельсо э Назарио мне хотелось склонить колена. А Сан-Витале - самое прекрасное из известных мне архитектурных пространств; Сан-Аполлинаре ин Классе - само благородство; но ротонда Галлы Плачиды, с темного свода которой сверкают священнейшие мозаики воистину небесной красоты,--эта ротонда несомненно одна из вершин христианского искусства. Но и о вас нельзя мне забыть, святые девы в Сан-Аполлинаре Нуово, и о вас, небесные овечки в Сан-Аполлинаре ин Классе фуори; никогда не забыть мне тебя, невыразимая прелесть христианства, что так порадовала меня в Равенне. 

Ты же, Римини, ты - тоже не последний среди городов Италии. И если все прочее в тебе немногого стоит, то все же есть у тебя храм Малатесты работы Леона Баттисты Альберти[Леон Баттиста Альберта (1404-1472} - итальянский гуманист, писатель, музыкант, живописец, архитектор. Самый видный теоретик искусства в Италии до Леонардо да Винчи. Построил ряд зданий в Мантуе, Римини, Флоренции.]: незаконченный фасад и внутренность, наполовину опошленная барокко, - но то, что осталось от Альберти, стоит дорого; и эти остатки примиряют меня с Возрождением, которое так огорчило меня в Венеции. История называет Альберти "теоретиком Раннего Ренессанса"; но если вы умеете читать по следам, по памятникам рукотворным, то вы прочитаете по храму Малатесты такое огромное напряжение воли, такую совершенную, благородную строгость и чистоту стиля в каждой скульптурной детали, что будете жалкими Фомами неверными от искусства, если -не предпочтете эти великолепные руины лучшим Сансовино[Сансовино (Контуччи) Андреа (1460-1529) и Сансовино (Татти) Якопо (1486-1570)-два крупных итальянских скульптора и архитектора эпохи Возрождения.] и прочим барственным сооружениям блестящего ренессанса. 
Стиль - прежде всего чистота стиля! - и подите прочь со всякой живописностью и пышностью, если вы творите архитектуру. Стиль! - это все, это больше, чем человек: ибо с помощью стиля устремляется человек прямо к абсолюту. 
Но вот, пока я так рассуждал о стиле и живописности, судьба покарала меня за поношение последней. Вместительный автоэкипаж с надписью "Римини Сан-Марино" соблазнил меня съездить в эту, по слухам, самую маленькую республику в мире. Настоящие строки я пишу в самом ее сердце. Многие красоты этого почтенного государства ускользнули от меня, ибо по пути шел сильный дождь, клубились туман и тучи; знаю только, что ехали мы круто в гору, все время в гору, прямо в тучи, а теперь я сижу, окруженный облаками, в странном скалистом гнезде, со всех сторон зажатом тучами и дымящимися безднами. 
Вместо улиц тут -сплошь лестницы, на самой вершине отвесного утеса-замок, и каждый дом здеськак бастион на каменистой террасе, а вокруг - пропасти неизвестной глубины, из которых курится мгла, - короче, самая дикая, орлиная живописность, какую только можно себе представить. 
Пока я в самом фешенебельном отеле республики поглощал бифштекс на растительном масле и козий сыр, сбежалось все Сан-Марино, чтобы поглазеть на меня. Один туземец, инженер, пустился со мной в разговор; в результате титанического единоборства со словами (дело в том, что он единоборствовал с французским языком, а я - с итальянским, причем оба языка оказывали нам бешеное сопротивление), он объяснил мне, что Сан-Марино -действительно независимая республика, что во время войны она поставляла только добровольцев; что население ее насчитывает пять тысяч граждан, которыми спокойно и благодатно правит синьор Гоцци, хотя сам я видел на придорожных тумбах надписи, возглашающие "evviva"[да здравствует (итал.).] совсем иной личности, вероятно лидеру оппозиции. Упомянутый туземец попытался набросать для меня схему сан-маринской истории, но это было уж слишком трудно сделать при помощи рук. Чехов он считал племенем греческого происхождения. По причине названных трудностей мне не удалось завязать более тесных международных отношений; пусть кто-нибудь другой продолжит мое дело, только пусть он выберет для этого день, когда не будет лить бесконечный дождь, когда не будет закутан в тучи этот странный скалистый утес, эта отвесная круча, являющаяся одной из самых стабильных европейских республик. 

ФЛОРЕНЦИЯ 

Накануне я писал вам во время дождя, в тучах, сидя в единственном, а следовательно, и лучшем отеле республики Сан-Марино. А утром небо вдруг заулыбалось, тучи поднялись этажом выше, и открылась чудеснейшая панорама: море километрах в тридцати, горы, скалы, необозримая цепь гор искал, и дальше - вся Эмилия; и на каждой горе - крепость, или башня, или человеческое гнездо, теснящееся на клочке величиной с ладонь, а под ногами пропасть, из которой отвесно подымается сaн-маринская скала. Снизу она кажется диким, зубчатым гребнем, и еще за Фаэнцей я все оглядывался на нее, а потом уже приехал в Болонью. 
Если Падуя - город аркад и галерей, то уж и не знаю, как назвать Болонью. Только каждая аркада здесь - высокая, высотой с наш двухэтажный дом; портал в центре здания ведет в колонную залу, в которой вполне уместился бы приличный вокзал, а из этой залы через новый портик - выход во двор. 
Здесь - какая-то вакханалия колонн и арок; каждый дом - настоящий дворец с колоннадой: целые улицы, чуть ли не целый город - из одних дворцов, и даже в самых бедных кварталах все равно - аркады, ведущие хотя бы в улицы или во дворы, галереи, портики, и все - в тяжеловесном стиле ренессанс. Это - город парадный и несколько холодный; его слава - не в искусстве, а в учености и в деньгах. Какой-нибудь романский собор или готический замкообразный дворец подесты найдется в любом городе Италии; Болонья, кроме этого, обладает еще двумя падающими башнями, похожими на неудавшиеся четырехгранные заводские трубы. 
Приехав же во Флоренцию, не стану говорить вам об искусстве. Его здесь слишком много, так что голова идет кругом; под конец до того обалдеваешь, что и на тротуарную тумбу, облюбованную собаками, смотришь, воображая, что это--какая-нибудь фреска. Из всего этого неизмеримого половодья бессмертной красоты опять приковывает внимание Джотто и Донателло, Мазаччо[Мазаччо (Томмазо ди Джованни ди Симоне Гвиди) (1401-1428), - выдающийся итальянский художник, один из крупнейших представителей реалистического направления во флорентийском искусстве эпохи Возрождения.] и благословенный брат Анджелико[Брат Анджелико - итальянский живописец, монах Джованни Анджелико (1387-1455); его кисти принадлежат фрески на тему о жизни Христа в монастыре Сан-Марко.] из Сан-Марко. На доме Джотто, магистра Jottus'a, есть мемориальная доска от 1490 года, на которой написано: "Hoc nomen longi carminis instar erat" - "Имя его равно длинной поэме". Да, это правда. И я записал его имя, как поэму, и заранее радуюсь, что встречусь с ним еще раз в Ассизах. 
Об остальном можно сказать, что Флоренция до ужаса заражена иностранцами. Местный люд главным образом ездит на велосипедах и меньше, чем в других городах, марает стены надписями: "Viva il lascio"[Да здравствует фашизм (тал.).]. Что касается фашистов, то их крик звучит: "эйяэйяэйя", а приветствие заменяет этакий взмах руки, до того резкий, что прямо пугаешься. Но, поскольку я, слава богу, не политик, то могу снова вернуться к иностранцам. Больше всего мне жаль тех, которых платный гид гоняет по церквам и музеям. Гид или бормочет свои пояснения по-итальянски, и иностранцы его не понимают, или кричит им в уши какую-то тарабарщину, которую сам он считает французским или английским языком, и тогда они его и подавно не понимают. При всем том он по непостижимой причине всегда страшно спешит, будто дома у него рожает жена; он мчится, сдвинув шляпу на затылок, три четверти всех достопримечательностей пропускает и питает особую склонность к Канове[Канава Антонио (1757-1822) - выдающийся итальянский скульптор, представитель классицизма.]. 
Другая разновидность иностранцев держится за бедекер, как утопающий за соломинку или как искатела клада - за волшебную палочку. Они неустанно носят его раскрытым перед глазами; и когда они приближаются к какому-нибудь шедевру, бедекер в их руках, вероятно, как-то начинает трепетать, ибо тут они быстро вскидывают голову, бросают мимолетный взгляд на шедевр и потом вполголоса прочитывают, что цитирует бедекер об этом произведении искусства из Кроу и Кавальказеллы[...из Кроу и Кавальказеллы. - Джозеф Артур Кроу (18251896) - английский художник и историк искусства и Джованни Кавальказелла (1820-1897) - итальянский историк искусства, авторы книги-справочника "История итальянской живописи".]. 
Третья разновидность -молодожены, игнорировать которых я твердо решил еще в Венеции. 
Четвертая разновидность - "high-life"[Здесь: богатые туристы (англ.).], которые без конца всюду ездят в автомобилях; как они ухитряются это делать, я не знаю, потому что всю Флоренцию можно обойти за десять минут. 
Пятый сорт - это копиисты. Они сидят в Питти или в Уффици и копируют наиболее пышные картины. Им почему-то не нравится, когда вы бесстыдно начнете рассматривать "их" мастера: видимо, это кажется им посягательством на их частную собственность. Они изготовляют миниатюры с картин Фра Бартоломео[Фра Бартоломео (Баччо делла Порта) (1475-1517)флорентийский художник, мастер монументальной живописи.] и открыточки с Боттичелли[Боттичелли Сандро (Александр Филиппепи) (1444-1510) -" один из крупнейших итальянских художников эпохи Возрождения.]. Обладают чудесным талантом перевирать все цвета и до того замасливать свои работы, что они лоснятся, как пончик в сале. 
В большинстве своем это - пожилые мужчины, безобразные барышни. Бог весть отчего, но ни одна копия и ни одна копиистка не обладали красотой хотя бы в малой степени. Вот сегодня, в Фьезоле, сразу три таких барышни срисовывали амбит монастыря и кипарисы; а в двух шагах от них валялся в траве ребенок со щенком, и было это до того прекрасно, что я и смотреть забыл на задумчивый амбит или на "превосходную панораму Флоренции и долины Арно", как выражается Бедекер; но три копиистки с важным видом продолжали мазать свои задумчивые амбиты и кипарисы, и ни одна не сняла очки, чтобы взглянуть на ребенка с собачкой или протереть глаза. 

СИЕНА, ОРВИЕТО 

Сиена - это такой необычайно милый маленький городок, он сидит на трех пригорках и улыбается, все равно - стекает ли по его спине теплый дождик, или светит солнце; в нем есть несколько прославленных памятников старины, но он и сам по себе, весь целиком - уютный старый памятник. Его строения добрая, степенная кирпичная готика, лишь с редкими изюминками ренессанса. Но это - не насупленная, воинственная готика и не крепостной, гордый, недоступный ренессанс, как, например, ренессанс дворца Строцци. Все здесь как-то интимнее, веселее, пригожее, чем в других местах. В Сиену я поехал, собственно, ради Дуччо ди Буонинсенья[Дуччо ди Буонинсенья (ок. 1255-1319) - крупный итальянский художник, основатель сиенской школы живописи. Его искусство сочетает черты средневековья и тенденции Возрождения. , сиенского Джотто; но - странное дело - мирный, сладостный, монументальный Джотто лучше подошел бы Сиене, чем более натуралистичный и трезвый Дуччо. 
Приятнее всего бродить по улицам, взбегающим вверх и сбегающим вниз, словно расшалившаяся катальная горка, да глядеть на полоску синего неба над алыми коньками старинных домов, на зеленые волны тосканских холмов, обступивших город. Строго говоря, тосканский край очень похож на красивый чешский пейзаж - только вместо картофеля здесь произрастает виноградная лоза, а каждый холмик чудесно коронован каким-нибудь городишком с башнями или старинной замковой твердыней. Отсюда, из Сиены, был родом Энеа Сильвио Пикколомини[ ...Энеа Сильвио Пикколомини, у которого в свое время были кое-какие делишки с Иржи Подебрадским... - Энеа Сильвио Пикколомини (1405-1464)-итальянский ученый и дипломат, с 1458 года - папа римский под именем Пия II; враждовал с чешским королем Иржи из Подебрад (1420-1471), представителем умеренного крыла гуситов, способствовавшим подрыву привилегий католической церкви в Чехии.], у которого в свое время были кое-какие делишки с Иржи Подебрадским и который впоследствии сделался папой. 

В его доме есть библиотека, стены которой расписал Пинтуриккьо[Пинтуриккьо (Бернардино ди Бетто) (1454-1513) --итальянский живописец, мастер фресковой живописи.] эпизодами из его деятельности. Благословенный сиенский воздух сохранил эти фрески в такой свежести, словно старый Пинтуриккьо только вчера наложил последний мазок на красочную арабеску вокруг окна. А еще есть тут готическая ратуша, вся внутренность которой, с головы до пят, расшита фресками, и собор, изнутри и снаружи выложенный цветным мрамором; фасад его переобременен украшениями, весь пол в мозаичных узорах. И еще - красивая огромная площадь, и Понте Гайя, и "Мир" Лоренцетти[ 
"Мир" Лоренцетти - имеется в виду женская фигура "Мир" на фресках итальянского художника Амброджо Лоренцегти (ок. 1280-1348) в сиенском Палаццо Публике.], и уйма других приятных, радующих сердце предметов; да, есть здесь все это и еще многое другое. 
Но Сиена-пустяк по сравнению с Орвието. Орвнето - городок еще поменьше, да вдобавок он угнездился на столешнице своего рода каменного стола, который торчком вылез из земли до головокружительной высоты. Добраться до города можно по серпантину, от чего, пожалуй, отказался бы самый воинственный из врагов этого недоступного городка, или по канатной дороге, и тогда у вас непременно закружится голова. Наконец вы наверху, на высоте полутора тысяч - но не метров, а лет; ибо Орвието - страшно древний, построенный из неоштукатуренных плит, весь в голых каменных кубиках. Единственное украшение позволили себе орвиетяне - собор. Меня, правда, ни в коей мере не волнует все это декоративное сплетение кружев и вышивание, которыми старые итальянцы украсили готику; но внутри собора одну из часовен, всю от пола до потолка, расписал Лука Синьорелли[Лука Синьорелли (ум. 1523) - известный итальянский художник; особое внимание уделял изучению форм и движений человеческих фигур. Одна из его лучших работ величественный фресковый цикл на тему "Конец мира" в капелле Бризио в соборе г. Орвието.], странный и великий художник, одержимый видениями человеческих тел. Ему мало было "Страшного суда" с целыми слитками превосходно вылепленной мускулатуры: он еще окаймил всю часовню медальонами, из которых каждый - как иллюстрация к Дантову "Аду", и все связал между собою арабесками, состоящими из гирлянд человеческих тел в самых удивительных положениях и ракурсах. Казалось, художник никак не может насытиться видом человеческого тела в движении; опьяненный и все же поразительно точный, размашисто-страстный и в то же время сдерживающий себя строгостью, художник, ради которого стоит свернуть с торных итальянских дорог и подняться на скалу Орвието. В виде прибавки вы еще получите две большие часовни, буквально устланные фресками добротного quatrocento[пятнадцатого века (итал.).]. 
Если бы мои знакомые видели, какую радость доставил я орвиетским мальчишкам, которым раздал чешские почтовые марки, - они, конечно, стали бы писать мне гораздо чаще. Мальчишки тотчас обступили меня, выпрашивая francoboli esteri[заграничные марки (итал.).]. Я отдал им, что у меня нашлось, и тут они вздохнули в восторженной радости: "Чекословаккиа!" Когда я в свое время коллекционировал марки, я бы с таким же счастливым вздохом принял марки Афганистана или Боливии. Наша родина для орвиетских ребят нечто весьма экзотическое. Но раз уж зашла речь о дальних странах, то именно в Орвието за все свое путешествие я встретил первую женщину красоты поистине волшебной. Это была юная японка. Никогда я не думал, что японки могут быть так прекрасны. 
Она смотрела на Синьорелли, а я смотрел на Синьорелли и на нее. Потом она ушла, а Синьорелли остался. Это - ошеломляющий художник; но я никогда не поверил бы, что японки могут быть столь совершенны в женском очаровании. 

Р И М 

Богу известно - я бы предпочел писать о Рокка ди Папа, чем о Риме. Рокка ди Папа - это крошечное скалистое гнездо высоко в албанских горах; по улицам его стекает навозная жижа, в которой валяются черные козы и еще более черные детишки, невероятное множество детей. Улицы там - просто лестницы, а дома - нечто вроде черных каменных ячеек, которые, как это ни странно, издали - например, из окон Ватикана, - кажутся белыми сахарными кубиками, Такова Рокка ди Папа. Но Рокка ди Папа не занимает общественное мнение, Рокка ди Папа -вовсе не проблема культуры, а посему вернемся к Риму. 
Махар нашел в Риме античность[Махар нашел в Риме античность. - Иозеф Махар (1864-1942)-известный чешский поэт, в начале творчества выступивший за национальное освобождение страны. После образования в 1918 году самостоятельной Чехословакии Махар переходит на реакционные политические позиции. Тема античности, Которую Махар противопоставлял современности как некий идеал гармонии, занимает большое место в творчестве поэта, особенно в ранний период.]. Странно. Что до меня, то я нашел тут главным образом барокко. Колизей- произведение барокко. Весь императорский Рим - явно барочный. Потом наступила эра христианства и разом положила конец императорскому барокко. Вследствие этого искусство в Риме уснуло и проснулось лишь при первой возможности, когда слегка ослабли тугие путы, которыми его стянуло христианство, когда снова можно стало вскипеть в новом приливе барокко, на сей раз под эгидой папства. Папский Рим просто-напросто продолжение Рима императорского, по крайней мере в области архитектуры; сейчас я, может быть, напишу величайшие глупости, но уж оставьте их мне. Так вот, я сказал бы примерно так: в Италии существуют две тенденции развития: римская - барочная, светская, католическая, стремящаяся к гигантским размерам, роскоши, динамике, показной внешней форме; и другая - более примитивная, более строгая, более народная, если можно выразиться образно - этрусская, выпущенная из плена христианством; она создавала мозаики, забивалась в катакомбы, опростила скульптуру и архитектуру, говорила языком детским и интимным. Но время от времени всегда прорывалась тенденция барокко; она захватила в Италии готику и превратила ее в пышный, узорчатый стиль. Раннее Возрождение - это снова строгая, чистая по формам реакция против барочной тенденции, выигравшая бой в области итальянской готики. Но Высокое Возрождение - это уже, собственно говоря, новая победа идеи барокко. Итак, Рим непрестанно стремится к барокко, барокко-вот его родная речь; следовательно, у Рима столь же мало общего с античностью, как и у Микулашского проспекта[Микулашский проспект. - Очевидно, Чапек имеет в виду улицу в Праге, на которой находится известный собор св. Микулаша, построенный в стиле барокко.]. 
Этот псевдоисторический обзор я делаю для того, чтобы мне не было стыдно, когда я скажу, что, в общем, Рим мне не нравится. Ни Форум Романум, ни ужасающая кирпичная развалина Палатина, ни чтолибо другое не вызвало во мне священного трепета. 
Эти маниакальные размеры терм, дворцов и цирков, эта поразительная страсть строить все колоссальнее и колоссальнее, все экстенсивнее - это подлинно барочная одержимость, которая позднее заставила Павла V испортить собор св. Петра[...заставила Павла V испортить собор св. Петра. - При Павле V (Камилло Боргезе) папе римском (1605-1621), завершалась постройка и оформление одного из величайших архитектурных памятников-собора св. Петра в Риме. Большую часть работы над этим собором провел гениальный итальянский скульптор, живописец и поэт Микеланджело Буонаротти (1475-1564). В частях храма, созданных после смерти Микелачджело, преобладает парадный, помпезный стиль.]. Католичество через века подает руку языческому Риму цезарей; христианство же - всего лишь эпизод, разделаться с которым поскорее помог Рим. 
Самое приятное в Риме - это некоторые маленькие божьи храмы: например, Санта-Прасседе, Санта Мария ин Космедин, Санта-Саба или даже церковь св. Климента, где похоронен наш национальный патрон Кирилл[...национальный патрон Кирилл. - Имеется в виду выдающийся просветитель Константин (827-869), в монашестве Кирилл, умерший в Риме. Вместе со своим братом Мефодием заложил на территории нынешней Чехии основы церкви, независимой от немецкого духовенства. Кирилл и Мефодий впоследствии были причислены к лику святых.]. "Tumba di San Cirillo"[Могила свитого Кирилла (итал.).], - сказал причетник, указывая в подвале церкви на потрескавшийся мраморный маленький саркофаг, придавленный несколькими оббитыми камнями. Для святого - пожалуй, слишком скромная гробница, особенно если вспомнить о пышных усыпальницах пап в соборе св. Петра. 
К достопримечательностям Рима я отнес бы еще кошек на форуме Траяна. Это-небольшой газон, расположенный ниже улицы и огороженный решетками; посреди возвышается столп Траяна, один из нелепейших памятников в мире, а вокруг лежат поверженные колонны. В тот раз я насчитал на этих колоннах не менее шестидесяти кошек всех мастей. Это был восхитительный вид. Я отправился туда еще раз, лунной ночью; кошки сидели спинами друг к другу и вопили: вероятно, выполняли какой-то религиозный обряд. И я оперся на ограду, сложил руки и стал вспоминать свою родину. 
Вот и у кошек есть свой бог, во имя которого они поют при луне: отчего же нет его у тебя? Ах, не нашел ты его ни в палящем зное южного Гелия, ни в холодной пышности католичества; быть может, он шептал тебе что-то среди чистоты храма Альберти или в сладостном мерцании равеннских церквушек, но ты плохо его понял. Ибо, помимо всего прочего, говорил он не по-чешски. 

НЕАПОЛИТАНЦЫ 

Я не стану писать вам о Везувии или Голубой пещере. Тем более не стану писать о море: порядочный человек не распространяется о красоте своей, пусть и мимолетной, любви. Но, кроме прекрасной природы, главная достопримечательность здесь - коренные неаполитанцы. 
У неаполитанцев традиции - постарше римского форума. Говорят, еще Гете писал о стадах коз, которые по утрам бегают по улицам Неаполя, чтобы их доили на месте. В половине седьмого утра под моим окном раздается устрашающий рев; высовываюсь из окна - на улице стоит стадо жующих коз (с лицами английских леди), и какой-то молодец доит их, издавая поощрительные вопли. Завидев меня, он выпустил вымя и, протянув ко мне руку, закричал что-то. 
Выползаешь из дому - и тут, прямо на парадной улице Виз Партенопе, лежит поперек тротуара этакий верзила, закинув руки под голову, черный, как копченая колбаса, и греет на солнце свой загорелый живот. Думаешь: ну, не умер, так спит; но стоит подойти к нему на расстояние окрика, как он вынимает руку из-под головы и говорит: "Signore, un soldo"[Синьор, один сольдо (итал.).]. Мальчишка на глазах у всех орошает тумбу и, не прерывая этого занятия, окликает тебя: "Signore, un soldo!"--видимо, требуя платы за таковое истинно неаполитанское зрелище. Если бы можно было зарабатывать криком, каждый неаполитанец превратился бы в Астора. Продавать газеты с диким воинственным рыком, вспрыгивать с ними на ходу в трамваи и поезда или от божьего утра сидеть на тротуаре над парой носков, четырьмя шнурками для ботинок, тремя лимонами и ниточкой бус и до вечера горланить, включаясь в оглушительный уличный концерт,в этом, видимо, и состоит основное призвание здешнего люда. Идешь пешком где-нибудь в районе Пуццуоли; какой-нибудь vetturino[извозчик (итал.).] решает вдруг, что ты обязательно должен сесть в его пролетку; в таком случае откажись от сопротивления. Полчаса он будет следовать рядом с тобой и кричать, кричать... Сначала поитальянски, ты не понимаешь; потом по-английски, ты делаешь вид, будто не понимаешь; потом по французски, по-немецки, наконец, заголосит: "Да, да, харашо гаспада, отто лире, ахт, майгер, мосье, вера ту, ту компри, отто лире, сер, эйт, эйт, эйт!" Наконец ты складываешь оружие перед подобным языковым феноменом и за несколько шагов до цели твоего путешествия влезаешь в его рыдван. Тогда он издает победный клич, его клячонка вздрагивает, vetturino всем телом повисает на вожжах, непрерывно вопя, каким-то непостижимым чудом делает резкий вольт прямо через канаву, изможденная лошадь сбавляет прыть, но через три шага снова подхватывает, ты летишь куда-то вниз, потом вверх, направо, налево, препоручаешь душу свою богу, и - ессо! - vetturino оглядывается торжествующе, словно победитель олимпийских заездов: приехали. - Пятнадцать лир, синьор, - спокойно говорит он. 
Ладно, даешь ему восемь. 
- А чаевые? - не отстает удалой возница. 
Ну, добавишь лиру: все-таки твоя жизнь этого стоит, 
- А еще чаевые для коня... 
Ты идешь взглянуть на Сольфатаро (не ходите туда, весь феномен выглядит как обыкновенное гашение извести у нас дома). Входная плата... шесть лир, гм. У входа без единого слова тебя берет под руку благородного вида господин; он держит какуюто плетенную из соломы косу и красиво насвистывает. 
К сожалению, ты слишком поздно соображаешь, что господин благородного вида - проводник, который у какой-то дыры зажигает на десять секунд соломенную плетенку, просто чтобы пустить дым. Потом сн ведет тебя за какое-то строение; ты с благодарностью воображаешь, что там--уборная. А там всего лишь босой дед, он разрывает лопатой песок и предлагает тебе обжечь в этом песке руку; вдобавок он обязательно постарается сунуть тебе в карман три горячих камушка - на память - и подставляет открытую ладонь. Господин благородного вида, скрипя красивыми туфлями, выводит тебя наружу. 
- Десять лир, сударь. 
Ты недоумеваешь. 
- Пять лир - моя такса, - объясняет господин,четыре лиры за факел и лира на вино. 
Сидишь вечером в приличном маленьком отеле; внизу море, вверху курится Везувий, в общем, все чудесно. К тому же на улице раздается звон гитары, и приятный голос запевает известную неаполитанскую песенку "Чесалась я". Вскоре к тебе подходит добрый молодец, подставляя шляпу: в ней на платочке лежат только пятилировые монеты. Тебе немного стыдно оттого, что ты бросил ему одну вдовью лиру; но любезный тенор ловко встряхивает шляпу, лира исчезает под платочком, и сверху остаются опять только пятилировые монеты. 
Послушайте: я человек не расточительный и не плачу, за что не обязан; но прошу вас, когда я вернусь домой, не подавайте мне никто руки, чтобы я ненароком не сунул вам на чай. Или лучше, бога ради, скажите: есть ли на свете еще хоть что-нибудь даровое? 
Да будет сказано по совести: красоты Неаполя- до некоторой степени надувательство. Неаполь некрасив, если только не смотреть на него издали. А издали он лежит, золотясь на солнце, а море такое синее, какое только можно себе вообразить; здесь, на переднем плане. - прекрасная пиния, а то, голубоватое, вдали, - Капри; Везувий выдохнул кусочек белой ваты, Сорренто светится далеко и чисто - боже, какая красота! Потом спускаются сумерки, густеет синь, выскакивают огоньки, вот уже целый полукруг искорок, а по морю плывет пароход, сияя зелеными, синими, золотыми огнями - боже, какая красота! Но войди в город, путник, поброди по улицам, оглядывая все чешскими глазами, потешься, как можешь, живописностью здешней жизни вскоре тебе станет от нее немного не по себе. Быть может, эти улицы живописны; но они же, во всяком случае, весьма безобразны. Ты бродишь под гирляндами грязного белья, прокладывая себе дорогу среди разного сброда: ослов, бродяг, коз, детей, автомобилей, корзин с овощами и прочим подозрительным свинством, среди мастерских, занявших пол-улицы, отбросов, моряков, рыб, пролеток, газетчиков, напомаженных девок, чумазых мальчишек, валяющихся на земле; все это толкается, орет, немилосердно сквернословит, выкрикивает, предлагает, голосит, щелкает кнутами и обманывает. Кажется, подлинная стихия неаполитанца- что-нибудь продавать; берется стул, старая упряжь, три свечки и вонючая камбала; и потом над этим день-деньской распевают какие-то заклинания, и называется это "торговля смешанным товаром". 
Вон убогий слепец продает семь тросточек; сжалишься над ним, купишь одну; убогий слепец требует за нее двадцать лир, ты даешь ему пять и уходишь: знай же, ты здорово попал впросак. А вон идет молодец, несет стул на плече, а чтобы не было скучно, подыгрывает себе на скрипке марш. Мне не повезло: я приехал в Неаполь через полчаса после прибытия короля Италии. Видимо, была устроена пышная встреча, улицы все еще забиты пролетками, автомобилями, двуколками, ослами, самыми удивительными рыдванами; чтобы убить время, кучера хлещут своих коняг, оглушительно щелкая кнутами, шоферы гудят что есть силы, всё обезумело галдит, где-то в порту гулко раскатываются артиллерийские залпы, - я отроду не слыхал такого гвалта. И, милые мои, итальянские парадные мундиры - то-то потеха! Никогда бы не поверил, что мужчина согласится навешать на себя такие балдахины, перья, шнуры, кисти и ленты, лампасы, султаны, постромки и лямки, вышивки, цацки, позументы и гирлянды, какие были па крупных и мелких сановниках этой живописной страны. Да, чтобы не забыть: потом я видел, как король проезжал по улицам; восторженный народ... попросту аплодировал ему, как в театре. 
Но вернемся к моим маниям. Неаполь - город, абсолютно лишенный творческого духа. Здесь всегда была плохая живопись и отвратительная архитектура: здешние люди довольствуются синим небом и щедрой природой, благословленной богом. Но в одной церкви (не помню уже, был ли это Сан-Дженнаро, или Сан-Кьяра, а может быть, и еще какой-нибудь святой) я нашел безымянные образки совершенно в народном духе; их там несколько сотен, и среди них попадаются очаровательные. Обычно на них изображена комната в чрезвычайно убедительной перспективе; на постели, как следует накрахмаленной и тщательно постланной, лежит больной, несколько женщин в юбках образца 1870 года заламывают руки и прижимают к глазам наглаженные платки; на стене изображен святой образ, и перед ним стоит на коленях мужчина в черном, стоит оцепенело, прямо и объемно, как туго набитый мешок. Вероятно, небеса не в силах были устоять перед столь примерной молитвой и ниспослали больному исцеление, за что и были возблагодарены этой скрупулезно выписанной exvoto[данью (лат.).]. Но, знаете, некоторые из этих образков отличаются серьезной простотой таможенного служащего Руссo[ ...отличаются серьезной простотой таможенного служащего Руссо... Французский живописец-самоучка Анри Руссо (1844-1910) - некоторое время служил в парижской таможне. Наивная непосредственность работ Руссо нашла много подражателей, но они подменили ее эстетской архаизацией.], а другие словно вобрали в себя беспокойность Мунка[Мунк Эдвард (1863-1944) -норвежский художник, один из родоначальников норвежского экспрессионизма.]; это - в своем роде уникальная галерея анонимной живописи. 
Все же остальное в Неаполе - это крик, грязь и живописность. 

ПАЛЕРМО 

Я предпочел бы даже не писать этого; мне стыдно, что я не могу четко сказать, что самое прекрасное в мире: путешествие по морю, Монреаль или садик в Сан-Джованни дельи Эремити. Что касается Палермо, то еще вчера я написал бы вам, что это - самый чистый город во всей Италии; сегодня же, после того как я пошатался вокруг порта Кала, я думаю, что он - самый грязный город из всех, считая Неаполь и Рокка ди Папа. Зато бесспорное преимущество сицилийцев - в том, что они почти совсем не попрошайничают, вообще они кажутся строже и достойнее, чем кудрявые неаполитанцы, там, севернее; в Сицилии, видимо, сказывается влияние испанской культуры. 

Испанское влияние - последнее по времени; первым было греческое, вторым и третьим - сарацинское и норманское; ренессанс заглянул сюда только так, мимоходом. Теперь все эти элементы культуры залейте ослепительным солнцем, добавьте африканскую почву, тучи пыли и великолепную растительность: вот вам Сицилия. 
Впрочем, нет, еще здесь есть местная культура, - ее вы можете увидеть на двуколках всех крестьян, населяющих залив Золотой Раковины. Дело в том, что эти двуколки великолепно размалеваны: сюжетами легенд, рыцарских турниров, историческими сценками, картинками войны, драматическими эпизодами современной жизни; и все это изображено с готической примитивностью, пожалуй, в манере фигур на старых картах, точно так же расписан потолок в Трибунале, если не ошибаюсь, относящийся к XV веку. Первую двуколку я вознамерился было тотчас купить: она показалась мне настоящим музейным экспонатом. Но за два дня я перевидал их несколько тысяч, и среди них попадались настоящие чудеса полихромии. Если где и живет народное искусство полной жизнью, так именно здесь. 
А теперь - Монреаль, чудо, богатейший ковчег романского искусства; это - собор, от потолка до пола выложенный золотыми мозаиками; они, правда, не достигают благородной красоты равеннских мозаик,которые, к слову, старше на несколько столетий, - но могут считаться превосходнейшей, монументальнейшей сокровищницей романского декоративного искусства, так же, как и Капелла Палатина здесь, в Палермо, вызывающая головокружение, так же, как галерея с крестовыми сводами в Монреале, где вы можете сойти с ума от примерно трехсот фигурных колонн, причем каждая капитель оригинальна и представляет собой запутанный клубок орнамента и легендарных сцен, животных, мусийных работ - и, наконец, так же, как орнаменты, и полы, и фризы, здесь и в Монреале, превосходящие все, что я до сей поры представлял о возможностях чисто геометрической орнаментики. И затем - сам Монреаль, странный город, прилепившийся на склоне горы посреди древовидных кактусов, пальм, смоковниц и не знаю каких еще удивительнейших деревьев, город, изобилующий испанскими и сарацинскими решетками, город мягкого, необычайно живописного барокко, грязного белья, осликов, детей, поросят, фронтонов в народном духе, прекрасных видов, простирающихся до самых Липарских островов, - первый город, в котором у меня в буквальном смысле слова разбегались глаза. 
И - опять нечто совсем иного характера: садик, окруженный старой полуразвалившейся галереей с крестовыми сводами в Сан-Джованни дельи Эремити. Сама церквушка - старинная мечеть с мавританскими куполами; и на крошечном клочке земли, окруженном мавританскими стрельчатыми арками, выросло и расцвело все, что сумасшедшее щедрое небо даровало Золотой Раковине, палермскому заливу. Несколько померанцевых и лимонных деревьев сгибаются под бременем зрелых плодов - и одновременно цветут; финиковая пальма, осыпавшиеся розовые кусты, другие кусты, несущие на себе литрового объема трубчагые цветы, растительность, незнакомая мне, заросли цветов с дурманящим ароматом. На невероятно синем небе вырисовываются пять алых сарацинских куполов, похожих на гигантские глобусы. Мой бог, этот уголок земли был все же, пожалуй, самым прекрасным из всего, что я видел. 
В Монреале есть чудесные мозаики о сотворении мира; сам Микеланджело в Сикстинской капелле[...Микеланджело в Сикстинской капелле... - В фреске Микеланджело Буонаротти "Страшный суд" на алтарной стене Сикстинской капеллы (1534/35-1541), о которой говорит Чапек, религиозная тема трактована как своеобразная титаническая борьба гигантов, противопоставляющих свою волю слепой стихии.] не постиг с такой глубиной сотворение света, и вод, и суши, и небесных тел, а главное - он забыл или не сумел показать, как бог в день седьмый "увидел, что это- хорошо", и предался отдыху. Бог в Монреале отдыхает, погруженный в мечты, как хозяин после трудового дня, сложив руки на коленях. Впрочем, и сам творец забыл кое-что: он, правда, велел Адаму назвать именами всех зверей и тварей водяных, но не велел ему дать имя всем запахам. Вот почему язык человеческий не в силах выразить все ароматы и оттенки смрада. Смешайте запахи жасмина, гнилой рыбы, козьего сыра, прогорклого растительного масла, испарений человеческих тел, дыхания моря, эфирных масел от апельсинов, кошек - и вы получите вдесятеро слабейшее представление о том, чем пахнет портовая улица. Да не забудьте еще детские пеленки, гниющие овощи, козий помет, табак, пыль, древесный уголь и помаду. Добавьте сюда запахи прели, помоев, мокрого белья, пригоревшего масла. Но и этого будет мало. Это просто невыразимо. 
Невыразимы красоты и странности мира. 

ОТ ПАЛЕРМО ДО ТАОРМИНЫ 

Оплатите мне звонким золотом эти строки - не потому, что они отличаются какой-нибудь особенной красотой, а потому, что самому мне пришлось дорого за них заплатить. Но даже если считать по десять сантимов за каждую звездочку и по сантиму за каждый шумный вздох моря, по десять лир за красный огонек на вершине Этны и за бальзамический воздух по пол-лиры в час, - как видите, я не ставлю в счет ни бликов на море, ни пальм, ни старого замка, ни даже греческого амфитеатра, потому что ночью ему нечем привлекать взоры, - то все равно заплатить за это стоит, и да будет благословен господь за то, что он привел меня в эти края. 
Своей волшебной властью он провел меня из Палермо сначала через всю Сицилию, мимо множества голых, странных и грустных холмов, аллеями кактусов, через серные рудники-в Джирдженти, то есть небольшое местечко на холме, недалеко от которого - целая колония греческих храмов. Эти храмы были выстроены в дорическом стиле, и следовательно - очень красивы. 
В тот день как раз был праздник вознесения, и местный люд со всех окрестностей съезжался к этим, наиболее сохранившимся памятникам древнегреческой культуры; люди пили и ели и рассказывали детям, что вот это, мол, греческие храмы; другие же с важным видом измеряли складными метрами поперечники колонн и каменных плит и вообще явно гордились упомянутыми храмами. Случилось так, что на обратном нуги ко мне присоединился джирджентский юноша; он заговорил со мной на каком-то наречии, которое, вероятно, считал французским языком. Потом, уже не знаю, как это получилось, я вдруг оказался окруженным двенадцатью девушками, очень красивыми, а сзади них тянулась стайка славных парней; шествие это завершало стадо коз, покрытых белой шелковой шерстью и с кручеными рожками. Так шел я в золотой закатной пыли, попеременно говоря то по-чешски, то по-итальянски, то по-французски, похожий на предводителя какой-то вакхической процессии; встречные, ехавшие на ослах или мулах, снимали перед нами шляпы и долго еще смотрели нам вслед. До конца своих дней не пойму я смысла этого античного эпизода. 
После этого бог водил меня весьма сложными путями от берегов Африканского моря к берегам моря Ионического. Вдоль дороги - снова холмы, холмы зеленые или белые, гребенчатые, холмы серные или изрытые пещерами, как сыр, и странные города, вскарабкавшиеся на самые верхушки высоченных гор, - как Enna inexpugnabilis[Энна непобедимая (лат.).], она же Кастроджовапни, торчащая в облаках над крошечным вокзальчиком, скорчившимся у самого входа в туннель; потом над зреющими хлебами выплывает снежная вершина Этны и снова исчезает в облаках, потом пошли малярийные болота и синее море, и вот уже - Сиракузы, город на острове, кусочек древних Сиракуз. Ведь древние Сиракузы стояли на суше и имели огромные размеры; там был театр, амфитеатр и прославленные каменоломни, а ко всему этому еще христиане нарыли гигантские катакомбы. Сиракузские каменоломни называются латомии и очень красивы: это - растительный ран, окруженный скалистыми стенами; единственный вход стережет кустод, которому платят за это. Потому-то тиран Дионисий содержал в латомиях своих пленников. Сиракузские крестьяне тоже разрисовывают свои повозки, только историческим сюжетам они предпочитают картинки из жизни знати; некоторые из этих повозок очаровательны. 
Может показаться, что я мало говорю об античных памятниках. Я мог бы, конечно, написать о них больше: в путеводителе указано все - и к какому веку они относятся, и толщина колонн, и их количество. Но душа моя, видимо, слишком неисторична; лучшие мои впечатления об античности относятся скорее к явлениям природы - например, золотой закат в золотистых джирджентских храмах, или белый полуденный зной в греческом амфитеатре, по сиденьям которого бегают прелестные зеленые ящерицы; или одинокий благородный лавр у поверженной колонны, огромный черный уж во дворе Дома трагического поэта в Помпее[Дом трагического поэта в Помпее - так называют одно из зданий, погребенных при извержении Везувия в 79 году.], запах мяты и бегонии - ах, самое прекрасное, самое безграничное в мире - это не вещи, а минуты, мгновения, неуловимые секунды. 
А потом - Таормина, земной рай над шумящим морем, остров благоуханий и цветов между скалами, огоньки у моря, багровое зарево над Этной... Нет, теперь думай о родине; и пусть все здесь будет стократ прекраснее - думай о родине, о стране текучих вод и шумящих лесов, о стране скромного и интимного очарования. 
Ибо не можешь ты заблудиться, если обратишься лицом к родине. 

В РУЦЕХ БОЖЬИХ 

Всегда говорят: если вы куда-нибудь собираетесь поехать, выучите тамошний язык, чтобы лучше проникнуть в душу народа и всякое такое. Что ж, вы действительно проникнете в таком случае в душу народа, но примерно в такой же степени, как если бы вы отправились в Новый Быджов[Новый Быджов город в Чехии.], вы поймете все глупости, которые люди говорят друг другу, и будете задавать им ненужные вопросы, например - как называется вон та гора или на сколько минут опаздывает поезд. 
Я странствую по земле Италии, не обремененный подобными интересами; моих способностей и моего времени хватило только на то, чтобы выучить поитальянски числительные (да и то самые простые); однако и это знание временами доставляет мне досаду, ибо разрушает сладостное чувство: предаться воле божьей. Конечно, в международных отелях вы договоритесь обо всем по-французски; но существуют места, интереснее всех отелей мира вместе взятых, и там уже - конец космополитическому Вавилону, там ты уже не можешь ни расспрашивать, ни объясняться, ни требовать чего-либо от кого бы то ни было; здесь ты уже только надеешься, что люди накормят и напоят тебя, постелят тебе на ночь и куда-нибудь довезут - как и куда, это уж полностью в их власти, не в твоей; но ты вверяешь им себя, подобно бессловесной и беспомощной твари, неспособной самостоятельно выбирать, защищаться и браниться. И что же - они дают тебе есть и пить, заботятся о тебе, укладывают на покой; ты же принимаешь все это с тысячекратно большей благодарностью, чем если бы отдавал им властные и пространные распоряжения. 
Ты странствуешь с простотой святого Франциска[ ...с простотой святого Франциска. - Имеется в виду католический святой Франциск Ассизский, который, согласно легенде, славился простотой и непритязательностью. ]. 
А так как языка ты не знаешь, то ничего не можешь требовать от людей. Да, требовать как можно меньше - вот подлинное смирение и покорность жизни; не желать ничего, кроме еды к ложа, принимать все, что тебе дают, и верить, что все относятся к тебе хорошо,--вот скромная беззаботность, порождающая в тебе целый ряд добродетелей. Ты скромен и благодарен, нетребователен и тих, доволен и доверчив; куда девалась вся твоя надменность, кичливость, нетерпение, сложная, эгоистичная разборчивость! Ты во власти других людей, а следовательно - в руцех божьих. Ты не можешь спросить - идет ли этот поезд до Кальдаро, или только до Ксирби, или до самой Бикокки, потому что не знаешь как это сказать. И ты садишься, полагаясь на то, что "они" знают все это лучше тебя и привезут тебя в края прекрасные и нужные тебе. Ты не выбираешь ни еды, ни ложа: принимаешь, что дают, - и вот, оказывается, тебе дают лучшее из того, что имеют. Ты хочешь заплатить; они называют какую-то цифру, и ты не понял, сказали тебе "лира пятьдесят" или "пятьдесят лир"; тогда ты отдаешь им все свои деньги, чтобы они сами выбрали, что считают нужным. Они очень хорошие: выбирают себе только полторы лиры. Кроме одного извозчика в Посилипи, меня никто ни разу не обманул; но в тот единственный раз вокруг моего мошенника собрались местные жители из Баньоли и, по-видимому, набросились на него с упреками, видя, что сам я совершенно не в состоянии его обругать. 
Иногда возникают сложные ситуации: например, где-нибудь в Салерно захочешь узнать, есть ли сегодня пароход. Официант кафе не мог разобрать моего вопроса; тогда он созвал народ с улицы, народ расселся вокруг меня, заказал cafe пего[черный кофе (итал.).] и принялся обсуждать - чего я могу хотеть. Я сказал им, что хочу в Неаполь; они закивали головами, посоветовались, потом всем скопом отвели меня к поезду, где мне пришлось на память раздать им мои визитные карточки. 
Иной раз мне покровительствовали, словно маленькому мальчику, - как это сделала одна старушка в Сиене, - и разговаривали со мной, будто с ребенком, в неопределенных формах глагола, с пояснительными жестами. Мое отношение к ним очень хорошее: я никогда им не возражаю, а они мне. 
И прошу вас, поверьте мне: обладая хоть немного простотой и терпением, можно обойти весь мир. В общем и целом - за очень небольшим исключением людям можно доверять; ничто так не укрепляет оптимизм, как этот вывод. Если бы я знал итальянский язык, я лишил бы себя радости понять это; и я даже увидел бы меньше, потому что меньше блуждал бы и не попадал в такие места, о которых ни слова не говорит Бедекер. Ты садишься в трамвай, а он, оказывается, едет в противоположную сторону; и, вместо того чтобы очутиться в каком-нибудь дурацком парке с великолепным видом на**, ты оказываешься в фабричном квартале и бродишь в невыразимой грязи какой-нибудь Аренеллы, пораженный гораздо больше, чем если бы ты любовался тропической растительностью палермских садов. И блуждать, и быть немым, и быть беспомощным, предавшись в руки божьи, - это великое наслажденье и громадная польза. 

ПОДЗЕМНЫЕ ГОРОДА 

Я имею в виду два рода подземных городов: засыпанные города людей, живших когда-то на поверхности земли, и подземные некрополи мертвых. Помпея, Палатин, Остия, и - катакомбы в Риме, в Неаполе или в Сицилии. Вулканический пепел покрыл Помпею пятиметровым слоем; не знаю, что засыпало Осткю трехметровым наносом красивой коричневой глины; Палатин засыпал сам себя, собственной массой кирпичей. Авентинский холм до сих пор спит, а под ним, наверное, скрывается тоже такой подземный город. 
Почти везде, где бы вы ни копнули заступом, найдете обломки стен, арки, фундаменты из больших каменных плит. Потом это называют термами, или дворцом, или театром того или иного цезаря, и люди ходят смотреть развалины. Одни развалины чрезвычайно обширны, другие походят на наши погреба; Помпея и Остия покажут вам довольно светлую страничку из истории античного жилья - красивые дома, атриумы с бассейнами, южную прелесть солнца, воздуха и воды; в Остпи вы найдете превосходные мозаичные полы, в Помпее - несколько фресок, любопытных и очаровательных, и всюду - колонны, капители, фрагменты скульптур, прекрасные резные карнизы - все как бессвязные слова или отдельные стихотворные строки, вырванные из мраморной искристой речи античных форм. В целом же эти города, эти улицы, эти внешне неприглядные дома были столь же тесны и нечисты, как нынешние столь же полны крика, блох, мокрого белья, кошек и коз, смрада и мусора, как и любая неизвестная улочка у Тибра. А в центре этого шумного, тесного, душного муравейника располагался роскошный форум, театр, базилика, храмы, роскошные бани, триумфальные арки, дворцовые казармы и прочие императорские владения, пышные здания и монументы, такие же, какие через тысячу лет воздвигали другие императоры и папы в честь других богов или других династии. 
Мир меняется не очень сильно; кое в чем античность, конечно, обогнала нашу цивилизацию - например, в том, что строила улицы неумолимо под прямым углом, совсем, как нынешний Чикаго, или в том, что придумала стандартизацию в жилищном строительстве, как в нынешней Америке. Изобретательностью здесь не могли похвалиться. Можно даже сказать, что латинский дух был необычайно прямолинейным и деловитым, он увлекался роскошью в частной жизни - хотя и весьма ремесленной роскошью - ив еще большей мере парадностью общественных мест; это- дух весьма мало творческий, со вкусом грубым и стандартным, склонный к барочному размаху и перенасыщенности, дух скорее количественный, чем качественный, в художественном отношении мало выдающийся. И вот для этого сухого, гордого латинянина эллинские греки, то есть ремесленники повыше рангом, с помощью долота выполняли в самом искристом мраморе свои невероятные фокусы; они тесали все живописнее, свободнее, барочнее, словно материя совсем перестала им сопротивляться; но скучающий латинянин, не насытившийся ни колоссальными изваяниями цезарей, ни нежнейшими, воздушными эллинскими барельефами, начинает покупать строгие, застывшие египетские скульптуры и молиться в странных часовнях культа Митры[Культ Митры. - Митра в религиях древней Персии, древней Индии - бог света, чистоты и правды. Культ Митры в I в. до н. э. получил распространение в Римской империи.]. Посмотрите в римских музеях - какую уйму египетской пластики навезли древние римляне! 
И вот в этот римский мир вторгается христианство и какой-то поразительной силой ломает его традиции. 
Сначала христианство зарывается под землю, выдалбливая катакомбы; легенды рассказывают, что это было результатом преследования христиан - но я еще ни разу в жизни не читал о преследовании христиан, например, в сицилийских Сиракузах, а ведь там - крупнейшие катакомбы. Скорее мы имеем тут дело с какой-то гораздо более древней, доисторической подземной традицией; по крайней мере в Сицилии есть гигантские пещерные некрополи сикулийских времен, некрополи, превратившие целые горные цепи в наслоения сплошных пещер. А взглянем на катакомбы Каллисты или у Санта-Агнеса фуори: это вовсе не подземные убежища скрывающегося человека, - это сложное сооружение, создание кротовьего инстинкта; старинные же церкви запускают свои корни под землю хотя бы в виде своих склепов. Ведь еще кабильские мифы рассказывают, что праотец и праматерь человечьего племени вышли из подземелья. 
Правда, христианское искусство в истоках своих брало за основу ремесленный латинский стиль; но последний тотчас же "испортился", упростился, обрел священную неподвижность, тектоническое членение, строгую пластическую чистоту - так что переход от латинского искусства к раннехристианскому  носит на себе все признаки скорее перелома, чем эволюции. 
Казалось, на арену выступил новый элемент не только культурный, не только социальный, но даже этнический; словно снова подал голос древний народный дух, которого не сумела ассимилировать сухая латинская цивилизация. Я сказал бы, что с приходом христианства ожили какие-то подземные морлоки, о которых писал Уэллс:[...подземные морлоки, о которых писал Уэллс... - Чапек имеет в виду фантастический подземный народ морлоков, описанный известным английским писателем Гербертом Уэллсом (1866-1946) в романе "Машина времени".] народ, принесший из своего подземелья чары теней, замкнутых, молчаливых пространств, строгой интимности, застывших форм. Христианство дало им содержание и образные представления; огрубевшая античность - элементы форм, и этот примитивный, не исчерпанный еще народный дух, которому нечего было сказать в латинском мире, теперь, наконец, заговорил, начал творить, петь; из камешков он складывает святые, прелестные мозаики, представляющие собой искусство сумерек, сужает римскую базилику, превращая ее в замкнутый неф, быстро находит свой скульптурный стиль, и при первой же возможности протягивает руку северным варварам, перенимая от них романскую архитектуру. 
Простите меня - я не специалист, и потому пишу это как роман; быть может, все это - бессмыслица с профессиональной точки зрения, или вещи, давно ноем известные. Но я должен увязать одно с другим все, что видел; переворот, который принесло с собой христианство в римский мир, беспокоит и задевает меня, как, пожалуй, ни одно романтическое явление под солнцем. Незнание не составляет греха. 

АНТИЧНОСТЬ 

Есть люди, имеющие отношение к античности (а некоторые даже и связь с нею), и есть другие, которые эти отношения только еще завязывают. Во втором случае происходит примерно следующее: попав впервые на крупный склад античных древностей, например, в ватиканский, термсский или неаполитанский музей, эти люди сначала благоговейно простаивают перед каждой скульптурой и восхищенно шепчут про себя какие-нибудь классические цитаты, например: "Caesar pontem fieri iussit!"["Цезарь приказал: "Да будет мост!" (лат.)] После первого получаса они незаметно ускоряют шаг. Через час проходят по следующим залам уже бодрым маршем. А еще через пятнадцать минут жалеют, что у них нет велосипеда. 
Вторая фаза начинается, когда путешественник видит разом девять голов Сократа, выстроенных на стеллаже рядком, как банки с вареньем, семь Гомеров, тринадцать Адрианов[Адриан Публий Элий - римский император] и двадцатую Венеру Праксителя; [Пракситель - великий древнегреческий скульптор середины IV века до н. э. К лучшим его произведениям принадлежат статуи богини Афродиты (у римлян - Венеры).] тогда он начинает понимать, что нужно уметь отличать каменотесные работы от ваяния. Осмотрев же все, он приходит к заключительному убеждению, что никакой античности вообще не существует, есть только слово, обозначающее такие разнородные предметы, как, например, творения Чимабуэ[Чимабуэ (Ченни ди Пепо) (ок. 1240-ок. 1302) - итальянский живописец, представитель средневекового искусства] и Лангхаиса[Лангханс Карл Готтхард (1732-1808) - немецкий архитектор классицистического направления]. По крайней мере такое же резкое различие существует между Селинунтскимп метопами[Метопы - террактовые или каменные плиты с рельефными изображениями. ] в Палермо и каким-нибудь портретом Каракаллы[Каракалла - прозвище римского императора Марка Аврелия Антонина (186-217); в его правление в Риме были построены общественные бани, так называемые термы Каракалды]. 
Так вот, прежде, всего существенно отличается скульптура греческая от римской, причем слово "греческая" не означает ровно ничего, потому что просто невозможно обозначить одним словом архаического Аполлона и пергамское барокко. Если кто скажет, что преклоняется перед античностью, тот тем самым обнаружит, что видел только камни, а не скульптуру. 
Невозможно все это охватить одним вкусом; вы должны выбрать свое, а к остальному сохранить по крайней мере вежливое отношение. И если все это сделано из мрамора, это еще не означает, что все это - однородное. 
Когда же путешественник убедится, что нет никакой античности в общем смысле слова, он узнает взамен о существовании неисчислимого количества других, чрезвычайно интересных явлений. 1. Прежде всего существуют архаические местные искусства, и на первом месте - искусство этрусское, сильное и неуклюжее, затем-сицилийское искусство, от которого остались очень милые наивные урночки, этакие домики из глины с идиллическими барельефами, далее - подлинно дорическое искусство сицилийских колонистов: воспевать его мне, пожалуй, не надо. 2. Кроме того, существует греческий импорт, у которого столько же общего с собственно Италией, как и с Кенсингтонским музеем[Кенсингтонский музей - один из богатейших музеев Англии. (Подробнее см. "Письма из Англии", в наст, томе.)]; римляне ввозили к себе скульптуры и скульпторов. Скульптуры сохранялись в своей первоначальной красоте, большинство же скульпторов портилось. Тут вы найдете аттический стиль, и аргивянский, и родосский, и пергамскнй, и эллинский, и прочие, найдете превосходные произведения, и копии, и обломки, за которые я отдал бы целого Лаокоона с умирающим галлом и Фарнезским быком, да еще дал бы в придачу все, что имею и что сумел бы одолжить у других. 3. Потом тут широко распространились местные греко-римские работы по камню в крупном масштабе, но тогда уж за дело активно принялись римляне или еще какая-то нация, и они трудились над камнем так, что пыль столбом стояла; и выходили из-под их резца дюжины одинаковых уродливых фигур; это было оптовое производство, конвейер, ремесло, виртуозность, физическая сила, реализм и барокко, но встречались (обычно в лапидариях) маленькие фигурки, от которых веяло народной свежестью, простотой, деревней с ее садами, оливами, шалфеем и родниками. 4. Потом началось собственно римское ваяние, грубое, натуралистическое, портретное и трезвое: цезари, борцы, матроны и хищные звери, бронза, цветной мрамор, цирки, политика и будничная действительность; искусство материалистическое, импонирующее, строгое, перезрелое и иссыхающее. 5. И во всю эту смесь то тут, то там врывается какая-нибудь новая струя: например, когда возникает возможность расписать стены картинками в красках, тогда совсем другие руки, не те, что привыкли держать долото, а руки не сильные, мягкие, нежные наносят легонькие фресочки на стены Помпеи, изображения хрупких, как грезы, сооружений, трепетно-тонкие пейзажи и фигурки, легкие, как мотыльки; или наоборот, вдруг, не знаю какой фракиец или варвар создаст исполинскую грубость Каракалловых мозаик, вылепив страшные горы мускулов и чубатые, похожие на репу головы heavy-weights[борцов (англ.).] римского цирка - произведения тупые и громоздкие, л все же своим тяжелым языком форм указывающие путь будущим христианским мозаикам. Но даже сами римские саркофаги, это слоновьи кади, перегруженные густыми гроздьями тяжеловесных и глубоких барельефов, свидетельствуют о том, как мало эллинского сока проникло сквозь римскую скорлупу. Взгляните на барельефы арок Севера или Константина: это просто какой-то атавизм тяжеловесности, тут уж совсем исчезает импортированный нанос эллинской культуры. Еще несколько шагов, и мы в Латеранском музее; искусство полуварварскоe переходит в христианский примитивизм. 
Так, вместо античности, путешественник найдет следы всевозможных наций, вместо универсальной красоты - стихийные и подсознательные племенные влияния. Скажу вам, даже ради этого вывода стоило сюда ехать; конечно стоило, ибо в нем - свидетельство величайшей силы этнической. Народ, что бы он ни свершал, все равно рано или поздно, невольно и инстинктивно возвращается сам к себе и перерождается в себе самом. 
И тогда мы видим: удивительно и могуче искусство. 

ИЗ РИМА 

Честное слово, я не пропустил ни одного прославленного памятника или арки, не миновал ни одного музея, или термы, или мавзолея, но расскажу вам о более скромных местах; такова уж моя мания, когда я странствую; и если бы мне захотелось сидеть, ни на что не глядя, то мне лучше сиделось бы у св. Лаврентия- это такой маленький фонтанчик, - чем в тени Колизея, где встрепанный гид объясняет непромокаемым англичанкам, откуда на арену вытекала вода и через какие входы впускали исторических львов. 

Я уже писал как-то о Сан-Прасседе и Сан-Пуденциане: теперь я еще раз вспоминаю вас, золотые мозаики, ибо нашел еще более прекрасные и святые у праведников Космы и Дамиана, куда никто не ходит, и где не было ничего, только на органе играли чьи-то невидимые руки; двенадцать овечек, и среди них тринадцатая - это Христос; овечка на книге за семью печатями - он же; и еще раз он, во всей славе небесной: ибо в те времена, по-видимому, еще не знали изображения креста с мертвым и страшным Христом. 

А праведники - худые, с нежными руками и невероятно огромными, серьезными глазами; святые Петр и Павел ведут их к Христу, а он встречает их таким же глубоким и грустным взглядом. Не знаю, что сказать вам о св. Марии ни Трастевере, потому что, попав в Трастевере, я все свое внимание обратил на местный люд. Трастевере - нечто вроде римской Малой Страны[Малая Страна - район г, Праге, который был населен главным образом мелкой буржуазией], мир маленьких людей, маленьких площадей и маленьких детишек; люди степенно сидят у ворот, об их колени почесываются романские овечки со сладкими глазами. Санта-Агнесса фуори слишком далеко отсюда: там - катакомбы, мозаики и античные колонны, но прекраснее всего-сам внутренний простор ее, стены с колоннами, пилястрами и окнами под самым потолком; я нахожу такое расположение красивым и мудрым. 
Кроме того, там есть ротонда Санта-Констанна с чудесными мозаиками на белом фоне, изображающими ангелочков, которые собирают, свозят и давят голубой виноград. Выполнены эти мозаики еще совсем в римской традиции, но в то же время сделаны он и так же по-детски, с той же наивной строгостью, как и первые христианские скульптуры, у которых почти одни только глаза говорят о новой вере, человеческой. 
Но если ваша душа полна грусти и задумчивости, если день полон золотого сияния, если вам уже все стало безразлично и вы просто хотите отдаться мгновению или судьбе - идите в Сан-Лоренцо фуори. Не потому, что там есть красивый и даже двойной храм, слепленный из прелестнейших греческих карнизов и 19 колонн, а потому, что есть там монастырский амбит, крошечный романский амбит с садиком и фонтанчиком. Престарелый халтурщик тщательно выписывает там акварелью убогий рисуночек, какой-то монашек ковыряет пальцем в грядках, разговаривая сам с собой, как журчащий фонтанчик, и это - всё. Стены обложены плитами из катакомб: фрагмент барельефа, детское изображение рыбы или барашка, а главное - масса надгробных надписей. 

URSUS VIXIT AN XXXXI 

Какой-то Урсус прожил сорок один год; а ты - ты прожил пока только тридцать три, 
IRENE IN PACE. LAVRIT1O CONG BENE MERENTI UXOR [Почившему в мире заслуженному Лаврнцию - жена (лат.).] 
Это велела высечь на камне супруга заслуженного Лавриция. "Bene merens", - вот и вся похвала: он был добрый и заслуженный, можно ли требовать от человека большего? И ты будь bene merens. 
CHERENNIUS VETERANUS[Хeрениус, старый солдат (лат.).] 
Этот, вероятно, жил очень долго и умер одиноким, ибо никто не посвятил ему никаких изречений. На других плитах высечено просто "дети и вольноотпущенники". Вот он, конец античного великолепия: место цезарей и богов занимают эти "bene merentes", эти пекари, лавочники, мясники, завещая вечности свои имена, неуклюже врезанные в каменные плиты. Лавриций не был ни цезарем, ни героем, ни консулом: он был просто "bene merens". И только христианская простота сохранила его заслуженное и скромное имя на веки вечные. И знаете ли, скорее именно в этом усматриваю я весь смысл христианства, а не в языческом величии собора св. Петра. И потому так хорошо на душе, когда ты бродишь в красных амбнтак монастыря у Сан-Лоренцо. 

СЛАДОСТНАЯ УМБРИЯ 

Я приехал сюда не ради святого Франциска - ради святого Джотто; и вот очутился я в краю, что пригожее всех, в городках самых чистых и милых. О Вифлеем, зовешься ли ты Спелло или Треви - а может быть, Сполето или Нарнн? Благословенные холмы, говорю я, на каждом из вас было бы и богу приятно родиться. И это я еще назвал не все города, и не знаю даже, как зовутся деревни и хутора и крепостцы на вершинах пологих гор. Умбрийский бог сотворил равнину, чтобы росли на ней виноградные лозы и тополя, и холмы, чтобы их покрыли кудрявые рощи, кипарисы и уединенные человеческие гнезда, и горы, - чтобы там поднялись города с этрусскими стенами, готическими домами и великолепным римско-романским замком. У бога умбрийского нашлась восхитительная синяя краска для небосвода, и еще более чудесный цвет, которым он расписал дали и горы. Вот почему Умбрия такая чарующе синяя, самая синяя и голубая из всех краев. 
Ассизы, тишина, синь небесная! Несомненно, великий, святой праздник увидеть, как восславил Джотто святого Франциска, которого он, видимо, очень любил, ибо написал о нем мудрые, милые сердцу, бесконечно умиротворенные картины. Ах, зачем, помимо них, околдовал меня дикий, грандиозный Чимабуэ; и, раз уж околдовал он меня, - зачем остался так таинственно, неразрешимо окутан плащом разрушения, которым покрыты его удивительные фрески! Трудно мне было в Сан-Франческо вести борьбу между светлым Джотто и Чимабуэ Удивительным; но едва я выбрался из церковной сени, как тотчас потерялся: был поглощен светом; подавлен синью; ослеплен, оглушен тишиной; заворожен видами. Представьте себе Вифлеем в полуденном зное: каменные кубики неоштукатуренных домов, готические стрельчатые окна, арки, аркады от дома к дому, а между ними проглядывает синяя глубь земли и неба. В глубокой тени коридоров сидят женщины с шитьем, работают "bene mercntes"; это - как картины Джотто. И все вместе взятое - четырнадцатый век; и чисто, словно землю вымели широкими подолами и пальмовыми листьями. Справа и слева вместо улиц - лестницы, и над каждой из них - арки и своды, и отовсюду вы можете заглянуть прямо в окна господа бога, или вниз, на прелестную умбрийскую равнину, густо усеянную деревцами, аллеями, белыми кубиками домов, подернутую синью. Так скорей, скорей прочь отсюда! - чтобы остались эти видения летучим сном, длящимся мгновение. 
Но куда бежал ты? Ведь и Перуджа - сон, греза, Вифлеем на голубой земле, под голубым небом; Вифлеем несколько больших размеров, городок дворцов и домов, похожих на крепости, этрусских ворот и восхитительных панорам. Боже, как садится здесь солнце за синие волны гор! И как слепит оно путника, направляющегося к очаровательному ораторию Дуччо [Дуччо Агостино ди (1418-1481) -итальянский скульптор, сделал большой барельеф для церкви cв. Бернардино в Перудже.] 
Тебе не нравились Перуджино[Перуджино Пьетро (ок. 1446-1523) - крупный итальянский живописец, произведения которого отличаются яснрстью, спокойствием и тонким поэтическим чувством, в свои картины част вводил пейзаж с холмистыми далями Умбрии.] и Пинтуриккьо: их красота казалась тебе слишком сладкой и мечтательной, теперь ты видишь - ведь это подлинная сладость их мирного, негероического края, их ласковых холмов, края, самого зеленого н самого голубого во всей Италии, этих пологих, мягких земляных волн. Перуджино и Пинтуриккьо были умбрийцы, а ты - другого рода, и земля твоя тяжелее - вспомни только свой край. 
Господи, мир прекрасен тысячами образов, но умбрийской земле дарована особая милость. Что ж, да пребудет она с нею, а теперь - дальше, дальше! 
Но я должен еще остановиться в Ареццо, чтобы порадоваться фрескам нежного и строгого Пьеро делла Франческа[Пьеро делла Франческа (ок. 1416-1492) - выдающийся итальянский живописец эпохи раннего Возрождения. Его .живописи свойственно, эпическое спокойствие, чистота и прозрачность светлых красок. Фрески в церкви Сан-Франческо в Ареццо на тему легенды о "животворящем кресте" принадлежат к лучшим произведениям художника.]. Говорю вам - это дух светский, но исполненный благородной сдержанности: даже его сражающиеся оруженосцы рубятся с тихим выражением строгой задумчивости. Но его царица Савская с придворными дамами, его дева Мария с ангелом - это нежные, целомудренные кастелянши с высокими, бледными лбами, изящными, грациозными движениями и поразительным благородством. И какая-то томительная нега окутывает эти строгие, несколько суховатые, особенно дорогие мне творения. 
Чтобы вознаградить меня за то, что я отважился посетить его в грозный зной предгрозового солнца, Ареццо показал мне еще несколько церквей, почти не задетых страшной волной католического барокко; показал он мне и свою античную достопримечательность в маленьком музее: весьма безнравственные сценки, выгравированные внутри светлых сосудов. Какое назначение имели эти сосуды - не знаю. Но и сегодня еще хороши эти девушки с глазами ящериц. 

ТОСКАНА 

Лей, дождь, небесная влага, освежи мое северное сердце, чудесная прохлада. Ибо так хорошо отдыхать мне. 
Где бы ни странствовал я по итальянской земле, всюду с особой тщательностью разыскивал я этрусские памятники; ибо этрусский народ как-то беспокоит меня. Это были коренастые люди с толстыми шеями и воловьими взглядами; они делали черные вазы несколько тяжелой формы и странные надгробия: усопшие изображены на них в какой-то улиточьей позе. Наверное, этруски были очень спокойны и добры; а меня интригует, почему на христианские надгробия позднее возвращается этот низкорослый, толстошеий тип с квадратной головой и крепкими, короткими руками и ногами. В те времена Тоскана была, наверное, печальной и строгой страной, такой же примерно, как нынешняя Сицилия. Зато теперь -скорее сюда, все слова, обозначающие нечто милое, приятное, благодарное, прелестное, очаровательное, восхитительное, прекрасное и чарующее! Буркхардт[Буркхардт Якоб (1818-1897)- швейцарский историк, автор известных трудов по истории культуры и искусства Италии.] говорит, что Тоскана создала Ранний Ренессанс. Я же думаю - Ранний Ренессанс создал Тоскану: на заднем плане синие и золотые горы, перед ними - холмы, сотворенные для того лишь, чтобы на каждом вознесся замок, крепость или бастион, а склоны их поросли кипарисами, рощицами пиний, рощицами дубков, рощицами акаций, гирляндами виноградников, сочными голубоватыми зарослями, между которыми пробиваются синие и зеленые, бурные и ласковые речки: все точно так, как писал Фра Лнджелико, Фра Липни и Гирландайо[Фра Липпи и Гирландайо. - Фра Филиппе Липгш (ок. 1406-1469) и Доменико Гирландайо Бигорди (1449-1494) выдающиеся итальянские художники раннего Возрождения, представители реалистического направления в флорентийской школе живописи.], и Боттичелли, и Пьеро ди Козимо[Пьеро ди Козина (1462-1521)-итальянский живописец эпохи Возрождения, мастер флорентийской школы.], и прочие; и поверьте мне, это они придали Тосканской земле сладостную полноту, нежную и живописную, они превратили ее в книгу картинок, чтобы мы могли листать ее с радостью, с улыбкой, с ясным взором... пока нас не поразит нечто совсем иное: Донателло, Мазаччо, загадочная и угрюмая, строгая и глубокая человечность. И тут уж речь ведет не Тосканский край - тут уж говорит человек. 
И все же эта прелестная флорентийская Тоскана долго и упорно боролась со всеми соседями: с Ареццо, Сиеной и Пизой, каковое обстоятельство и привело меня счастливым образом в Пизу. Пиза - в общем, довольно приятный город; много веков тому назад она была портом, вследствие чего до сих пор смердит. 
Я еще в Палермо размышлял о характере и сложности портового запаха. Кажется, тогда я забыл перечислить такие важные элементы его, как моча, рыбьи внутренности, все то, что валяется вокруг домишек, и разные тайны южной кухни, которые я не отваживаюсь анализировать ближе. В остальном Пиза славится своей падающей башней; впрочем, здесь есть еще одна такая же, у Сан-Никколо. Величайшая слава и особенность Пизы - ее красивые здания с колоннами, этакая счастливая склонность к легким аркадам, покрывающим все стены своим приветливым ритмом. Но и внутри зданий пизанцы никак не могли насытиться колоннами и пилястрами, и в соборе своем они возвели пять нефов, а вверху еще - галерею с аркадами, и все это красиво расписано полосами, на радость взорам. Но самая главная достопримечательность Пизы--это ее скульптура, и я признаюсь, что совсем обалдел от Джованни Пизано[Джованни Пизано (ок. 1245-ок. 1314)-итальянский архитектор и скульптор, автор ряда статуй, украсивших соборы в Пизе и других городах. Его искусство, в котором сочетаются традиции готики и реалистические тенденции ренессанса, насыщено страстным чувством и глубоким психологизмом.]. 
Вы, историки, можете предпочитать Никколо Пизано[ Никколо Пизано (ок. 1220-1278/1287)-крупный итальянский скульптор, отец Джованни Пизано. Опираясь на античную традицию, он создал монументальные реалистические произведения, религиозные по тематике, но проникнутые чисто светским духом.], который воскресил античных муз; я лично глаз не мог оторвать от страстного, сурового Джованни, напоминающего мне Донателло, от Джованни, все внимание которого приковано к человеческой природе, включая сюда ее боль и уродство. Если же я захочу отдохнуть от этого потрясающего зрелища, пойду к Бонанно, сяду у церковного входа и буду смотреть на его святые барельефы, исполненные христианского духа и умиротворенности, как вряд ли что другое на свете. (Чтобы вы не говорили, будто я одержим христианством, скажу вам и о другом: здесь, в Пизе, у св. Стефана, хранятся мусульманские стяги, трофеи войн против неверных собак. И есть среди них три или четыре такой изумительной красоты, что, глядя па них, я забыл половину знаменитейших картин, которые решил не забывать никогда.) Есть в Пизе еще Кампо-Санто, кладбище, сплошь расписанное старинными фресками, прелестными и поучительными. На одной из них изображено, как ангелы вынимают души из тел умерших; души - хорошо откормленные, настоящие здоровяки, и умершим приходится устрашающим образом раскрывать рты, чтобы душа могла протиснуться. Много здесь еще интересного; но Джованни Пизано произвел на меня самое неотразимое впечатление. 

ГЕНУЯ И МИЛАН 

По различным сведениям, так называемая Ривьера ди Леванте - прекрасный край, знаменитое побережье моря, о чем свидетельствуют, например, названия Рапалло, Сестри, Портофино, Нерви и так далее. 
Я не могу составить себе об этом суждения, ибо поезд мчится через эту райскую страну исключительно под землей, сплошными туннелями, до самой Генуи. В Генуе я наконец выбрался на поверхность и нашел, к своему удивлению, весьма гористую местность, что придает генуэзским улицам довольно капризный характер: вы пускаетесь вниз, под горку, в надежде выйти к морю, и вдруг натыкаетесь на "salita"[крутую улицу (итал.).], Карабкающуюся на загадочную высоту. Потому и здесь на улицах - сплошь ступени, подъемники, канатные дороги, туннели и виадуки; кроме того невероятное количество дворцов, у которых вместо дворов и садов- портики и лестницы, ведущие вверх и вниз, что и составляет достопримечательность Генуи; и, наконец, порт - порт грандиозный, кипучий, тесный, поразительный, вы не можете наглядеться на него ни с близкого расстояния, ни с головокружительной высоты Кастелаччо. Порт - как переполненный коровник, где железные и деревянные коровы стараются перемычать друг друга, пускают воду, пережевывают уголь и железо, теснятся, фыркают, переминаются, жрут и испражняются; коровы трансокеанские, черные и красные, готовые лопнуть от сытости; и большие красивые парусники, и пароходики, похожие на оводов, кружат вокруг этих исполинских животных, и пузатые баржи, смахивающие на спящих свиноматок, и комариные лодчонки, рыбацкие шлюпки, белые пакетботы, сверкающие медью трубы, мачты, рангоуты, непролазные заросли рей и такелажа, порт изобильный и примитивный, богатый и средневековый, как вся Италия. Так что простите мне, если я слишком мало расскажу вам о Генуе: я не мог оторваться от зрелища этого порта, и знаю, кроме этого, только еще то, что здешние полицейские носят долгополые кафтаны и палки вместо полицейских дубинок, что Генуя известна в истории своей скверной репутацией и что вместо неба здесь только веревки с грязным бельем; улицы же настолько узки, что разносчику с корзиной на голове приходится криком предупреждать прохожих, чтобы они посторонились. Что же до мраморных дворцов, то как бы они ни именовались - Дориа, Бальби или Камбиасо - все они сегодня заняты под банки; не стану говорить, что я по этому поводу думаю, но это я замечал повсюду. Такой же удел ожидает, несомненно, и церкви; в боковых приделах будут сидеть кассиры и прокуристы, в центральном алтаре - сам господин заместитель директора; главный директор, конечно, будет иметь свою резиденцию еще выше, одесную бога-отца всемогущего. 
Видел и еще вавилонский столп, в котором на протяжении пяти веков смешивались языки: это Миланский собор. Издали он походит на исполинскую груду сурьмы, кристаллизующейся тонкими иглами, или на гигантский мраморный артишок; каждая игла -это башенка или ростра, а стоит разгрызть ее, и окажется, что внутри она полна скульптур и на верхушке ее - тоже скульптура, но это вы увидите, только влезши на крышу; одних наружных скульптур на Миланском соборе две тысячи триста, как сообщает Бедекер, весьма умеренный в цифрах; но мне кажется, он не считал фигур, изображенных на барельефах. Это - одно из величайших чудачеств, какие я когда-либо встречал, но и вас это здание ошеломит своей экстенсивной необузданностью; правда, ценного в этих скульптурах мало, опорные арки слишком неинтересны, иглы и башенки - бессмысленны, но всего этого здесь такое множество, что в конце концов совершенно опутывает тебя своей фантастической, сумасбродной, белоснежно-призрачной невоздержанностью. 
Но есть в Милане и тенистые, почтенные, приятные на вид храмы, например св. Амброджо или св. Лоренцо, где осталось еще многое от рыжих лангобардов; некоторые из этих церквей снизу доверху расписаны сладостным Луини[Луини Бернардино (1480/1490-1532) - итальянский художник, произведениям которого свойственны спокойный характер, некоторое однообразие типов, неяркие краски; выполнил ряд фресок для зданий в Милане.], другие - в строгом красивом стиле Браманте[Браманте Донато (1444-1514)-знаменитый итальянский архитектор, выдающийся представитель Высокого Возрождения, выполнил ряд крупных архитектурных работ в Милане. Для его искусства характерна строгость и величавость.], но все это не имеет равно никакого отношения к современному Милану. Милан- самое населенное из итальянских княжеств - как будто изо всех сил стремится стать маленьким Лондоном. Поэтому здесь множество пролеток, автомобилей, проклятых велосипедов, шума, банков, газетчиков, трамваев, мраморных уборных, светящихся реклам, людей, нескончаемые потоки уличного движения, масса полицейских в черных касках, похожих на служащих похоронных бюро, магазинов, гудки, спешка и прочее; народ здесь - безбожный, он не соблюдает праздников и не придерживается других традиций, как-то: лаццаронство нищенство и живописность, не спит на тротуарах, не вывешивает на улицах свое грязное белье, не лупит своих животных, не шьет сапоги посреди улиц, не распевает баркароллы, короче, не совершает ничего живописного; и смотрите-ка, все же тут легче дышится, хотя здешний воздух отнюдь не пропитан славным прошлым. 

МОРЕ 

Адриатическое, Тирренское, Африканское, Ионическое, Лигурийское, синее, зеленое, стальное, перламутровое, золотое и черное, мертвое, дремлющее, шумящее, вспененное; не забывай ни одного из этих переменчивых ликов моря. Молчи, не пытайся словами описать игру волн; ты чуть не ревел на пляже в Римиин, такая тоска вдруг объяла тебя - тоска по всему на свете, - когда волна за волной ложилась к ногам, расстилая перед тобой свою радужную пену - потом на песке оставались слизь и грязь, а ты собирал ракушки и вспоминал все, что есть и что было. В Сорренто вода - синее любой другой воды на свете, а море в Сзлерно пронзило глаза твои страшным блеском, мечом гигантским и пламенным; вода в Генуе пахнет бочками, а в Остии море испещрено белыми полосами, а переливчатое море там, на юге, у Джирдженти, - это действительно подлинное море Галатеи[Море Галатеи. Галатея в античной мифологии - морская нимфа, олицетворение спокойного моря.]ибо сам я видел там нечто исполненное чуда, только оно было слишком далеко. Мессинский пролив весь усеян огоньками по обоим берегам, а море у Аренеллы - это скалы, похожие на золотых и черных коров, входящих в воду, а под Таорминой берег изгибается такой дивной арабеской, что можно смотреть на нее часами и все же не постигнуть ее; есть еще другие места, названия которых ты уже забыл, и в памяти осталась только немилосердная синь, зной, душераздирающий ослиный рев, зреющие апельсины и быстрое мелькание ящериц; все это смешивается у тебя в единое, почти бессознательное впечатление, сдобренное запахами помета и мяты. 
Но это еще не все: есть еще загорелые дочерня рыбаки, которые бредут по пояс в воде, вытаскивая сети; и другие, которые свертывают паруса черных шаланд и выносят корзины с рыбами; и третьи - ты видишь, как они режут горизонт светлым треугольничком косого паруса, и хочешь быть там, с ними. Потом есть пристани: от крупных портов, где шум и грохот, как на заводе, до рыбацких гаваней, где гнилая вода полощет косматые брюха парусников такова прекрасная, но дурно пахнущая Кала в Палермо - и кончая самыми крохотными, маленькими заливчиками среди утесов, где покачивается на волнах единственная лодчонка, навевая на тебя непонятную грусть. 
Да прибавь к этому рыбу на базарах: сверкающие всеми цветами радуги рыбьи тела, серебряные сардинки, стопудовые морские быки, четвертованные в Палермо, отвратительные каракатицы, морская слизь и мокрота, которую едят в Неаполе, черные угри, и рыбы белые, как женские руки, рыбы золотые, синие и алые, и красивая до невозможности водяная нечисть, которой ты восхищался в неаполитанском аквариуме: шафранные морские анемоны, пляшущие вуалехвостам, бесплотные морские огурцы, подернутые радужным дыханием, Круксовы трубочки, сотканные из тумана, внутри которых пульсирует радужный ток, морские розы, похожие на собачьи зады, раки-отшельники, страшные драчуны, морские языки, описывающие изящнейшие кривые, чудовища и цветы - существа, спутывающие все твои представления о жизни. 
Но самое прекрасное, самое удивительное из всего этого - вода, убегающая за кормой. 

ВЕРОНА 

Теперь разрешите мне сразу сказать все дурное о земле Италии: здесь слишком жарко и все слишком дорого, здесь много жуликов и блох, страшный гвалг, сплошное барокко, бандиты-извозчики, малярия, землетрясения и беды еще похуже; обо всем этом я говорю из мести. Жалкая Мантуя, колыбель Вергилия[Колыбель Вергилия. - Великий римский поэт Вергилий (70-19 до н. э.) родился и вырос близ Мантуи.]могила Мантеньи! Убогое гнездо, куда я направил свои стопы, чтобы взглянуть на фрески великого, строгого Мантеньи, моего любимца! Разве это человечно, разве это по-христиански - отказать мне в праве посещения моей заветной цели. Камера дель Споси, и только на том основании, что в тот день был какой-то (я действительно не знаю, какой) национальный и патриотический праздник? О, непреклонный кустод, устоявший перед соблазнительным шелестом моих денежных знаков! Бессердечный direttore[директор (итал.).]который лишь пожал плечами с выражением бесконечного сожаления и не склонился даже перед моими угрозами! 

Нудная, мелкобуржуазная Мантуя, где трое мальчишек таскалось со знаменем, оживляя собой самые противные из всех улиц мира! Слушай же, земля итальянская, ты, что на моем кратковременном пути осчастливила меня по меньшей мере шестью национальными праздниками, специально для того, чтобы отогнать меня от врат равеннских памятников, и от дверей умбрийской школы в Перудже, и от всех земных красот в Неаполе - слушай, что я тебе скажу: излишество вредно; а Мантуя уж и вовсе исчерпала мое терпение. Пусть же отныне ни один иностранец не ступит в Мантую ни ногой! И к вашему сведению, у них там ко всему прочему - скверные постели, отвратительная еда и неприятный народ. 
Отомстив таким образом Мантуе, я снова могу преклонить колени перед достойнейшим храмом св. Зенона в Вероне. Правда, главная гордость Вероны Паоло Веронезе[Паоло Веронезе Кальяри (1528-1588) -выдающийся итальянский художник, родился в Вероне. Им созданы жизнерадостные, сочные по колориту декоративные панно и фрески, принадлежащие к лучшим образцам монументальной живописи итальянского Возрождения.]римский амфитеатр, Мороне[Мороне Доменико (1442-1517)-итальянский художник, уроженец Вероны.]Скалигеры и копченая колбаса; но для меня Верона -это только Сан-Дзено, лангобардский братец[...лангобардский братец... - Так К. Чапек называет базилику Сан-Дзено (Святого Зенона) в Вероне, строгое здание XI-XII вв. очевидно потому, что в VI-VIII вв. на территории Вероны находилось древнегерманское племя лангобардов, а в Сицилии, на месте Монреаля, - норманны.] норманнского Монреаля, братец-простачок, он старше и беднее, на его долю не досталось ни венца из золотых мозаик или ослепительного chiostro[монастырского дворика (итал.).]ни поражающего обилия золотых и мозаичных орнаментов; есть у него только простые задумчивые линии амбитов, внутреннее пространство - достойное, великодушное - и в особенности двери: двери огромные покрытые медными барельефами, двери, врезанные в портал с каменными барельефами. Говорят, эти каменные фигурки принадлежат резцу некиих Николауса и Вилигельмуса[Николаус и Вилигельмус- мастера так называемой ломбардской школы пластики (XII в.).] на гравюры по меди немецкого происхождения. Но они великолепны или, вернее, трогательны. Вы улыбнетесь им, растроганные усилиями наивной руки рассказать, истолковать библию, преодолеть невероятные затруднения - например, куда же, ради Иисуса Христа, поместить Христа, если он должен умывать ноги двенадцати апостолам, сидящим анфас? Ничего не поделаешь, пришлось изобразить склонившегося Христа спиной к публике. 
В каждой сценке вы чувствуете эту усиленную работу мысли: как это сделать, как выразить, как все разместить и совместить. Ни у Тинторетто, ни у Тициана, ни у самого превосходного мастера вы никогда не ощутите столько душевной работы, такого усилия мысли, как в этих, действительно наивных барельефах. Но что поделать: где вложена душа, там вы и найдете душу; и двери храма св. Зенона - самая прекрасная из библий, какие я читал в своей жизни. 
И потом везде, где нашлось немного места, на цоколях и капителях колонн, между арками, в общем, где только можно, высек, вытесал романский художник разных животных: собак, медведей и оленей, зайцев и жаб, коней, и овец, и птиц. Это совсем не такие животные, как на античных барельефах: там обычно изображается каледонский вепрь, дельфин Афродиты и еще что-нибудь из мифологии, - или, позднее, совсем уж натуралистические портреты зверей. А здесь сама природа, здесь - симпатия к полевому и лесному зверю, к такому, каким он вышел из рук господа бога; отношение человека к животному тут более интимное, сердечное, и... я бы сказал - более человечное, чем во всей античности. У человека есть свои личные дела с животными, и добрые и злые; Адам, изгнанный из рая, должен пахать землю, но (и это видно как раз у Сан-Дзено) он режет поросят и коптит их мясо, совершенно так же, как давит виноград, жнет, собирает яблоки,ездит верхом и охотится на диких зверей; так почему же не могут медведь или олень славить господа на фасаде церкви св. Зенона? 

Да, здесь - иное, более свежее отношение к миру; и поверьте мне, мы никогда не поймем, отчего погибла великолепная античность, если не найдем достаточно добродетелей в простоте той эпохи, что ее победила. 

ЦЕРКВИ 

Если бы за каждую осмотренную мной церковь мне даровали совсем маленькое отпущение грехов - я мог бы до конца дней своих грешить, как грешил до сих пор, и все же попасть на небо. А были среди них грандиозные храмы, огромные, как вокзал, почтамт и ратуша, сложенные вместе - например, храм св. Петра, где человек раздавлен пространством, или Миланский собор, и собор во Флоренции, куда я забрался, хотя на дворе уже была ночь; там стоял запах ладана, и лишь пламя нескольких свечек дрожало в разлегшейся тьме; но еще более странные минуты пережил я ночью в Падуе, в большой кирпичной церкви, где на меня набросился метафизический страх и церковный сторож; в Ареццо меня даже заперли в церкви, страшно высокой и темной, но вывел меня оттуда ангел в образе каменщика; тем не менее я успел рассмотреть чудесные барельефы, хотя и не знаю, кто их автор; ангел тоже не знал, но относятся они к переходному периоду между готикой и Ранним Возрождением. (Еще как-то меня заперли в катакомбах у св. Агнессы; но так как я тогда был вместе с папским нунцием, то замок чудесным образом открылся и - конец приключению.) Далее видел я церкви большие и красивые, как в Пизе, и Монреале, и в Римини, много хороших святых церквей, некоторые - обнаженные и возвышенные, как полночь над заснеженным краем, и множество барочных, перегруженных украшениями, парчой и мрамором, так что даже становилось не по себе - как, например, церкви иезуитов в Венеции и Неаполе; видел я церкви небольшие, и еще поменьше, и совсем маленькие, знаменитые часовни - как золотая Капелла Палатина в Палермо, и Медицейская часовня во Флоренции, та самая, где стоят языческие, сверхъестественные надгробия работы Микеланджело, и благословенная часовня Джотто в Падуе, и Сикстинская капелла, которую Микеланджело расписал сценами сотворения мира; но этот страстный и трагический дух не сумел показать, как бог отдыхает в день седьмый. Затем удивительные маленькие часовни, как христианская мечеть Марторана в Палермо и Сан-Стефано Ротондо в Риме, и часовня ортодоксов в Равенне, и потом обыкновеннейшие божьи доходные домишки, белые и холодные, как чистое полотно; но и в них тебе иной раз делается легче на душе, неверующий человек! 
Служители культа - это уже совсем другая глава. 
Я слушал много проповедей, не понимая ни слова; больше всех проповедников понравился мне бородатый капуцин во Флоренции, который ораторствовал так энергично, что только гром стоял; насколько я понял, он ужасно поносил противников церкви. 
Люди тут исповедуются до глубокой ночи, а иной раз собираются каноники, садятся на хоры и бормочут какие-то responsoria[заклинания (итал.).] быстро и горячо, как дервиши или как люди, которые страшно ссорятся. Многим путешественникам церковь в Италии кажется несколько средневековой; мне она скорее показалась мусульманской. Всевозможных монашеских орденов и ряс здесь столько, что сам Альфред Фукс[Альфред Фукс современный чешский журналист, философ и переводчик. Занимался историей католидизма, имеет также труды по эстетике.]не смог во всем этом разобраться; мне больше всего понравились текоричневорясые бородатые фратеры, которые бегают в сандалиях,- только я не знаю, есть ли у них под рясами какие-нибудь штаны. 
Но настоящий хозяин церкви - это синьор кустод, или церковный сторож. Если в церкви есть хорошие картины, он закроет их полотном; если есть фрески - по крайней мере занавесит окна, чтобы, когда вы выразите горячее желание посмотреть фрески, он имел предлог раздернуть занавеси и протянуть руку за чаевыми. Некоторые сопровождают подобные действия целой лекцией, но это не очень мешает, если вы не знаете итальянский язык. Другие сторожа имеют свое собственное представление о достопримечательностях их храма; в Пизе, например, вы входите в баптистерий, чтобы взглянуть на кафедру для проповедей работы Никколо, а синьор кустод за вашей спиной вдруг начинает как-то странно вскрикивать и издавать губами трубные звуки: это он хочет продемонстрировать вам эхо. Или в Неаполе, в церкви св. Мартина, куда вы зашли, чтобы посмотреть на Риберу[Рибера Хосе (ок. 1591-1652) - выдающийся испанский художник-реалист, долго жил в Италии и возглавил неаполитанскую школу живописи.], церковный сторож влезает на колонну и бьет ключом по бронзовым завитушкам капителей, чтобы показать вам, что каждая настроена на иной звук. Есть еще церковные кошки, они больше ростом и обидчивее всех прочих: ни одну из них мне не удалось погладить. 
Подытоживая, можно сказать, что раннехристианский и романский стили самые подходящие для святынь: готика в Италии слишком уж расползлась в светлой просторности, что делает ее какой-то трезвой и ненасытившейся; эти недостатки она старается замаскировать фасадом, разукрашенным до того, что голова идет кругом. Ранний Ренессанс со своей стороны дышит чистотой, строгостью и мудрым ограничением; и хотя я уже воздал хвалу Альберти, должен еще сказать, что и в Мантуе он оставил после себя целомудренный, благородный храм. Браманте тоже был муж строгий и почтенный. 
Все же остальное - просто барок. 

БОЛЬЦАНО 

Раньше эта местность называлась "верный Тироль"[ Раньше эта местность называлась "верный Тироль"... - то есть до 1866 года; в 1866 году Больцано в результате поражения Австрии в Австро-Прусской войне перешел к Италии.]; теперь это провинция Венеции, а лет через пятьдесят окончательно станет итальянской страной. 
Прямо поразительно - до чего тут быстро пускает корни итальянский язык! Дети лепечут одну фразу по-немецки, другую - по-итальянски; мужичок в поезде спешит похвалиться тем, как здорово он уже научился произносить итальянские слова; служанки с ума сходят по кудрявым парням из итальянского гарнизона. Впрочем, новые хозяева этой страны проявляют и некоторую деликатность: они позволили здешним немцам оставить их патриотические памятники и названия улиц, и бог его знает что еще. Кроме гарнизона, сюда посылают на разбой еще и экскурсии школьников; один такой десятилетний фашист ни с того ни с сего обозвал меня "шубъяком", я не знаю, что значит это слово, но он при этом имел весьма героический и национальный вид. 
И все же это - до мозга костей - немецкая страна, и в самом хорошем смысле слова: чистая, приветливая, пригожая и заботливая. Даже горы посыпаны здесь свежим снегом и повсюду оборудованы канатными дорогами и чистенькими гостиницами. Внизу, в долине, растет легонькое винцо, на каждой горушке- какой-нибудь замок, а люди - степенные и чистые, рассудительные и доброжелательные; женщины страшно зубасты, но иной раз удивительно красивы - они какие-то молочные. И поверьте мне, после путешествия по Италии особенно радостно снова глядеть в бледно-голубые родниковые глаза. В горах промышляют главным образом прекрасными видами: повсюду натыканы бельведеры, и можно взять напрокат бинокль. Водишь взглядом по снеговым полям, с приятным головокружением меришь грозный обрыв и иногда внизу встретишь настоящих туристов, которые только что взяли какую-нибудь высокую гору; у туристов мосластые коленки и полупудовые башмаки, разговаривают они подчеркнуто громко и носят на шапке альпийский цветок; женщины-туристки обычно имеют пятнистые, некрасивые лица и слишком широкие плечи. 
Раз уж я заговорил о горах, то самое прекрасное здесь - следующее: аромат дерева, текучие воды и луга. О путник, ведь это как раз -го, чего тебе так не хватало там, внизу, - хотя ты, быть может, и не сознавал этого. Только теперь ты вспоминаешь, что за все время ты почти ни разу не ступил на деревянный пол -только по мертвым, холодным, каменным плитам ходил ты и ел на цинковых или мраморных столах, спал в медных постелях и дышал каменной пылью. Ведь вся античность - каменная и металлическая, в ней нет ничего деревянного; вся ее соль - в камне; я же родился в стране дерева и люблю его на взгляд и на ощупь, ибо это - материал почти живой, наивный и народный, готический, строгий, неантичный, домостроевский. Текучая вода - в ней опять-таки вся поэзия севера: мотив водяных и русалок в противовес мотиву сатиров. Непересыхающие реки, вечные речушки, ручейки и родники, и вы, тончайшие водяные ниточки - не равна ли ты морю, чистая, прелестная, живая вода? Ибо страшен вид высохших русел и безводных скал. "Благословенна будь, вода, святое творение", - написано в Сан-Марино на водопроводе: pia creatura - текучая водичка! 
И лугов, настоящих лугов, тоже нет там, внизу; есть у них там виноградные лозы и тамаринды, оливы и пальмы и апельсиновые деревья, но лугов, густых, зеленых, шелковой муравы моего детства, - куда там!.. Разве только жесткие, с цепкими корнями кустики, обглоданные козами. Даже воробьев там нет, нет ни дроздов, ни трясогузок, ни жаворонков, ни щеглов, ни даже сверчков; чего-то не хватает, все время тебе чего-то не хватает в этой стране. 
Но раз уж я забрался на эту сторону Тироля, надо же мне взглянуть на Госсензасс, Тускулум[Тускулум - древний город неподалеку от Рима, в окрестностях которого находилось множество вилл знатных римлян. Имеется в виду пребывание Ибсена в альпийском курортном местечке Госсензасс, где он часто проводил лето.] Ибсена. 
Рассказывают -семь лет старый Ибсен ухаживал здесь за юной немкой. Эти годы записаны на мемориальной доске в отеле, и до сих дней живет в отеле девчушка, альпийская розочка, такая хорошенькая, что стоит добираться сюда только ради того, чтобы увидеть ее. А вокруг -леса ароматных деревьев, скошенные луга и гудящие воды; и дух Ибсена неустанно кружится над голубоглазой Тильдой. Все здесь уже так похоже, так похоже на север - и все же это еще последний предел новой Италии. 

ПАРАЛИПОМЕНА 
[Паралипомена- (означает "пропущено") название греческого перевода  двух книг Ветхого завета.] 

Перечитав теперь мои итальянские письма, я преисполнился невыразимой печали и стыда; вижу, что не сказал почти ничего, да к тому же еще забыл упомянуть большинство интересных и превосходных вещей. Я, жалкий грешник, не обмолвился, скажем, о "Тайной Вечере" Леонардо["Тайная Вечеря" Леонадро - знаменитая работа одного из величайших итальянских художников Леонардо да Винчи (1452-1519)-роспись трапезной в монастыре Санта-Мариа делле Грацие в Милане.] в Милане; но рядом с ней есть амбит, а за ним - зал собрания капитула, или как он там называется, и в нем какой-то фратер расписал кресла каноников библейскими пейзажами; говорят, они безыскусны; наверное, именно поэтому они очаровательны; среди них есть настоящие японские миниатюры, чрезвычайно причудливые и нежные. Что же касается да Винчи идите, посмотрите в Амброзиане: это - дух настолько совершенный, что становится не по себе; но у художников его школы, например, в картинах некоего Салаино[Салаино Андреа (ок. 1480-1524) - итальянский художник, последователь Леонардо да Винчи. Ряд картин приписывается Салаино, но их авторство точно не установлено.], меня чуть ли не ужаснуло, - не знаю, как выразиться - нечто мягко-любовное, извращенно-сладостное в лицах персонажей. Есть выражения, которые не забудешь; у Боттичелли - это всегда озадаченное и унылое выражение человека, страдающего насморком, ибо его ангельские создания живут в райской прохладе; у персонажей Андреа дель Сарто[Андреа дель Сарто (1486-1531) - выдающийся итальянский живописец, представитель искусства Высокого Возрождения.] - мягкие, глубокие тени в глазных впадинах, отчего глаза приобретают выражение жгучее и скрытно-пытливое; у умбрийских художников - томная, кудрявая мягкость, подлинный salon de beaute[салон красоты (франц.).], в жилы посетителей которого Рафаэль[Рафаэль Санти (1483-1520)-великий итальянский художник, один из крупнейших мастеров итальянского искусства Возрождения. Родился в Умбрино и испытал воздействие культурной среды родного города, являвшегося одним из центров гумманизма. Зрелый период творчества Рафаэля связан с Римом, где он жил с 1508 года. Роспись парадных зал, так называемых станц Ватиканского дворца, и фрески на темы античной мифологии в вилле Фарнезина принадлежат к лучшим произведениям художника.] позднее влил более густой римской крови. Да, Рафаэль: вот князь среди художников, божественный счастливец, баловень муз, все, что хотите; надо вам видеть в Риме "Фарнезину" и "Станцы", чтобы поразиться, как это у него ловко выходит. Но он именно князь: вы никак не можете приблизиться к нему, и вам нравится, как он властвует во всей своей славе, однако спорить вы отправляетесь к Мнкеланджсло, который отнюдь не божествен, ибо он сверхчеловечен; настолько сверхчеловечен, что кажется угрюмым и страшным, и он никогда не благословит вас. Вас благословит Джотто, праведник среди художников, и фра Анджелико осенит вас крестным знамением; эти двое - самые набожные среди магистров, если только не говорить о более старших. И все же - одинаково прекрасны добродетели мира сего: великолепный интеллект Мантеньи прежде всего, и Синьорелли, Синьорелли! Боже, сделан так, чтобы я стал строгим и сильным, как он! И, однако, стоит мне закрыть глаза - и я вижу Мазаччо, больше никого. Говорю вам, до сих пор я не встречал еще душу более рассудительную и честную, чем у этого великого. 
Ах, не могу больше говорить обо всех этих скромных и удивительных, светлых и темных мастерах, которыми я восхищался; но есть во Флоренции Гуго пан дер Гус[Гуго ван дер Гус (ок. 1440-1482)-крупный нидерландский художник-реалист. ], очарование Севера, а в Неаполе - два страшных, пламенных Теотокопули[Теотокопули - настоящее имя художника Эль Греко подробнее см. примеч. к стр. 415.], и да не умолчим мы об их славе, славе чужих стран, в блаженном саду итальянских муз. 
Трижды будь благословенно имя Донателло! 
Горькая прелесть мальчишески стройных форм, природа, пронзенная болью, как молнией, все освещающей, беспокойная страстность души! Нет другого ваятеля, который бы так поразил нас образами духовного мира человека. Микелоццо[Микелоццо Бартоломео ди (1396-1472) итальянский архитектор и скульптор Раннего Возрождения.], Майано[Майано Бенедетто да (1442-1497) итальянский архитектор и скульптор флорентийской школы эпохи Возрождения.], Росселино[Росселлино Бернардо (1409-1464)-и Росселлино Антонио (1427-1479) - братья, итальянские скульпторы эпохи Возрождения.], Верроккьо[Верроккьо Андреа (1435-1488) - известный итальянский скульптор, живописец и ювелир, один из выдающихся мастеров эпохи Возрождения.], Мино да Фьезоле[Мино да Фьезоле (1430/1431 -1484) - итальянский скульптор эпохи Возрождения, мастер флорентинской школы.] и вы, все остальные, куда девалась тонкая и реальная прелесть, которой бы только и цвести в вашем возрасте? 
Щеголи итальянского барокко, что сделали вы со строгими, чистыми заветами Брунеллески[Брунеллёски Филиппе (1377-1446)-знаменитый архитектор и скульптор, наиболее яркий представитель зодчества Раннего Возрождения.], Альберти, Браманте? Никогда мне не станет вполне ясно, почему в Италии искусство извратилось в барок, виртуозность, эклектизм, опустилось до Карраччи[Карраччи- семья итальянских живописцев конца XVI - начала XVII века, основоположников академизма в европейской живописи, поверхностного парадного искусства, эклектически использовавшего художественное наследие Возрождения.], Гвидо Рени[Гвидо Рени (1575-1642)-итальянский живописец, один из крупнейших представителей так называемой академической живописи XVII века. Его картины отличаются мастерством рисунка и композиции, но лишены глубины.], Бернини[Бернини Лоренцо (1598-1680) - итальянский скульптор и архитектор, один из главных представителей итальянского барокко. Творчество Карраччи, Рени, Бернинн связано с общим кризисом культуры Возрождения.], барочных фокусников, штукатуров, парикмахеров и натуралистов, до мерзости церковной и светской, а в конце концов - до халтуры, бездарности и скуки. Я в самом деле не знаю, что говорят обо всем этом; я бродил по картинным галереям так же непрофессионально, как н по улицам, и находил прекрасное для себя, как если бы встречался с приключением. И когда я теперь, с отступом во времени, со значительными уже пробелами в памяти, стараюсь разобраться, что мне больше всего понравилось и что нет - мне кажется, все же вела меня какая-то сила, нечто такое, что связывает раннее христианство с Джогто, древнюю античность с пластикой, например, романской, этрусков- с христианскими примитивами, а Ранний Ренессанс - с влечениями моей грешной души. 
Это... это... нечто очень народное, доморощенное, нечто примитивно-свежее; и во-вторых - серьезная интенсивность духа, который сосредоточенно ищет вещественную, законную форму для новых представлений. Будь наивным или будь строгим: но, как порока, как змеи, как яда ядовитого, остерегайся рутины, блеска и наслажденческого распутства чересчур утонченного искусства. Будь прост - или будь одержим совершенством формы; но есть и третий путь, вероятно - самый первый из всех: быть личностью, так, чтобы каждая частичка твоего творения говорила о себе, о своем неповторимом, глубоко внутреннем содержании. И в этом - всё. Велик аллах. 
Велико искусство. 
Итальянское искусство в самых лучших своих явлениях подает- нам двойной пример: всегда начинать и много учиться. Начинать сначала, искать, экспериментировать, изобретать и обновлять, пробовать и решать, взвешивать возможности и дерзать; и, с другой стороны, наоборот: учиться, не щадя сил, учиться на других и на себе, подавлять порочную своеобразность, небрежность оригинальности, бесстыдные претензии быть самим собою - вот добродетели искусства этой чудесной поры цветения. 
На этом я заканчиваю свое странствие по Италии. 
Я отправился туда, не думая - зачем и почему. 
Поэтому я доволен тем малым, что вынес оттуда. 
Наверное, я осрамился, обнародовав многие свои утверждения; часто я не знал, как это высказать, и часто о многом забывал. Писал я все это по ночам, невзирая на усталость и блох, и никогда не упускал случая выглянуть в окно, в сторону севера. Ибо на пашей родине, люди, у нас дома - тоже все прекрасно: равнины и холмы, леса и воды, и все что угодно. И, быть может, у нас тоже когда-нибудь настанет сказочное обилие картин и скульптур и прочих дивных чудес - ибо велико искусство, аминь. 

ПИСЬМА ИЗ АНГЛИИ 
Перевод В. ЧЕШИХИНОЙ 

АНГЛИЯ 

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
"Начинать - так начинать сначала", - учил меня когда-то мэтр Шолиак[Шолиак Леон - французский: художник, с которым К. Чапек познакомился во время своего пребывания в Париже в 1911 году.], но так как я на этом острове уже десять дней, то успел позабыть начало. 
Так с чего же начать? С поджаренного свиного сала или выставки в Уэмбли? С мистера Шоу или лондонских полицейских? Да, начало у меня выходит очень запутанное, но о полицейских я должен сказать, что при поступлении на службу от них требуются внушительная внешность и высокий рост. Они, как боги, на голову выше прочих смертных и пользуются неограниченной властью. Когда на Пикадилли такой двухметровый бобби поднимает руку, всякое движение прекращается, даже Сатурн застывает на месте и Уран останавливается на своем небесном пути, пока бобби не опустит руку. Ничего до такой степени сверхчеловеческого я никогда не видал. 
Но путешественника за границей больше всего поражает то, о чем он сотни раз читал или что много раз видел на картинках. Я был потрясен, когда нашел в Милане Миланский собор, а в Риме Колизей. 
Это почти пугает вас, ибо вам кажется, что вы уже были здесь когда-то или по крайней мере видели все это во сне. Вам странно, что в Голландии в самом деле есть ветряные мельницы и каналы, а на лондонском Стрэнде в самом деле такая толпа, что голова идет кругом. Существуют два совершенно необыкновенных впечатления: когда ты наталкиваешься на нечто неожиданное и когда встречаешь что-то хорошо известное. Человек, вдруг встретив старого знакомого, всегда громко выражает свое удивление. Вот так же удивился и я, увидав парламент на Темзе, джентльменов в серых цилиндрах - на улицах, двухметровых бобби на перекрестках и всякое такое. Для меня было настоящее откровение, что Англия в самом деле Англия. 
Однако, чтобы рассказать все по порядку, я нарисовал вам, как выглядит Англия, если смотреть на нее со стороны Ламанша. Белое - это просто скалы, а сверху растет трава. Сооружение довольно основательное, так сказать на скале, но все же, когда у вас под ногами континент, вы чувствуете себя более спокойно. 
Затем я зарисовал для вас Фолкстоун, где я пристал к берегу. В лучах заходящего солнца он казался замком с зубчатыми стенами; зубцы впоследствии оказались просто дымовыми трубами. 
Сойдя на берег, я с изумлением обнаружил, что не умею говорить по-английски и не понимаю ни слова. Тогда я вскочил в первый отходящий поезд; на мое счастье он шел в Лондон. По дороге я убедился, что местность, которую я считал Англией, по существу не что иное, как огромный английский парк: всюду лужайки и газоны, красивые деревья и вековые аллеи; там и сям, очевидно с целью усилить впечатление, пасутся овцы - совсем как в Гайд-парке. 
Еще в Голландии я видел, как, обратив зады к небу, люди копаются в земле. А здесь - изредка кирпичные домики, девушка кивает из-за живой изгороди, велосипедист едет по аллее, и все; удивительно мало людей; мы, чехи, привыкли к тому, что на каждом клочке земли кто-нибудь да копошится. Наконец поезд пошел между какими-то странными на вид домиками - добрая сотня совершенно одинаковых домов. 
За ними целая улица тоже совершенно одинаковых, потом еще и еще. Это кажется лихорадочным бредом. Поезд мчится через город, на котором лежит какое-то ужасное проклятие: ибо у каждого крыльца по какой-то безысходной необходимости высятся две колонны. Далее тянется квартал, где у каждого дома голые железные балконы; следующий квартал на веки вечные приговорен к серым кирпичным стенам; дальше мрачный и неумолимый рок предначертал всем домам синие веранды; еще дальше, очевидно, за какую-то неизвестную провинность, целому кварталу присуждено иметь по пять ступенек перед каждой дверью. Честное слово, мне было бы неизмеримо легче, будь три ступеньки хоть перед одним домиком, но по какой-то причине это невозможно. А потом идет улица, вся сплошь красная. 
В конце концов я вышел из вагона и попал в объятия доброго чешского ангела-хранителя; [ ...в объятия доброго чешского ангела-хранителя...Имеется в виду чешский филолог О. Вочадло, читавший лекции по чешской литературе и славистике в Лондонском университете; сопровождал К- Чапека во время его поездок по Англии.] меня вели направо, налево, вверх, вниз, одним словом - все было ужасно. Затем меня снова сунули в поезд и высадили в Сербитоне; там меня утешали, кормили, уложили спать в перины; и было тут темно, как у нас, и тихо, как у нас, и мне снились всякие сны: пароход, Прага, еще что-то чудесное, что именно забыл. 
Слава богу, что мне не приснилось полсотни одинаковых снов подряд. Возблагодарим же небеса за то, что хоть сны по крайней мере не вырабатываются en gros[оптом (франц.).], как лондонские улицы. 

АНГЛИЙСКИЙ ПАРК 

Самое прекрасное в Англии - это, пожалуй, деревья. Хороши, конечно, и газоны и полицейские, но лучше всего - деревья, такие могучие, красивые, старые, ветвистые, почтенные, огромные деревья, растущие на приволье. Деревья в Хемптон-Корте, Ричмондпарке, Виндзоре и где хотите еще. Может быть, эти деревья оказывают большое влияние на английский консерватизм. Я думаю, что они поддерживают аристократические инстинкты, историческую преемственность, консервативность, протекционизм, гольф, палату лордов и прочие своеобразные древности. Я был бы, наверное, страстным лейбористом, если бы жил на улице Железных Балконов или Серых Стен, но, сидя под коренастым дубом в Хемптон-парке, я почувствовал в себе серьезную склонность признавать ценность старины, высокое назначение старых деревьев, гармоническую разветвленность традиций и какое-то почтение ко всему, что оказалось достаточно сильным, чтобы удержаться в веках. 
Кажется, в Англии много таких старых-престарых деревьев; почти во всем, с чем вы здесь встречаетесь в клубах, в литературе, в домашнем быту, вы чувствуете запах древесины и листвы столетних, почтенных, страшно солидных деревьев. Здесь вы не увидите ничего нарочито нового; новшеством здесь является только метрополитен, и, вероятно, потому он так безобразен. А в старых деревьях и в старых вещах гнездятся домовые - веселые, шаловливые духи; такой дух присущ и самим англичанам. Они невероятно серьезны, солидны и почтенны, но вдруг что-то в них шевельнется, они скажут что-нибудь очень смешное, искрящееся юмором, и тут же снова станут солидными, как старое кожаное кресло; они, вероятно, тоже сделаны из старого дерева. 
Не знаю почему, но эта трезвая Англия кажется мне самой сказочной и самой романтической страной из всех мною виденных. Должно быть, из-за своих старых деревьев; хотя нет: из-за газонов, вероятно, тоже. Потому что здесь ходят по траве, а не по дороге. 
Мы, в Европе, разрешаем себе ходить только по дорожкам и тропинкам, что сильно влияет на нашу психологию. Когда я в первый раз увидел в Хемптонпарке джентльмена, разгуливающего по газону, я подумал, что это какое-то сказочное существо, хотя он был в цилиндре; я ждал, что вот-вот он поедет в Кингстаун[Кингстаун - город на юго-западе от Лондона; прежде в нем короновались английские короли.] на олене, пустится в пляс или что к нему подойдет сторож и обругает его страшными словами. 
Ничего не случилось; тогда и я набрался смелости и пустился напрямик к тому самому коренастому дубу, что стоит на рисунке на краю прелестной лужайки. 
И тут ничего не произошло; но в этот момент у меня было такое чувство безграничной свободы, как никогда. Очень странно: человек, очевидно, не считается здесь вредным животным. Здесь не придерживаются того мрачного мнения, что под его копытами трава не растет. Он имеет здесь право ходить по траве, словно он русалка или крупный землевладелец. Я думаю, это оказывает большое влияние на его характер и мировоззрение. Это дает ему чудесную возможность ходить непроторенными путями и при этом не считать себя вредным существом, бродягой или анархистом. 
Обо всем этом я раздумывал под дубом в Хемптонпарке, но, в конце концов, даже на старых корнях становится больно сидеть. 
Посылаю вам рисунок, чтобы показать, как выглядит такой английский парк. Я хотел нарисовать еще оленя, но, признаюсь, не умею по памяти. 

ЛОНДОНСКИЕ УЛИЦЫ 

Что касается самого Лондона, то весь он пропах бензином, горелой травой и смазочным маслом, в отличие от Парижа, где к этим запахам примешивается аромат пудры, кофе и сыра. В Праге каждая улица пахнет по-своему; в этом отношении Прагу не превзойти. Самое сложное - это голоса Лондона. В центре- на Стрэнде или на Пикадилли - словно прядильня с тысячами веретен; жужжат, стрекочут, звенят, гудят и грохочут битком набитые людьми автобусы, таксомоторы, автомобили и паровые машины; а вы сидите на империале автобуса, который не может двинуться дальше и дребезжит впустую, а вы подскакиваете, как заводная кукла, и трясетесь вместе с машиной. Есть, конечно, и боковые улицы, всякие gardens, squares, roads, grovs и crescents[садики, площади, шоссе, парки и улицы (англ.).], вплоть до захудалой улицы в Нотингхилле, где пишутся эти строки: всевозможные улицы Двух Колонн, Одинаковых Решеток, Семи Ступенек перед Каждым Домом и т. д.; так вот, если они оглашаются безнадежными вариациями на "и", это продавцы молока, горестное завывание "йе-йей" означает самые обыкновенные щепки для растопки, "уо" - это воинственный клич угольщика, а страшный, исступленный матросский рев возвещает, что некий парень везет на продажу в детской колясочке пять кочанов капусты. А по ночам здесь устраивают свои концерты кошки, такие же дикие, как на крышах Палермо, вопреки всяким россказням о пуританской строгости английских нравов. 
Только люди здесь тише, чем в других местах; друг с другом они разговаривают сквозь зубы и торопятся поскорей попасть домой. Это и есть самая удивительная особенность английских улиц: здесь вы не увидите на углу почтенных дам, которые сплетничают о том, что случилось у Смитов или у Гринов, ни влюбленных, бредущих, словно лунатики, взявшись за руки, ни почтенных обывателей, сидящих на крылечках, скромно сложив руки на коленях (между прочим, я еще не видел здесь ни столяров, ни слесарей, ни мастерских, ни подмастерьев, ни учеников; здесь только магазины, одни магазины, да Вестминстер-банк и Мидленд-банк); не увидите вы и мужчин, пьющих на улице, ни скамеек на площади, ни ротозеев, ни праздношатающихся, ни служанок, ни пенсионеров, одним словом - никого, никого, никого. 
Лондонская улица - это только русло, по которому течет жизнь, стремящаяся поскорей попасть домой. 
На улице не живут, не разговаривают, не глазеют по сторонам, не стоят и не сидят; по улицам только пробегают. Здесь улица самое скучное место, тут вы не увидите тысяч захватывающих зрелищ и не столкнетесь с тысячами приключений. Это не то место, где люди свистят или дерутся, любезничают, отдыхают, сочиняют стихи или философствуют, где заводят интрижки на стороне и пользуются жизнью, острят, занимаются политикой и собираются по двое, по трое, в группы, в толпы, в революционную грозу. 
У нас, в Италии, во Франции улица - нечто вроде большого трактира или общественного сада, площадь, место сборищ, стадион и театр, продолжение дома или завалинки. Здесь она не принадлежит никому и никого не сближает; вы не встречаете здесь ни людей, ни вещей, - вы только проходите мимо них. 
Стоит у нас человеку высунуться в окошко, и он уже на улице. Английские же дома отделены от улицы не только оконной занавеской, но еще и садиком и решетчатой оградой, плющом, газоном, живой изгородью, молотком у двери и вековыми традициями. 
У английского дома должен быть свой собственный садик, потому что улица для человека здесь не диковинный сад наслаждений; а в садике должны быть собственные семейные качели или спортивная площадка, потому что улица для англичанина не стадион и не увеселительное место. Поэзия английского дома оплачивается тем, что английская улица лишена поэзии. И никогда здесь по улицам не пройдут революционные толпы, для этого улицы слишком длинны. 
И слишком скучны. 
Хорошо еще, что есть автобусы - корабли пустыни, верблюды, несущие вас на спине через каменную бесконечность Лондона. Я и сейчас не понимаю, как они не заблудятся, - ведь по большей части из-за здешней облачности они не могут отыскать пути по солнцу или по звездам. Я до сих пор не знаю, по каким таинственным признакам водитель отличает Ледбрук-Гров от Грейт-Вестерн-род или Кенсингтонпарк-стрит. И не понимаю, почему он предпочитает совершать рейсы в Ист-Эктон вместо Пимлика или Хаммерсмита. Все эти места так поразительно похожи друг на друга, что для меня непостижимо, почему, собственно, он специализировался на Ист-Эктоне. 
Должно быть, у него там дом, один из тех - с двумя колоннами и семью ступеньками у входа. Эти дома немного похожи на семейные гробницы; я пытался было нарисовать их, но при всем желании мне не удалось передать достаточно ярко безнадежность этих улиц; кроме того, у меня нет с собой серой краски. 
Кстати, чтобы не забыть: само собой разумеется, я побывал из любопытства на Бэкер-стрит и вернулся чрезвычайно разочарованный. Там нет и следа Шерлока Холмса; это невероятно приличная торговая улица, для которой нет цели более возвышенной, чем влиться в Риджент-парк, что ей после долгих усилий, в общем, удается. Если еще упомянуть, что на ней имеется станция метро, то будет исчерпано все, в том числе и наше терпение. 

TRAFFIC 

Никогда в жизни я не примирюсь с тем, что здесь называется "traffic", то есть с уличным движением. 
С ужасом вспоминаю тот день, когда меня впервые привезли в Лондон. Сначала меня везли в поезде, потом мы бежали по каким-то бесконечным застекленным залам, меня втолкнули в решетчатую клетку, походившую на весы для скота; но это был лифт, он спускался вниз по отвратительному бронированному колодцу; потом меня извлекли из клетки, и мы понеслись по извилистым подземным коридорам,- это было как страшный сон. Затем мы очутились в туннеле или канале с рельсами, с ревом примчался поезд, меня швырнули в вагон, и поезд полетел дальше; там стоял тяжелый, удушливый воздух, по-видимому из-за близости преисподней. Потом меня снова вытащили из вагона, и мы бежали по новым катакомбам прямо к движущимся лестницам, которые грохочут, как мельницы, увлекая вверх стоящих на них людей. Говорю вам, это кошмар. Еще несколько коридоров и лестниц, и, несмотря на мое сопротивление, меня выволокли на улицу, где у меня душа ушла в пятки. Бесконечной, беспрерывной лентой тянулись в четыре ряда всевозможные экипажи: автобусы, пыхтящие, облепленные роями людей, как стадо рвущихся в атаку мастодонтов, рокочущие автомобили, грузовики, паровые машины, велосипедисты, автобусы, летящая свора автомобилей, бегущие люди, тракторы, машины скорой помощи, люди, карабкающиеся, как белки, на империалы автобусов, снова стадо моторизованных слонов... Но вот все это остановилось, гудит и звенит и не может двинуться дальше; и я тоже не могу сейчас продолжать, потому что вспоминаю ужас, охвативший меня при мысли, что мне надо перебежать на другую сторону улицы. Однако мне удалось это сделать вполне благополучно, и после этого я бесконечное множество раз переходил лондонские улицы, но до конца своей жизни не примирюсь с ними. 
Я возвращался тогда из Лондона ошеломленный, подавленный, разбитый душой и телом; впервые в жизни я почувствовал слепую, яростную ненависть к современной цивилизации. Мне казалось, что есть что-то варварское и катастрофическое в таком страшном скоплении людей: говорят, в Лондоне семь с половиной миллионов жителей, но сам я не считал. 
Знаю только, что первое впечатление от этой громадной толпы было почти трагическим. Мне стало страшно, и я отчаянно затосковал по Праге, как малое дитя, заблудившееся в лесу. Да, не скрою от вас, я боялся: боялся, что заплутаюсь, что попаду под автобус, что со мной что-нибудь стрясется, что я погиб, что человеческая жизнь не стоит гроша ломаного, что человек -- просто увеличенная во много раз бактерия, мириады которых кишат на какой-нибудь заплесневевшей картофелине, что все это только отвратительный сон, что человечество будет истреблено какой-то ужасной катастрофой, что человек бессилен, что я ни с того ни с сего заплачу и надо мной все будут смеяться: все семь с половиной миллионов лондонцев... Возможно, когда-нибудь я пойму, что так напугало меня с первого взгляда и наполнило бесконечным ужасом; впрочем, теперь я уже чуточку попривык, хожу, бегаю, уступаю дорогу, езжу, карабкаюсь на империал автобуса или низвергаюсь под землю в лифте и сажусь в вагон метро, как и все, но только при одном условии: нельзя об этом думать. 
Стоит только осознать, что происходит вокруг, мною опять овладевает мучительное ощущение чего-то зловещего, чудовищного и катастрофического, совершенно для меня непонятного. И потому-то меня охватывает невыносимая тоска. 
Иногда все вдруг останавливается на какие-нибудь полчаса, просто потому, что всего этого слишком много. Где-нибудь на Черинг-Кросс образуется пробка, и пока она рассосется, вереницы машин выстраиваются от Банка вплоть до Бромптона, а вы тем временем можете в своей машине размышлять, как это будет выглядеть лет через двадцать. Такие заторы случаются, видимо, очень часто, а потому над тем, как быть, ломают головы множество людей. До сих пор не решен вопрос, будут ли ходить пешеходы по крышам, или под землей, но ясно одно: по земле ходить им не придется. В этом и состоит самое замечательное достижение современной цивилизации. Что касается меня, то я отдаю предпочтение земле, как великан Антей. Я нарисовал вам картинку, но в действительности все это выглядит еще хуже, потому что все это шумит, как фабрика; все-таки англичане - спокойный народ: шоферы не гудят как сумасшедшие, а люди совсем не ругаются. 
Между прочим, я расшифровал кое-что: дикий крик на улице "о-эй-о" означает картофель, "ой" - растительное масло, а "у-у" - бутыль с чем-то непонятным. А иногда на самой оживленной улице на краю тротуара выстраивается целый оркестр и играет, трубит, барабанит и собирает пенни; либо к окнам подходит итальянский тенор и поет арии из "Риголетто", "Трубадура" или песнь жгучей тоски "Чесалась я", совсем как в Неаполе. Зато я встретил только одного человека, который свистел; это случилось на Кромвель-род, и это был негр. 

ГАЙД-ПАРК 

А когда мне особенно взгрустнулось на английской земле - это было в английское воскресенье, отравленное невыносимой скукой, - я двинулся по Оксфорд-стрит; мне просто хотелось пойти на восток, чтобы быть ближе к родине, но я ошибся, пошел прямо на запад и очутился около Гайд-парка; это место называется Marble Arch, потому что там находятся мраморные ворота, которые никуда не ведут; я, собственно, так и не знаю, по какому случаю они там поставлены. 
Мне даже жалко их стало, и я пошел на них посмотреть и увидел парк. Там были толпы людей, и я помчался узнать, что случилось. А когда я понял, что тут делается, я сразу повеселел. 
Гайд-парк занимает огромное пространство; желающие могут принести с собой стул или трибуну или не приносить ничего и начать ораторствовать. У оратора сейчас же находится пять, двадцать или триста слушателей, ему отвечают, с ним спорят, кивают головами, а иногда поют вместе с ним духовные или светские гимны. Иногда слушателей привлекает на свою сторону оппонент и сам берет слово; иногда толпа взбухает, делится на части почкованием, как простейшие одноклеточные организмы или колонии клеток. Некоторые кучки имеют прочный, постоянный состав, другие не перестают дробиться и переливаться, растут, разбухают, множатся или распадаются. У более крупных сект есть нечто вроде специальных переносных кафедр для проповедника, но большинство ораторов стоит просто на земле; посасывая мокрую папиросу, они говорят о вегетарианстве, господе боге, воспитании, о репарациях или о спиритизме. Я в жизни не видывал ничего подобного. 
Так как я, грешный, уже много лет не посещал никаких проповедей, то подошел послушать. Из скромности я присоединился к небольшой тихой кучке; речь произносил горбатый молодой человек с красивыми глазами, по-видимому польский еврей. Прошло много времени, пока я понял, что тема его речивсего-навсего школьное дело. Тогда я перешел к большой толпе, где на кафедре метался пожилой человек в цилиндре. Оказалось, это представитель какой-то Hyde park Mission[Миссия Гайд-парка (англ.).]. Он так размахивал руками, что я испугался, как бы он не перелетел через перила. 
В следующей группе ораторствовала немолодая леди. 
Я совсем не против женской эмансипации, но нельзя долго слушать женский голос; на общественном поприще женщинам мешают их органы (я имею в виду органы речи). Когда выступает дама, мне всегда кажется, что я маленький мальчик и меня бранит моя матушка. Кого бранила эта английская леди в пенсне, я толком не понял; знаю только, что она кричала, чтобы все углубились в себя. В следующей группе проповедовал католик перед высоким распятием. 
Я впервые увидел, как проповедуют истинную веру еретикам. Это было очень красиво, и проповедь кончилась пением. Я пытался вторить; к сожалению, я не знал мелодии. Несколько групп занимались исключительно пением. Это делается так: в середине становится невзрачный человек с дирижерской палочкой и дирижирует, а вся толпа поет очень громко и даже стройно. 
Я хотел послушать молча, потому что я из другого прихода, но мой сосед, джентльмен в цилиндре, предложил мне принять участие, и я громко запел, прославляя господа бога без слов и без мелодии. Проходит мимо влюбленная парочка, он вынимает изо рта сигару и поет, девушка тоже поет, поет старый лорд и юнец с тростью под мышкой, а потрепанный человечек в середине круга дирижирует грациозно, как в Большой Опере; ничего еще мне здесь так не нравилось. Потом я пел с двумя другими сектами, слушал проповедь о социализме и извещение какого-то Metropolitan Secular Society;[Столичного Мирского Общества (англ.).] останавливался около небольших кучек спорящих. 
Один необычайно оборванный джентльмен отстаивал консервативные общественные принципы, но он говорил на таком ужасном кокни[Кокни народный лондонский диалект, кокни называют себя также исконные жители бедняцких кварталов Лондона.], что я его совсем не понял; ему возражал эволюционный социалист, судя по всему - видный банковский служащий. Другая группа насчитывала всего-навсего пять слушателей. 
Она состояла из смуглого индуса, какого-то одноглазого человека в приплюснутой кепке, толстого армянского еврея и двух молчаливых мужчин с трубками. 
Одноглазый с ужасающим пессимизмом твердил, что "нечто есть иногда ничто", тогда как индус отстаивал более радостную теорию, что "нечто всегда есть нечто". Это он повторил раз двадцать на необыкновенно ломаном английском языке. Далее там стоял одинокий старичок, державший в руке высокий крест с хоругвью, на которой было написано "Thy Lord calleth thee";[Господь твой призывает тебя (англ.).] старичок слабым хриплым голоском проповедовал что-то, но никто его не слушал. И я, заплутавшийся чужестранец, подошел и стал его слушателем. Потом я собрался отправиться восвояси, потому что стемнело, но меня остановил какой-то нервозный субъект и стал говорить мне невесть что. 
Я ответил, что я иностранец, что Лондон страшная штука, но что англичан я люблю; что я повидал на свете немало, но ничто мне так не понравилось, как ораторы в Гайд-парке. Не успел я все это сказать, как вокруг нас стояло человек десять и молча слушало. Я мог попробовать основать новую секту, но мне не пришло в голову ни одного достаточно бесспорного догмата веры, да и по-английски я говорю плохо, поэтому я удалился. 

В Гайд-парке за решеткой паслись овцы. И когда я на них посмотрел, одна, видимо самая главная, поднялась и начала блеять. Я прослушал ее овечью проповедь и, только когда она кончила, отправился домой удовлетворенный, с просветленной душой, словно после церковной службы. Я мог бы сделать отсюда превосходные выводы насчет демократии, английского характера, жажды веры и прочего, но я охотнее оставлю весь этот эпизод в его первобытной красе. 

NATURAL HISTORY MUSEUM 
[Естественно-исторический музей (англ.).] 

- А вы были в Британском музее? 
- А видели вы коллекцию Уоллеса[Коллекция Уоллеса - коллекция картин и других произведений искусства; названа по имени дарителя.]? 
- А были вы уже в галерее Тэта[Галерея Тэта - музей живописи; назван по имени дарителя.]? 
- А видели вы Мадам Тюссо? 
- А осматривали вы Кенсингтонский музей? 
- А вы побывали в Национальной галерее? 
Да, да, да, я был всюду. А теперь разрешите мне присесть и поговорить о другом. Так что я хотел сказать? Ах, да. Чудесна и величественна природа, и я, неутомимый паломник по картинным галереям и музеям изящных искусств, должен признаться, что наибольшее наслаждение я получил от созерцания раковин и кристаллов в Естественно-историческом музее. 
Конечно, и мамонты и праящеры очень симпатичны, а также рыбы, бабочки, антилопы и прочие звери лесные, но раковины лучше всего, потому что вид у них такой, будто игривый дух божий, вдохновленный собственным всемогуществом, сотворил их для своего развлечения. Розовые и пухлые, как девичьи губы, пурпурные, янтарные, перламутровые, черные, белые, пестрые, тяжелые, как поковка, изящно-филигранные, как пудреница королевы Мэб[Королева Мэб - сказочный персонаж, часто встречающийся в английской поэзии.], гладко обточенные, покрытые бороздками, колючие, округлые, похожие на почки, на глаза, на губы, стрелы, шлемы и ни на что на свете не похожие, они просвечивают, переливают красками, как опалы, нежные, страшные, не поддающиеся описанию. Так что же я хотел сказать? Ах, да, когда я проходил затем по сокровищницам искусства, осматривал коллекции мебели, оружия, одежды, ковров, резьбы, фарфора, изделий чеканных, гравированных, тканых, тисненых, кованых, мозаичных, писанных маслом, покрытых эмалью, вышитых и плетеных, я снова видел: чудесна и величественна природа. Все это те же раковины, но возникшие по иной божественной и необходимой прихоти. Все это создал нагой мягкотелый слизняк, трепещущий в творческом безумии. Какая великолепная вещь - японская натсуке или восточная ткань! Владей я ими, чем они были бы для меня! Таинственным проявлением духа человеческого, выраженного языком чуждым и пленительным. Но в этом грандиозном, устрашающем нагромождении исчезает индивидуальность художника, творческая манера, история, - остается лишь неразумная стихия, неуемная творческая сила, фантастическое изобилие прекрасных, удивительных раковин, безвременно выловленных из океана. Так будьте же подобны природе: творите, творите прекрасные, удивительные вещи - с бороздками или витками, пестрые, прозрачные. Чем обильнее, чудеснее и чище вы будете творить, тем ближе будете вы к природе, или, быть может, к богу. Нет ничего величественнее природы! 
Но я должен еще сказать о кристаллах, формах, законах, красках. Есть кристаллы огромные, как колоннада храма, нежные, как плесень, острые, как шипы; чистые, лазурные, зеленые, как ничто другое в мире, огненные, черные; математически точные, совершенные, похожие на конструкции сумасбродных, капризных ученых или напоминающие печень, сердце, громадные половые органы или испражнения животных. Есть кристаллические пещеры, чудовищные пузыри минеральной массы, есть брожение, плавка, рост минералов, архитектура и инженерное искусство. Ей-богу, готическая церковь не самый сложный из кристаллов. И в человеке таится сила кристаллизации. Египет кристаллизовался в пирамидах и обелисках, Греция - в колоннах, средневековье - в фиалах, Лондон - в кубах черной грязи. Как таинственные математические молнии пронзают материю бесчисленные законы построения. Чтобы быть равным природе, надо быть точным математически и геометрически. Число и фантазия, закон и изобилие - вот живые, творческие силы природы; не сидеть под зеленым деревом, а создавать кристаллы и идеи, вот что значит идти в ногу с природой; творить законы и формы, пронзать материю жгучими молниями божественного расчета. 
О, как мало в нашей поэзии оригинальности, как мало в ней смелости и точности! 

ПУТЕШЕСТВЕННИК ПРОДОЛЖАЕТ ИЗУЧЕНИЕ МУЗЕЕВ 

Мировые сокровища собрала в своих коллекциях богатая Англия; не слишком отличаясь творческим талантом, она привезла к себе фризы Акрополя, египетских колоссов из порфира и гранита, каменные ассирийские рельефы, узловатую скульптуру древнего Юкатана[Юкатан - полуостров в Центральной Америке, известен богатыми памятниками древней индейской культуры.], улыбающихся Будд, японскую резьбу и лаки, лучшие образцы искусства европейского континента и беспорядочные груды памятников культуры колониальных стран: кованое железо, ткани, стекло, вазы, табакерки, книжные переплеты, статуи и картины, эмали, мозаичные секретеры, сарацинские сабли и, да поможет мне бог, не знаю, что еще, вероятно все, что имеет какую-нибудь ценность на свете. 
Я, конечно, должен был бы теперь прекрасно разбираться в разных стилях и культурах, должен был бы поговорить о различных этапах в развитии искусства, расклассифицировать и распределить в своей голове по рубрикам весь материал, который выставлен здесь напоказ с целью поучения. А я вместо этого раздираю одежды свои и вопрошаю: совершенство человеческое, где ты? 
Ужасно, что оно всюду; ведь это страшно - открыть совершенство человека на заре существования; открыть его в создании первого каменного наконечника, найти в рисунках бушменов, в Китае, на "Фиджи, в древней Ниневии[Ниневия - один из политических и религиозных центров древней Ассирии, уничтоженный в 612 году до н. э. Ее развалины, обнаруженные в 1845 году в результате раскопок, представляют большой историко-культурный интерес.], всюду, где человек оставил следы своей творческой жизни. Я видел столько предметов, что мог бы выбрать самый совершенный. Ну, так я скажу вам, что не знаю, какой человек совершеннее, выше и интереснее - тот, что создал первую урну, или тот, что отделывает знаменитую портландскую вазу. Не знаю, что совершеннее- быть пещерным человеком или британцем из Вест-Энда[Вест-Энд-наиболее фешенебельный район Лондона.], не знаю, что выше и божественнее - искусство писать на холсте портрет королевы Виктории или рисовать пингвина пальцем в воздухе, как делают туземцы Огненной Земли. Говорю вам - это потрясающе; потрясающа относительность времени и пространства, но еще более потрясает относительность культур и истории: нигде, ни в прошлом, ни в будущем, нет точки покоя, идеала, завершенности и совершенства человека; ибо оно - всюду и нигде, и каждая точка в пространстве и во времени, где человек воздвиг дело рук своих, непревзойденна. И я уже не знаю, что совершеннее - портрет кисти Рембрандта или маска для обрядовых плясок туземцев Золотого берега или берега Слоновой Кости; я видел слишком много. И мы должны сравняться с Рембрандтом или с резчиком масок на Золотом берегу или на берегу Слоновой Кости; нет движения вперед, нет "верха" и "низа" - есть только бесконечно новое творчество. 
Вот единственный урок, который дают нам история, все культуры, коллекции и сокровища всего мира: творите неистово, творите постоянно; вот в этой точке пространства, в этот миг надо создать произведение, самое совершенное из всего, что было создано человечеством: надо достичь той же высоты, какая была и пятьдесят тысяч лет назад, какая есть в средневековой Мадонне или вон в том пейзаже Констебля[Констебль Джон (1776-1837) известный английский художник-пейзажист.]. 
Когда есть десять тысяч традиций - значит нет ни одной; нельзя выбрать какую-то частность из преизбытка сокровищ: можно лишь прибавить к нему нечто небывалое. 
Если вы ищете в лондонских коллекциях резьбу по слоновой кости или вышивку на кисете для табака, вы их найдете; если вы ищете совершенство человеческого творчества, вы найдете его в Индийском музее, в Вавилонской галерее, у Домье[Домье Опоре (1808-1879) -французский художник и график, блестящий мастер политической карикатуры.], Тернера[Тернер Вильям (1775-1851) -известный английский художник-пейзажист.], Ватто[Ватто Антуан (1684-1721)-выдающийся французский художник-жанрист.], в эльджиновских мраморах[Эльджиновские мраморы - мраморные скульптуры из Афинского акрополя, переданные Британскому музею лордом Эльджином.]. Но, выйдя из этого собрания сокровищ мира, вы можете часами, миля за милей, ездить на крыше автобуса, от Илинга до Истхэма и от Клепхэма до Бетнал-Грина, и вашему глазу почти не на чем будет остановиться, чтобы порадоваться красоте и расцвету человеческого творчества. Искусство - то, что запрятано в витринах картинных галерей, музеев или во дворцах богачей. 
Но его нет на улицах - ты не увидишь ни красивых оконных карнизов, ни памятника на перекрестке, не услышишь -его приветливой, интимной или величавой речи. Не знаю, быть может это всего лишь протестантизм, что так иссушил искусство этой страны, 

ПУТЕШЕСТВЕННИК ОСМАТРИВАЕТ ЖИВОТНЫХ И ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЕЙ 

Я осрамился бы, если бы не побывал в Зоо и в Кыо-Гардене[Кью-Гарден обширный ботанический сад в Лондоне.], потому что надо знать обо всем. Вот я и видел, как купаются слоны и как пантеры греют в лучах заходящего солнца свое шелковистое брюхо; нагляделся на страшную морду бегемота, похожую на огромные коровьи легкие, дивился жирафам, которые улыбаются жеманно и сдержанно, как старые девы, видел, как спит лев, как совокупляются обезьяны и как орангутанг надевает на свою голову корзину, словно человек шляпу. Индийский павлин развернул передо мной хвост и кружился, вызывающе загребая когтями, рыбы в аквариуме блестели радужными красками, а носорог, казалось, натянул на себя шкуру, сшитую на какое-то гораздо более крупное животное. 
Ну, довольно, хватит и перечисленного; я не хочу больше ничего видеть. 
И все же, поскольку не так давно я не сумел нарисовать оленя по памяти, я помчался в Ричмондпарк, где они пасутся целыми стадами. Они подходят к людям без всякого страха, но предпочитают вегетарианцев. Хотя "зафиксировать" оленя дело трудное, мне все-таки удалось нарисовать целое оленье стадо. За ними в траве паслась парочка влюбленных, но я не стал их рисовать - ведь они занимались тем же, что и наши влюбленные, только более откровенно. 
Я обливался потом в теплицах Къю среди пальм, лиан и всего, что буйно произрастает на плодородной земле. Я смотрел на солдата в красном мундире и огромной барашковой шапке, который ходит перед Тоуэром[Тоуэр - старинная крепость на берегу Темзы (построена в XI веке), в прошлом королевская резиденция, потом тюрьма, в настоящее время - музей.] и при каждом повороте чудно топает, - так собаки иной раз скребут задними лапами по песку. Не знаю, к какому историческому событию относится этот своеобразный обычай. Был я и у Madame Tussaud.[Madame Tussaud - это музей знаменитых людей, то есть их восковых изображений. Есть там королевская семья (а также король Альфонс[Альфонс - имя многих королей Испании и Португалии.], немного попорченный молью), министерство Макдональда[Макдональд Джемс Рамзей (1866-1937)-один из лидеров лейбористской партии в Англии в 1924 году, затем с 1929 по 1935 год - премьер-министр.], французские президенты, Диккенс и Киплинг[Киплинг Редиард (1865-1936) - известный английский писатель, автор произведений о жизни английских колоний, апологет британского империализма.], маршалы, мадемуазель Ленглен[Ленглен Сузанна знаменитая французская теннисистка.], выдающиеся убийцы последнего столетия и вещи Наполеона - его носки, пояс и шляпа; далее там выставлены на позор императоры Вильгельм[Вильгельм II - занимал германский престол с 1888 по 1918 год. В начале ноябрьской революции 1918 года в Германии бежал в Голландию.] и Франц-Иосиф[Франц Иосиф - император Австро-Венгрии (1848-1916)\ союзник Вильгельма II в первую мировую войну.], еще довольно свежий с виду, несмотря на свой преклонный возраст. ] 
Я остановился около одной, особенно удачной фигуры человека в цилиндре и стал искать в каталоге, кто это такой. Вдруг этот самый человек в цилиндре зашевелился и пошел прочь; это было страшно! А через несколько минут две барышни искали в каталоге объяснение, кого изображает моя фигура. У Madame Tussaud я сделал одно открытие, несколько неприятное для меня: или я ни черта не смыслю в человеческих физиономиях, или человеческие лица лгут. Так, например, мне сразу бросился в глаза сидящий господин с козьей бородкой, под номером 12; в каталоге я нашел: "12. Томас Нейл Крим, казнен в 1892 году. Отравил стрихнином Матильду Кловер. Был обвинен также в убийстве еще трех женщин". Да, действительно, лицо у него очень подозрительное. "Номер 13, Франц Мюллер, убил господина Бриггса в поезде", гм! Номер 20, бритый господин, имеющий почти благородный вид: "Артур Девере, казнен в 1905 году, прозван "чемоданным убийцей" за то, что прятал трупы своих жертв в чемоданы". Ужасно! Номер 21,нет, этот почтенный священник не может быть "миссис Дейер, ридингская убийца младенцев". И вдруг Y Мадам Тюссо (франц.). я заметил, что перепутал страницы каталога и вынужден исправить свои впечатления; сидящий господин под № 12 - это просто-напросто Бернард Шоу, № 13 - Луи Блерио[Луи Блерио (1872-1936)-французский летчик и авиаконструктор. В 1909 году первым перелетел из Франции в Англию через Ламанш.], а № 20 - Гульельмо Маркони[Гульельмо Маркони (1874-1937) - известный итальянский радиотехник, добился значительных результатов в практическом применении радиотелеграфии.]. 
Никогда больше не стану судить о людях по их лицам. 

CLUBS 
[Клубы (англ.)] 

Как бы поскромнее выразиться? Ну, вот как: я незаслуженно удостоился чести попасть в некоторые самые недоступные лондонские клубы, что не с каждым путешественником случается. Попытаюсь описать все, что я там увидел. Название одного клуба я забыл и не помню, на какой улице он находится. Меня вели по какому-то средневековому переулку, потом налево, направо и еще куда-то, пока мы не подошли к дому с наглухо закрытыми окнами; мы вошли в помещение, напоминающее сарай, оттуда вел ход в подвал, где и помещался самый клуб. Там были боксеры, литераторы, красивые девушки, стояли дубовые столы на земляном полу, комнатушка с ладонь, - трущоба фантастически жуткая. Я ждал, что меня там прикончат, а мне подали еду на глиняных тарелках и были со мной милы и приветливы. Увез меня оттуда чемпион Южной Африки по бегу и прыжкам, и я до сих пор помню хорошенькую девушку, которая училась там у меня чешскому языку. 
Другой клуб - знаменитый, старинный, необычайно почтенный; его посещали Диккенс, Герберт Спенсер [Герберт Спенсер (1820-1903) - английский буржуазный философ и социолог позитивистского направления.] и многие другие, которых перечислил мне тамошний метрдотель, мажордом или швейцар (не знаю, кем именно он там был); он их всех, наверное, читал, потому что казался очень благовоспитанным и солидным, как какой-нибудь архивариус. Он водил меня по всему историческому зданию, показал библиотеку, читальню, старинные гравюры, теплые уборные, ванные, какие-то исторические кресла, залы, где джентльмены курят, где джентльмены пишут и курят, а также залы, где джентльмены курят и читают; всюду веет дух славы и старых кожаных кресел. Да, будь у нас такие старые кожаные кресла, то были бы у нас и традиции. Подумайте только, какая возникла бы историческая преемственность, еслибы Фр.Гётц[Стр. 339. Фр. Гётц - см. примеч. к стр. 374.] мог сидеть в кресле Закрейса[Закрейс Франтишек (1839-1907)-чешский литературный критик.], Шрамек[Шрамек Франя (1877-1952)-чешский писатель, известный прежде всего как поэт-лирик и автор патриотических стихов, написанных в годы оккупации Чехословакии гитлеровцами.]-в кресле Шмиловского[Шмиловский Алоиз (1837-1883)-чешский писатель, автор популярных в свое время дидактических сентиментальных романов и новелл о чешской провинции.], а профессор Радл[Радл Эммануэль (1873-1942) - чешский ученый, биолог и философ.], допустим, - в кресле покойного Гатталы![ Гаттала Мартин (1821-1903)-известный словацкий ученый-славист, занимался вопросами словацкого и чешского языкознания.] В основе наших традиций нет таких старых, а главное - таких удобных кресел, а поскольку сидеть не на чем, традиции висят в воздухе. Я подумал об этом, когда уселся поглубже в одно из этих исторических кресел; чувствовал я себя отчасти историческим лицом,во всяком случае очень удобно, и разглядывал выдающихся людей; одни из них висели по стенам, другие сидели в мягких креслах и читали "Punch" ["Панч"["Панч" - английский популярный юмористический журнал.] (англ.).] или "Who is who" ["Кто-кто"["Кто-кто" - английский биографический справочник.] (англ.).]. 
Все молчали, что тоже способствует подлинной респектабельности. И у нас надо бы завести такие места, где все молчат. Вот старик на двух костылях ковыляет через залу, и никто ехидно не скажет ему, что у него превосходный вид; другой зарылся в газеты (лица его я не вижу) и вовсе не ощущает острой потребности говорить с кем-нибудь о политике. Житель континента придает себе вес разговорами; англичанин тем, что молчит. Мне казалось, что все находившиеся в клубе - члены Королевской академии, знаменитые покойники или бывшие министры, потому что все присутствующие молчали; на меня никто не взглянул, когда я вошел и когда я вышел. Я хотел держать себя так же, как они, но не знал, что делать с глазами: когда я молчу, то глазею по сторонам, а если не гляжу, то думаю о странных или смешных вещах; и я невольно громко рассмеялся. Никто даже не оглянулся; это произвело на меня гнетущее впечатление. Я понял, что здесь совершается некий обряд, состоящий из курения трубки, перелистывания "Who is who" и главное - безмолвия. Это не молчаливость одинокого человека, не молчаливость философа-пифагорейца[ ...молчаливость философа-пифагорейца... - Пифагореизм - идеалистическое направление в древнегреческой философии, получившее свое название по имени Пифагора (ок. 580500 до н. э.). От членов пифагорейского союза требовалось аскетическое поведение.], не молчание перед лицом бога, не молчание смерти, не немая мечтательность; это совершенно особое, изысканное молчание людей высшего общества, молчание джентльмена среди джентльменов. 
Побывал я и в других клубах; в Лондоне их сотни; все они разной масти и разных целей, но лучшие из них находятся на Пикадилли или по соседству; и везде старые кожаные кресла, обряд молчания, безукоризненные кельнеры и параграф устава, запрещающий доступ женщинам. Как видите, все это большие достоинства. Кроме того, все клубы построены в классическом стиле, из камня, черного от копоти и белого там, где его омывает дождь; всюду отличная кухня, огромные залы, тишина, традиции, горячая и холодная вода, какие-то портреты, бильярды и много других достопримечательностей. Существуют также политические клубы, клубы женские и ночные, но там я не бывал. 
Тут были бы уместны рассуждения об общественной жизни Англии, о мужском аскетизме, прекрасной кухне, старинных портретах, английском характере и некоторых иных вопросах, тесно связанных с этими, но я как человек путешествующий должен неустанно шагать дальше в поисках новых впечатлений. 

КРУПНЕЙШАЯ ЯРМАРКА ОБРАЗЦОВ, ИЛИ BRITISH EMPIRE EXHIBITION 
[1 Британская имперская выставка (англ.). ] 

I
Если вы хотите, чтобы я сразу сказал, чего больше всего на выставке в Уэмбли, то я скажу не колеблясь: людей; людей и школьных экскурсий. Я сторонник роста народонаселения, деторождения, детей, школ и наглядного обучения, однако должен признаться, что тут мне временами хотелось иметь пулемет, чтобы проложить себе дорогу через толкающееся, бегущее, топочущее, ошалелое стадо мальчишек, с круглыми шапочками на стриженых головах, или через цепочку девочек, взявшихся за руки, чтобы не потерять друг друга. Иногда мне удавалось, ценой невероятного упорства, попасть к стенду, где продавались новозеландские яблоки или красовались рисовые метелки из Австралии, или бильярд, сделанный на Бермудских островах; мне даже посчастливилось увидеть статую принца Уэльского, сделанную из канадского масла, и я пожалел, что большинство лондонских памятников сделано не из масла. И сейчас же поток людей снова оттеснил меня, и я посвятил себя созерцанию шеи толстого джентльмена и уха пожилой леди, оказавшихся передо мной. Впрочем, я не возражал - сколько людей толпилось бы в отделе австралийских холодильников, если бы выставить там багровые шеи толстых джентльменов, или в 'глиняном дворце Нигерии - корзины с сушеными ушами пожилых леди! 
Я беспомощно отказываюсь от своего замысла издать иллюстрированный путеводитель по выставке в Уэмбли. Как изобразить этот рог коммерческого изобилия? Выставка полным-полна чучел овец, сушеных слив, мягких кресел, сделанных на Фиджи, гор смолы-дамары или оловянной руды, гирлянд бараньих окороков, сухой копры[Копра - сушеные ядра кокосовых орехов.], похожей на огромные мозоли, пирамид консервов, резиновых козырьков, старинной английской мебели с южноафриканских фабрик, сирийского изюма, сахарного тростника, тростей и сыров. И новозеландские щетки, гонконгские сласти, какие-то малайские растительные масла, австралийские духи, модель каких-то оловянных рудников; граммофоны с Ямайки и целый горный хребет сливочного масла из Канады! Как видите, это настоящее путешествие вокруг света или, вернее, странствования по слишком большому базару. На такой гигантской ярмарке мне еще не приходилось бывать. 
Красив Дворец механики. И прекраснейшие произведения британского изобразительного искусства - это локомотивы, пароходы, котлы, турбины, трансформаторы, такие странные машины с двумя рогами спереди, механизмы всякого рода, всевозможно вращающиеся, трясущиеся и стучащие чудовища, гораздо более фантастические и бесконечно более элегантные, чем праящеры в Естественно-историческом музее. 
Не знаю, как эти машины называются и для чего они служат, но они красивы, и порою простая гайка (этак фунтов на сто весом)-верх формального совершенства. Некоторые машины красные, как перец, другие массивные и серые, одни блестят медью, иные черные, великолепные, как надгробия. И удивительно, что век, который придумал две колонны и семь ступенек перед каждым домом, в металле нашел неисчерпаемую поэтическую оригинальность и красоту форм и функций, А теперь представьте себе, что все это громоздится на площади, обширнее Вацлавской[ ...обширнее Вацлавской... - Вацлавская площадь- центральная площадь в Праге.], что здесь собрано больше, чем в коллекциях Ватикана и Уффици, вместе взятых, что все это по большей части вращается, шипит, хлопает намасленными клапанами, щелкает стальными челюстями, потеет маслом и блестит медью! Это миф века металла. Современная цивилизация достигла совершенства лишь в одном - в механике. Машины великолепны, безукоризненны, но жизнь, которая им служит или которой служат они, вовсе не великолепна, не блестяща, она не самая совершенная и не самая красивая; даже то, что производят машины - не совершенно, но Они, Машины, богоподобны. И к вашему сведению, во Дворце промышленности я нашел настоящего идола. Это вращающийся несгораемый шкаф, сверкающий бронированный шар, который медленно, безостановочно вертится на черном алтаре. Изумительно и немного жутко. 
О, умчи меня домой, "Летучий шотландец", превосходный стопятидесятитонный локомотив, перенеси меня через море, о белый, светящийся огнями пароход; и я сяду там на жесткую межу, поросшую тимьяном, и закрою глаза, потому что в моих жилах течет деревенская кровь, и меня слегка встревожило то, что я видел. Это совершенство материи, из которого не вытекает совершенство человека, эти блистающие орудия тяжелой и неискупленной жизни приводят меня в смятение. Какой вид имел бы рядом с тобой, о "Летучий шотландец", тот нищий, который сегодня продал мне спички? Он был слеп и изъеден чесоткой; это был плохой н сильно поврежденный механизм: это был всего лишь человек. 

II 
Кроме машин, выставка в Уэмбли показывает еще два зрелища: сырье и изделия из него. Сырье обычно красивее и интереснее. Слитки чистого олова нечто более совершенное, чем чеканное или гравированное оловянное блюдо; оранжевая или пепельно-серая древесина откуда-нибудь из Гвианы или Саравака решительно привлекательнее готовых бильярдных столов, а прозрачный, тягучий сырой каучук с Цейлона или из Малайи, собственно говоря, гораздо красивее и таинственнее резинового коврика или резинового бифштекса; я уже не говорю о всяких африканских злаках, о бог весть где выросших орехах, ягодах, семенах, зернах, плодах, косточках, водорослях, колосьях, маковых головках, луковицах, стручках, стеблях и волокнах, кореньях и листьях; о сушеных, мучнистых, маслянистых и травянистых плодах всех цветов, вкусов и запахов; их названий (по большей части очень красивых), я не помню, а назначение их для меня тоже загадочно: я подозреваю, что из них получаются продукты, которыми пользуются для смазки машин, для производства искусственной муки или сдабривания сомнительных пирожных в грандиозных лайонсовских обжорках. Из мореных, полосатых, темно-коричневых, бурых, крепких, как металл, древесин выделывается старинная английская мебель, а отнюдь не негритянские идолы, храмы или троны черных или коричневых королей. Разве лишь сплетенные из тростника корзины или мешки, в которых было свезено сюда все это торговое богатство Британской империи, дают некоторое понятие о негритянском или малайском ремесле, вписавшем в эти изделия нечто от себя своеобразным красивым техническим почерком. Все остальное - европейская продукция. Впрочем, чтобы не соврать: не совсем все. Существует несколько общепризнанных отраслей производства экзотики, как, например, массовое изготовление Будд в Индии, китайских вееров, кашмирских шалей или дамасских клинков, которые так ценят европейцы. 
И вот оптом выделываются сидящие Сакья-Муни[Сакья-Муни - одно из имен индийского бога Будды.], анилиновые лаки, экспортный китайский фарфор, слоны из слоновой кости и чернильницы из змеиной кожи или смолы мастикового дерева, гравированные блюда, перламутровые безделушки и прочие предметы с ручательством за подлинное экзотическое происхождение. Народного туземного искусства больше не существует; негр в Бенине вырезывает фигурки из слоновых клыков, как будто он окончил мюнхенскую академию, а дайте ему кусок дерева, и он вырежет из него кресло для клуба. Ну, очевидно, он уже не дикарь, и стал - кем же именно? - да, стал рабочим цивилизованного предприятия. 

В Британской империи - четыреста миллионов цветных людей, а на выставке Британской империи они представлены лишь несколькими рекламными марионетками, небольшим числом желтых или коричневых торговцев да кое-какими памятниками старины, которые очутились здесь скорее ради .курьеза, для увеселения публики. Я не знаю, что это означает: страшный упадок цветных народов или страшное молчание четырехсот миллионов; я даже не знаю, что в конце концов страшнее. Выставка Британской империи грандиозна по величине и по изобилию. Тут вы найдете всякую всячину вплоть до львиных чучел и вымирающих эму; только одного здесь нет - духа четырехсот миллионов человек. Это выставка английской торговли. Это как бы поперечный разрез через тонкий слой европейских интересов, которые обволокли своей сетью весь мир, не очень заботясь о том, что находится под ними. На выставке в Уэмбли можно видеть, что делают для Европы четыреста миллионов человек и, отчасти, что Европа делает для них; но здесь вы не найдете того, что они делают сами для себя. Немногое из этого представлено и в Британском музее - у величайшей колониальной державы нет даже настоящего этнографического музея... 
Но прочь дурные мысли! Пусть людской поток толкает и несет меня от новозеландских яблок к гвинейским кокосам, от сингапурского олова к золотоносной руде Южной Африки; пусть проходят передо мною пространства и пояса земного шара, горные недра и плоды земные, воспоминания о животных и людях, все, из чего в конечном счете прессуются шелестящие пачки фунтов стерлингов. Тут все, что можно обратить в деньги, все, что можно купить и продать: от горсти зерна до салон-вагона, от куска угля до манго из голубых песцов. Душа моя, чего из этих богатств земного шара хотелось бы тебе? "По правде говоря, ничего, ничего; я хотела бы снова стать маленькой, очутиться опять в лавке старого Проузы в Упице[...в лавке старого Проузы в Упице... Чапек вспоминает лавку в северочешском городке Упице, где он бывал в детстве.], таращить глаза на черный пряник, перец, имбирь, ваниль и лавровый лист и думать, что это и есть все сокровища мира, все благовония Аравии, все пряности далеких стран. Я хотела бы удивляться, принюхиваться, а потом убежать домой и читать роман Жюля Верна о чудесных, далеких, неведомых краях. 
Ибо я, глупая душа, представляла себе их совсем по-другому". 

ИСТ-ЭНД 

Он начинается недалеко от центра мира, за Английским банком, Биржей и джунглями прочих банков и меняльных контор. Этот Золотой берег почти непосредственно омывают черные волны Восточного Лондона. "Не ходите туда без проводника, - советовали мне туземцы из Вест-Энда, - и не берите с собой много денег". Ну так это явно преувеличено. На мой взгляд, Пикадилли или Флит-стрит более дикая страна, чем Собачий остров или пресловутый Лаймхауз с Китайским кварталом или весь Поплар с евреями, с матросами и жалким Ротерхайтом по ту сторону реки. Со мною ничего не случилось, я благополучно вернулся оттуда, только очень подавленный, хотя выдержал в свое время полицейский обход в Коширже[Коширже - предместье Праги.] и видел портовые притоны Марселя и Палермо. Да, очень неприглядные улицы с грязными домами, со множеством детей на мостовой, со странными фигурами китайцев, скользящих, как тени, по лавкам, еще более странным, с пьяными матросами, благотворительными ночлежками, с подростками в кровоподтеках и с отвратительным запахом тряпья и чегото подгорелого. Я видывал места куда похуже, вопиющую нужду, грязную, воспаленную, как болячка, неописуемую вонь и вертепы страшнее волчьего логова. 
Но это не то, совсем не то. В Восточном Лондоне страшно не то, что можно видеть и обонять, а то, что всего этого так неизмеримо, непоправимо много. 
В других местах безобразная нищета существует, как помойная яма в грязном закоулке между двумя домами, как нарыв или омерзительные отбросы, а здесь миля за милей тянутся ряды черных домов, безотрадные улицы, еврейские лавочки, всюду преизбыток детей, кабаков, благотворительных ночлежек. Миля за милей от Пекхема до Хэкни, от Вулворта до Баркинга - Бермондсей, Ротерхайт, Поплар, Бромли, Степни-Боу и Бетнал-Грин - все это кварталы, переполненные рабочими, евреями, кокни, портовыми грузчиками, людьми неимущими и опустившимися; кварталы одинаково безличные, прокопченные, голые, бесконечные, пересеченные грязными линиями грохочущего транспорта, и от всех одинаково веет безнадежностью. И на юге, и на северо-западе, и на северо-востоке опять то же самое: миля за милей покрытые копотью постройки, где вся улица - лишь вытянутый в бесконечную горизонтальную линию доходный дом, фабрики, газохранилища, железнодорожные пути, глинистые пустыри, склады товаров, склады людей, без конца, без надежды. Это безусловно самые отвратительные кварталы и самые жалкие улицы на свете, и нищета здесь на более высоком уровне, потому что даже последний нищий не ходит в лохмотьях. Но, боже мой, сколько народу, сколько миллионов людей живут в этой большей половине Лондона в тесных, однообразных, безотрадных закоулках, извивающихся на плане Лондона, как черви в гигантском трупе! 
Вот в чем трагедия Ист-Энда: всего этого чересчур много, и изменить все это невозможно. Сам дьявол-искуситель не посмеет здесь сказать: "Хочешь, я разрушу этот город и в три дня воздвигну новый, лучше этого, не такой закопченный, не такой бездушный, бесчеловечный и пустой". Если бы он сказал так, я бы, кажется, пал перед ним ниц. Я ходил по улицам, названия которых напоминают Ямайку, Кантон, Индию, Пекин; они все одинаковы, во всех окнах одинаковые занавески, это могло бы показаться почти приличным убранством, если бы их было не пятьсот тысяч. В таком потрясающем количестве эти бараки теряют характер человеческого жилья и приобретают вид геологического напластования; это - черная лава, извергнутая фабриками; это осадок, оставляемый торговлей, проплывающей по Темзе на белых пароходах, или это наслоилась сажа и пыль. Пойдите полюбуйтесь, какие красивые дома понастроили на Оксфорд-стрит, Риджент-стрит или на Стрэнде для товаров, для вещей, сделанных руками человека; ибо изделия рук человеческих имеют определенную ценность. Немного стоила бы рубашка, если бы она продавалась в таких скучных и голых стенах, а человеку почему же здесь не жить, то есть спать, есть отвратительную пищу и плодить детей. 
Быть может, кто-нибудь, более знающий, завел бы вас в места поживописнее, где и грязь романтична и нищета оригинальна, а я заблудился среди Улиц Несметного Количества и не могу найти выход. 
И известно ли вообще, куда ведут эти бесчисленные черные улицы? 

COUNTRY 
[Деревня (англ.). ] 

Итак, на поезд, и ехать куда-нибудь, напевая про себя под стук колес: "Прочь отсюда, прочь отсюда", И вот бегут мимо Улицы Несметного Количества, барабаны газохранилищ, стрелки путей, фабрики, заводы, кладбища; вот в бесконечные ряды городских построек вклиниваются полосы зелени; видишь последнюю трамвайную остановку, тихое предместье, зеленую траву и первых овец, склонившихся к земле в извечном обряде пожирания пищи. Еще полчаса, и ты уже за чертой самого большого города на свете; выходишь на какой-то маленькой станции, где тебя встречают гостеприимные люди, - и вот ты в английской country. 
Где найти поэтические слова, чтобы изобразить тихую, зеленую прелесть английской деревни? Я побывал на юге, в Сэррее, и на севере, в Эссексе; ходил по дорогам, окаймленным живыми изгородями, настоящими живыми изгородями, которые делают Англию настоящей Англией, ибо они ограничивают, но не стесняют. Полуоткрытая калитка ведет в столетнюю аллею парка, более глухого, чем лес, а немного дальше стоит красный домик с высокими трубами, между деревьев виднеется церковная колокольня, луг со стадом .коров, табун лошадей, которые смотрят на тебя красивыми, спокойными глазами; чистая, словно выметенная, тропинка, бархатистая поверхность пруда с кувшинками и ирисами, парки, замки, газоны и снова газоны, ни одной нивы, ничего, что кричало бы об изнурительном человеческом труде; рай, где сам господь бог сотворил асфальтовые и посыпанные песком дорожки, насадил вековые деревья и сплел из плюща покрывала для красивых домиков. 
Мой дядюшка, чешский крестьянин, недовольно покачал бы головой при виде стада рыжих и черных коров на прекраснейших в мире лугах и сказал бы: "Эх, жалость-то какая, сколько навозу зря пропадает! - И добавил бы: Почему бы не посадить здесь сахарную свеклу, а тут вот, люди добрые, какая пшеница бы выросла, а там картофель, а вместо этого кустарника я посадил бы черешню и вишню, а вон там люцерну, а подальше овес, а на том участке рожь или репку; ведь земля-то какая, хоть на хлеб намазывай, а ее взяли да под пастбище пустили!" Видите ли, дядюшка, говорят, дело того не стоит: пшеницу-то сюда из Австралии возят, сахар из Индии, картофель из Африки или еще откуда-нибудь; знаете, дядюшка, здесь и крестьян-то уже нет, и все тут только сад. "Ишь ты, - возразил бы он, - что-то мне дома больше нравится: пусть это всего лишь свекла, да зато работу видишь. А здесь никто даже за этими коровами и овечками не смотрит; как их только не украдут! Честное слово, парень, тут человека не увидишь; разве там вон кто-то едет на велосипеде, а там кто-то на вонючем авто мчится; парень, парень, да неужто здесь так никто и не работает?" Трудно было бы мне изложить дядюшке экономическую систему Англии: слишком сильно чесались бы у него руки по тяжелому плугу. Английская деревня существует не для работы, а для услаждения взора. 
Повсюду зелено, как в парке, природа нетронута, как в раю. И я блуждал по зеленой тропинке в Сэррее под теплым дождем, среди кустов цветущего желтого дрока и рыжего вереска, который рос вперемежку со светло-зеленым папоротником; и не было там ничего, кроме неба и пологих холмов, потому что домики с людьми попрятались среди деревьев, и только приветливое облачко дыма возвещает о готовящемся обеде. 
Я вспоминаю о тебе, добрый старый дом с бревенчатым потолком и огромным очагом, в котором может целиком уместиться промокший путник, вспоминаю дубовый стол, и доброе гильфордское пиво в глиняных кружках, и беседу с веселыми людьми за английской ветчиной и куском сыра. Еще раз спасибо, и - пора дальше. 
Я странствовал, как дух, по лугам в Эссексе, перелезал через изгороди в помещичьи парки и видел водяные лилии и гладстонии на черном омуте, танцевал в амбаре танец, которому никогда не учился, взбирался на церковные колокольни и раз двадцать в день восхищался гармонией и совершенством жизни, которыми окружает себя англичанин в своем доме. Английский дом - это теннис, горячая вода, гонг, зовущий к обеду, книги, газоны, изысканный комфорт, сложившийся и освященный столетиями, свобода детей и патриархальность родителей; гостеприимство и формы приличия, удобные, как халат; короче говоря, английский дом - это английский дом, и я нарисовал его на память вместе с кукушкой и кроликом; здесь живет и пишет один из умнейших людей в этом мире, а снаружи кукует кукушка по тридцать раз подряд. И на этом я заканчиваю сказку о самом прекрасном, что есть в Англии. 

КЕМБРИДЖ И ОКСФОРД 

По первому впечатлению это провинциальный городок, и вдруг, боже мой! чей это старинный замок? 
Оказывается - студенческий колледж с тремя дворами, собственной часовней, королевским залом, где студенты обедают, с парком, стадионом и мало ли чем еще. Есть и другой колледж, еще больше, с четырьмя дворами, с парком за рекой, собственным собором, огромной средневековой трапезной, пятисотлетними балками, с галереей старинных портретов, с еще более старинными традициями и еще более знаменитыми именами. Третий колледж самый старый, четвертый прославился научными открытиями, пятый спортивными рекордами, шестой - самой красивой часовней, седьмой - уж не знаю чем, и так как их не меньше пятнадцати, я их все спутал. Вижу только прямоугольные замки, подобные крепостям, огромные дворы, где бегают студенты в черных мантиях и четырехугольных беретах с кисточкой, у каждого из них по две, по три комнаты в замковых крыльях; вижу средневековую часовню, выпотрошенную протестантизмом, актовые залы с помостом для masters и fellows[профессоров и студентов (англ.).] и потемневшие портреты почтенных earls[графов (англ.).], государственных деятелей и поэтов, которые здесь учились; вижу прославленные backs, то есть задние фасады колледжей над речкою Кэм, через которую переброшены мостики в столетние парки; плыву по приветливой речке между backs и парками и думаю о наших студентах, об их тощих желудках и сапогах, стоптанных от беготни по урокам. Кланяюсь тебе в пояс, Кембридж, потому что я удостоился здесь чести отобедать на помосте среди ученых masters в таком громадном и таком старинном зале, что мне казалось, будто я вижу сон. Жму тебе обе руки, Кембридж, за удовольствие поесть из глиняных горшков в "Полумесяце" вместе с masters, студентами и другой молодежью; мне было хорошо среди них. 
И видел я еще газоны, по которым имеют право ходить только masters, но ни в коем случае не undergraduetes[студенты, то есть не получившие еще звания бакалавра (англ.).], и лестницу, на которой имеют право играть в мяч только graduetes[окончившие университет, то есть получившие звание бакалавра (англ.).], но не студенты; видел профессоров в кроличьих мехах и в красных, как лангуст, мантиях; видел, как graduetes становились на колени и целовали руку вице-канцлеру; из всех этих чудес мне удалось нарисовать только одного почтенного пробста колледжа, угостившего меня стаканчиком шерри, которое было ровесником по крайней мере Питту Старшему[Питт (Уильям) Старший (1708-1778) - английский государственный деятель, лидер партии вигов, выражавший интересы английской буржуазии, поддерживавшей ее экспансионистские колониальные устремления.]. 
Потом уже на память я нарисовал кембриджские колледжи так, как они мне снились несколько раз; на самом деле они еще больше и красивее. 
Иногда мне снится и кембриджский кролик. Ему дали вдохнуть какой-то газ и хотели узнать, как отнесется к этому кроличья селезенка. Я видел, как он умирал, прерывисто дыша и выпучив глаза. Теперь он является мне по ночам; упокой, господи, его ушастую душу. 
Что мне сказать теперь плохого об Оксфорде? Я не могу похвалить Оксфорд, если хвалю Кембридж, и моя дружба с Кембриджем обязывает меня метать громы и молнии на гордый Оксфорд. А мне там, к сожалению, понравилось - колледжи там еще больше и, вероятно, еще старше, там живописные тихие парки, галереи с портретами не менее знаменитых предков, залы для банкетов, памятники и почтенные педели. 
Но вся эта пышность и традиции существуют не для всякого, по-видимому, колледжи ставят себе целью воспитывать не ученых специалистов, а джентльменов. 
Представьте себе, что наши студенты обедают по меньшей мере в Вальдштейнском зале[Вальдштейнский зал - зал в старинном дворце в Праге, принадлежащем чешскому дворянскому роду Вальдштейн и являющемуся одним из монументальных сооружений чешской архитектуры.], едят на тяжелом старинном серебре, что их обслуживают ливрейные лакеи, а к экзаменам их подготовляют домашние профессора в аудиториях, обставленных всякого рода креслами и кушетками, представьте себе... Впрочем, нет, ребята, лучше не думайте об этом! 

ПУТЕШЕСТВЕННИК ОСМАТРИВАЕТ СОБОРЫ 

Соборные города - это маленькие городишки с огромными кафедральными соборами, где совершаются бесконечно долгие богослужения; причем церковный сторож подходит к туристу и велит сесть на скамью и слушать, как поет хор, а не глазеть на потолок и колонны. Таково обыкновение сторожей в Эли, Линкольне, Йорке и Дэрхеме; что делается в других местах, не знаю, потому что больше нигде не был. Я прослушал невероятное множество литаний, псалмов, гимнов и песнопений, причем заметил, что в английских соборах перекрытия обычно деревянные, вследствие чего в английской церковной архитектуре не развилась опорная система континентальной готики и вертикальные устои имеют вид сложной системы труб; убедился, что протестантские церковные сторожа черствее душой, чем католические, но так же падки на чаевые, как и сторожа итальянские, только, как джентльменам, им надо давать больше; и, наконец, я увидал, что реформация, посбивав головы статуям и изгнав из церковных стен иконы и прочие языческие идолы, поступила по-свински. Из-за этого английские соборы голы и странны, словно нежилые дома. А еще безобразнее то, что закрытые хоры для священника, служек и избранных прихожан расположены посредине главного нефа, прочие же смертные сидят внизу и ничего не видят, кроме более или менее украшенных резьбой перил хоров и задней стенки органа. Таким образом, главный неф основательно изуродован, единое цельное пространство разрезано пополам. 
Ничего нелепее я никогда не видал. И так как на хорах все еще что-то поют, то надо встать и убраться отсюда. 
Эли, Эли, lama sabachtani![зачем ты меня покинул? (арамейск.)] Подвел еси меня, Эли, мертвый город у подножия романского собора, когда я, утомленный и жаждущий, в пять часов пополудни стучался в двери чайных и трактиров, пивных, табачных киосков и писчебумажных магазинов, и не открыли мне. В пять часов пополудни Эли спит; к сожалению, у меня не было времени исследовать, что делается в Эли в три часа пополудни или в десять часов утра, - вероятно там вообще всегда спят. Я уселся в общественном парке среди коровьих лепешек и полюбовался почтенным собором, воздвигнутым здесь во славу божию. Галки, летающие вокруг колокольни, - это, вероятно, души сторожей, при жизни пугавших людей в церкви. 
Линкольн лепится на холме, у него есть замок и собор и что-то оставшееся еще от римлян - забыл, что именно. Собор мрачный и красивый, и там отправляют какие-то службы для трех сторожей, которые неприязненно караулят меня. Что я могу поделать? Прощайте, церковные сторожа, поеду осматривать Йорк. 
В Йорке собор еще красивее; хотел было осмотреть его, да церковный сторож сказал, чтоб я оставил эту затею - через минуту начнется служба. И я пошел пройтись по городскому валу и оттуда нарисовал Йоркский собор, несмотря на то, что в нем шло богослужение; вероятно, за это я попаду в англиканское пекло. Вокруг раскинулся чудесный йоркшир, край раскормленных коров и знаменитых свиней, центр всех английских окороков и свиного сала; улицы в Йорке старинные и красивые, фронтоны домов выступают вперед, а балки почернели. Я многое мог бы порассказать о делах и днях Йорка, но нужно ехать в Дэрхем. 
Собор в Дэрхеме очень старый и высится на крутой скале. В соборе совершаются богослужения с проповедью, пением и церковными сторожами; тем не менее я увидел гробницу Бэды Достопочтенного[Бэда Достопочтенный (674-735) - английский богослов, философ и историк.], кряжистые колонны, сводчатые коридоры и экскурсию хорошеньких американок. Колонны покрыты глубокими бороздами, создающими особенное, почти полифоническое впечатление. 
Кроме того, есть ещевДэрхеме гробница св. Кэтберта, старинный замок и старинные каменные домики. 
Хорошенький городок раскинулся на холмах, и... 
больше я о нем ничего не знаю. Итак, английская церковная архитектура в целом не столь живописна и не столь пластична, как на континенте. С тех пор как бриттам, еще до норманского нашествия, удалось построить огромные церковные нефы с деревянными перекрытиями, они и в средние века остались им верны - очевидно, в силу извечной консервативности. 
Английские церкви-это просторнейшие залы с широкими окнами, без сводов и без массивной системы опорных устоев, арок, чаш и тому подобных пластических побрякушек. Церкви имеют по две четырехгранных башни над порталом и одну над алтарем, статуи изгнаны реформацией, остались лишь скудные скульптурные украшения, внутреннее пространство изуродовано хорами и органом, а общее впечатление сильно портит присутствие церковных сторожей. 
И еще словечко о вас, маленькие церковки без хоров и церковных сторожей, голые и холодные зальцы божьи, с дубовым потолком, с зеленым кладбищем вокруг и четырехгранной колоколенкой среди деревьев, которая так же типична для английской деревни, как купол луковицей для нашей деревни, колоколенкой, отзванивающей часы навеки неизменным церковным звоном над вечно неизменными надгробиями усопших. 

ПОЕЗДКА В ШОТЛАНДИЮ 

ЭДИНБУРГ 
А теперь на север, на север! Бегут мимо графство за графством, в одном коровы лежат, в другом стоят, кое-где пасутся овцы, кое-где лошади, а порой видны только вороны. Появляется серое море, скалы и болота, исчезают живые изгороди и вместо них тянутся каменные заборы. Каменные заборы, каменные деревни, каменные города; за рекой Твид - каменная страна. 
Мистер Бон[Бон Джеймс- (р. 1901) - во время пребывания Чапека в Англии - редактор газеты "Манчестер Гардиан", автор работ об Эдинбурге.] был почти прав, когда объявил Эдинбург красивейшим городом на свете. Город действительно красив своеобразной каменно-серой красотой; там, где в других городах течет река, здесь проходит железная дорога; по одну сторону старый город, по другую - новый, с широкими, как нигде, проспектами, и куда ни посмотришь - всюду видны статуи или церкви; в старом городе страшно высокие дома, каких нет нигде в Англии, а на шестах, перекинутых через улицы, полощется белье, словно флаги всех национальностей,-этого тоже нет в Англии; на улицах чумазые рыжие ребятишки - и этого нет в Англии; и кузнецы, столяры и всякие интересные дядьки - этого нет в Англии; и удивительные переулочки-wynds или closes, их нет в Англии; и толстые, растрепанные бабы, каких нет в Англии; словом, здесь начинается такой же народ, как в Неаполе или у нас. Смотрите, как странно: у здешних старинных домов дымовые трубы торчат по фасаду, вместо башен, - как я это нарисовал. Кроме Эдинбурга этого нигде на свете не встретишь. 
Город расположен на холмах; иной раз бежишь куданибудь и вдруг-под ногами у тебя глубокая зеленая долина с красивой рекой; идешь, а над головой у тебя перекидывается по мосту другая улица, ТОЧНОЕ Генуе; или попадаешь на совершенно круглую площадь, как в Париже. Го и дело приходится удивляться. Войдешь в парламент, а там толпами снуют адвокаты в париках с двумя хвостиками сзади, точно лет сто назад. Идешь полюбоваться на замок, который так живописно стоит на отвесной скале, и по пути натыкаешься на целый оркестр волынщиков и компанию Highlanders;[горцев (англ.).]у них штаны из клетчатых пледов и шапки с ленточками, зато волынщики носят юбочки в красную и черную клетку и на поясе мешочки из козьей шкуры; в сопровождении целого оркестра барабанщиков они гудят на блеющих волынках удалую песню. Взвиваются палочки над головами барабанщиков, вьются и подскакивают в удивительном диком танце, а волынщики с голыми коленками блеют воинственную песню и выступают по замковой эспланаде мелкими шажками, словно балерины. 

Бум-бум-бум, бумбум-бум, палочки вьются все быстрей, скрещиваются, взлетают, и вдруг музыка переходит в траурный марш, волынки выводят бесконечную тягучую мелодию, горцы стоят навытяжку - позади них замок шотландских королей, а еще дальше - вся страшная, кровавая история этой страны. Бум-бум-бум, бум-бум-бум, палочки пляшут над головами бешеный хитроумный танец, - да, здесь музыка все еще зрелище, как в старину; и волынщики подпрыгивают в такт, перебирая ногами, как нетерпеливые кони перед битвой. 
Другая страна и другие люди. Это провинция, но она великолепна; страна сравнительно бедная, но сильная, лица здесь смуглые, фигуры коренастые, зато девушки красивее, чем в Англии, и красивы чумазые ребятишки, жизнь раздольная, молодецкая, наперекор кальвинизму. Честное слово, здесь мне очень понравилось; и от радости я вам дам еще в придачу море у Лейта и Ньюхэвена, холодное стальное море, синие раковины на память и привет с рыбацких барок; и еще добавлю древнее живописное местечко Стирлинг с замком шотландских королей; если бы вы стояли у старой пушки на замковом бастионе и в руках у вас был ключ к шотландским горам - что бы вы там увидели? 
Перед замком ходит балерина со штыком в клетчатой kilt;[ юбочке (англ.).] десять шагов к воротам, десять обратно, смирно, на-караул, к но-ге, - балерина встряхивает юбочкой и, танцуя, возвращается обратно. На юге поле битвы Роберта Брюса[Роберт Брюс (1274-1329) -вождь восстания шотландцев против английского господства, впоследствии провозглашен королем Шотландии (1306-1329). В 1328 году добился у Англии признания независимости Шотландии.] на севере - синие горы, а внизу, по зеленому лугу, вьется река Форт так, как ни одна река на свете не вьется; вот я и нарисовал ее, чтобы каждый видел, что это река красивая и радостная. 

LOCH TAY 
[ Озеро Тэй (шотл.). ] 

Если бы я был поэтом, как Карел Томан[Карел Томан (1877-1946)-известный чешский поэт, в народно-демократической Чехословакии ему посмертно было присвоено звание Народного художника.] или Отакар Фишер[Отакар Фишер (1883-1938)-чешский поэт, драматург и критик, в творчестве которого сказалось влияние декадентских течений.], я написал бы сегодня небольшое, но красивое стихотворение. Я написал бы стихи о шотландских озерах, овеянных шотландским ветром и орошенных ежедневным шотландским дождем: в стихах говорилось бы о синих волнах, о вереске, папоротнике и задумчивых тропинках; и я умолчал бы, что эти задумчивые тропинки повсюду обнесены забором (видимо для того, чтобы феи не могли устраивать на них танцы). Что же, приходится рассказать суровой прозой, как здесь красиво: голубовато-лиловое озеро между голыми скалами - это озеро называется Лох Тэй, и каждая долина называется глен, каждая гора бен, и каждый человек Мак; озеро голубое и спокойное, колючий ветер, косматые черные и рыжие бычки на лугах; смоляно-черные ручьи и скалы, как в балладах, пустынные, поросшие травой и вереском,- как все это описать? Лучше всего, конечно, в стихах, но я не могу придумать рифмы к слову "ветер". 
Вчера вечером этот же ветер занес меня в замок Финлариг, и я ужасно напугал старика сторожа, потому что он как раз в этот момент подметал бывший эшафот и, кажется, принял меня за привидение. Успокоившись на этот счет, он на своеобразном наречии, но с большим удовольствием рассказал мне о месте казней: там есть дыра, и через нее отрубленные головы падали в подземелье, но, по-моему, весьма возможно, что это отверстие и подземная камера, которые очень смахивают на отхожее место, служили вовсе не кровавым делам, а естественным нуждам. Находившийся там американец осматривал все это со скептической улыбкой, как явную чепуху; но ведь американцы ничего не смыслят в тайнах Старого Света. Дедушкасторож необычайно гордился своим замком, он показывал всякие деревья, старые подковы, камни и невероятно долго, очевидно по-гэльски, распространялся о королеве Марии Стюарт, маркизе Балохбуихе и о шотландской истории. В замке есть помещение со статуями; одна из них изображает королеву Марию Стюарт, другая - какого-то рыцаря Кэмпбелла, третья - шута королевы. Я нарисовал его для вас. 
Очень оригинальна одна старая статуя, о которой дед рассказывал, очевидно на основании старинных преданий: она изображает сварливую женщину; так как ее брань невозможно было выдержать, шериф велел, чтобы все пострадавшие от ее языка публично отхлестали ее по заду, что якобы и показывает наглядно скульптура. Я расхожусь с местными авторитетами, мне кажется, эта статуя гораздо древнее шерифов, сварливых женщин и замка Финлариг, я думаю, она изображает что-нибудь очень древнее, возможно- муки грешников в преисподней. Впрочем, я ее тщательно зарисовал. 
Мне также удалось нарисовать чету шотландцев - мужа и жену. Шотландцы по большей части коренасты, с цветущими лицами и толстыми шеями; у них много детей и симпатичные старинные название кланов[Клан - род у кельтских народов, к которым относятся шотландцы и ирландцы. Остатки родовой организации общества отмечались у шотландцев и ирландцев еще в XVIII и даже XIX веке. В настоящее время названия кланов сохранились во многих фамилиях.]. Юбки, или кильты, они носят только на военной службе да играя на волынке. Клетчатые пледы называются тартанами и играют роль гербов: у каждого клана -тартан своих цветов, что, несомненно, служило когда-то достаточным поводом к истреблению всех кланов с тартанами иного цвета. 
Шотландское воскресенье еще хуже английского, а шотландское богослужение дает представление о бесконечности. Пасторы, не столь розовые и благодушные, как в англиканской церкви, носят колючие усы. По всей Шотландии по воскресеньям не ходят поезда, закрываются вокзалы и не делается ровно ничего; странно, что не останавливаются также и часы. Только ветер рябит воду в лазурных и стальных озерах между голыми склонами гор. Я плыл по такому озеру, в конце концов моя лодка очутилась на мели, я положил перо и отправился бродить по задумчивым тропинкам между проволочными изгородями. 
И под серыми небесами мне открылась другая Шотландия: длинные пустынные глены с разрушенными каменными хижинами, каменные заборы, сбегающие по склонам, каменный, едва ли не единственный на много миль и как будто необитаемый дом, то тут, то там поле овса высотою с палец, все остальное лишь папоротники, камни и трава, жесткая, как мох; иногда заблеет овца, карабкаясь без пастуха по откосу, иногда жалобно закричит птица, внизу, между суковатыми дубками шумит черная, дожелта вспененная река Дохарт., Странная, суровая, словно доисторическая страна. Тучи переползают через гребни гор, сетка дождя застилает унылый, пустынный край, который до сих пор не покорился человеку; а внизу шумит по черным камням черная река Дохарт. 

"BINNORIE, О BINNORIE..." 
[ "Биннори, о Биннори..." [ "Биннори, о Биннори..." - припев старинной шотландской песни. ] (шотл.) ] 

Неси меня, "Королева озер", по седым гребням синего Лох Тэя между пустынных скалистых берегов, которые уходят в небеса, попеременно угощающие меня то дождем, то солнцем; неси меня, чистенькое суденышко, по блестящему шелку Лох Тэя. 
Неси меня, красный почтовый поезд, по самым зеленым из зеленых долин, по долинам, где растут узловатые деревья, где бурлят пенистые речки, где пасутся овцы с длинным руном, неси меня по гленам северного изобилия. Подожди, серебряная осина, постойте, кудрявый дубок, черная сосна и густая ольха; подожди, девушка с пугливым взглядом дикарки. 
Или нет, на север, на север, в черные горы с пыхтеньем неси меня, поезд. Над купами зелени темносиние горы; долины с рыжими коровами, светлая и темная листва, блестящие озера и северная прелесть березок; без конца голые, округлые купола гор, обрывы, лощины, глены в зарослях и горные склоны, покрытые рыжим вереском; северная красота лугов, березовые рощицы, а на севере--на севере блестит стальным клинком морская гладь. 
Инвернесс - городок форели и горцев-построен целиком из розового гранита. Домики сложены из четырехугольных каменных плит, очень красиво обтесанных. 
А такие навесы над крыльцом есть только в Инвернессе. 
А теперь в горы, в глубь страны, в край гэльского языка. Боже мой, никогда еще я не видел такого печального, мрачного края: на каждом шагу лысые скалы, только еще выше и страшнее; ничего, кроме хилых березок, а вот и их уже нет, в черной воде торфяных болот плавают лишь клочья водорослей, называемых бородой святого Иоанна; а еще дальше и этого нет - одни камни, камни, поросшие жесткими пучками ситника. 
Тучи ползут по серым лысым скалам, моросит холодный дождь, туманы поднимаются над черными камнями, открывая темный глен, унылый, как вой собаки. Миля за милей - ни души, ни жилья, а если и промелькнет домик, то из того же серого камня, что и скалы вокруг; и стоит он один-одинешенек на протяжении многих миль. На озере нет рыбаков, на речке-мельницы, на пастбище -пастухов, на дорогахпутников. Только в более плодородных долинах пасутся шотландские быки с длинной косматой шерстью; они стоят под дождем или лежат в болоте; поэтому, вероятно, и обросли они такой густой шерстью, как я нарисовал. 
А у шотландских овец настоящие плащи из шерсти, на мордах - словно черные маски; никто не пасет этих овец, только тянется каменная стена по пустынным склонам, указывая на присутствие человека: "До этой стены - мое пастбище". 
И вот, наконец, так пустынно, что не видно ни стад, ни знаков собственности, стоит только полуразрушенный домишко и развалившаяся изгородь на поросшем бурым мхом, пропитанном влагой склоне. 
Конец жизни; должно быть, здесь ничего не изменилось за десять тысяч лет; люди только проложили тропинки и провели железные дороги, а страна осталась такой же; нигде ни деревца, ни кустика, одни только холодные озера, хвощи папоротник, бурый вереск без конца да черный камень, чернильно-темные пики гор, изрытые серебряными нитями стремительных горных речек, черная слякоть торфяных болот, мрачные туманные глены между лысыми вершинами и снова озеро с бурыми водорослями, водная гладь без птицы, страна без людей, тоска без причины, путь без цели; я не знаю, чего ищу, но это, в конце концов, одиночество; напейся этой безмерной тоски, прежде чем снова очутиться среди людей, пропитайся одиночеством, душа ненасытная, ибо не видела ты ничего более великого, чем эта пустыня. 
А теперь меня везут в долины, на межах мелькают желтые искорки дрока, по гранитным осыпям стелются горные сосны да искривленные хилые березки; черный ручей стремительно скачет по долине, вот уже пошли сосновые леса, пурпуром расцветают'рододендроны и краснеет наперстянка; березы, кедры, дубы и ольха, северная глушь, папоротник по пояс и девственные заросли можжевельника; солнце прорывается сквозь облака, и вот внизу плещется море, глубоко врезавшееся в горные склоны. 

TERRA HYPERBOREA 
[Земля Гиперборейская [Земля Гиперборейская - по преданию древних  греков, сказочная северная страна за океаном.] (лат.).] 

Я в стране по имени Скай, что значит "небо", но я нахожусь не на небе, а лишь на одном из Гебридских островов. Большой странный остров, состоящий из фьордов, торфяных болот, скал и горных пиков; среди бледно-голубой гальки собираю разноцветные ракушки и по особой милости неба нахожу помет дикого лося, того самого лося, который служит гэльским русалкам дойной коровой. Склоны пропитаны влагой, словно губка, вереск хватает меня за ногу, но зато, друзья мои, я вижу острова Раасай и Скальпай, Рум и Эйгг, вижу горы со странными древними названиями вроде Беинн на-Каллаих, Сгурр на-Банахдих, Ликан Нигеан ан-т-Сиосалаих или даже Друим нан Клеохд, хотя вон та лысая вершина - всего-навсего Блавен, да, да, полностью - просто Блавен. А вот этот ручеек - Аан-Рейдге-Мгойр, а заливчик с песчаной отмелью Срон Ард-а-Мгуллайх. Все эти и прочие названия свидетельствуют о прелести и своеобразии острова Скай. 
Остров красив, но беден, и у хижин такой доисторический вид, словно их строили еще при покойных пиктах[Пикты - древний народ, населявший Шотландию; считается коренным населением Британских островов.],о которых, как известно, ничего не известно. 
Потом пришли гэльские каледонцы и откуда-то из Норвегии - викинги; король Хокон[Хокон IV Старый (1204-1263) - норвежский король, во время поенных действий против Шотландии в 1263 году останавливался со своим войском на острове Скай.] даже оставил здесь после себя каменный замок почему это место и называется Киль Акин. Вообще же все завоеватели оставляли остров Скай в первобытном состоянии, таким, каким он вышел из рук божьих: диким, пустынным, изрезанным морем, влажным и гористым, страшным и прекрасным. Каменные хижины зарастают травой и мхом или, покинутые людьми, разваливаются. 
Раз в неделю светит солнце, и тогда открываются окрестные горные склоны, окрашенные во все непередаваемые оттенки синевы - лазурной, перламутровой, матовой, индиговой, черной, розовой, зеленой; синевы глубокой, воздушной, туманной, подобной налету дыхания на стекле или просто воспоминанию о чем-то прекрасно-синем. Все эти и другие бесчисленные оттенки синего цвета я видел на синих вершинах Куиллина, но ко всему этому там было еще синее небо и синий морской залив, и об этом вообще уже нельзя рассказать; скажу только, что при взгляде на эту бесконечную синь в моей душе расцвели неведомые мне доселе божественные добродетели. 
Но потом все заволакивается туманом, потянувшимся из долины и с гор, море становится серым, и холодные потоки дождя изливаются на отсыревшие склоны. Но у хороших людей горит в очаге торф, древняя женщина поет шотландскую балладу, и я вместе со всеми пою странную древнюю песнь: tha tighin fodham, fodham, fodham, tha tighin fodham, fodham, fodham, tha tighin fodham, fodham, fodham, tha tighin fodham, eirigh. Потом мы беремся за руки, становимся в круг и поем что-то шотландское о прощании или о встрече. 
Среди отмелей вокруг острова видна узкая полоска открытого моря - путь китоловов в Исландию и Гренландию. Дружище, почему тебе становится грустно при взгляде на эту полоску открытого моря? Привет вам, страны, которых я, вероятно, никогда не увижу! 
Ах, я видел синее и огненное море, и мягкие пляжи, и пальмы, склонившиеся над лазурными волнами, но вот эти серые холодные озера околдовали меня; смотрите, вон вышагивает журавль среди водорослей, а чайка или морская ласточка с резким криком кружится над волнами; в зарослях вереска кричит бекас и вспархивает стая серых дроздов, косматый бычок удивленно смотрит на человека, а на голых склонах пасутся овцы, издали похожие на желтоватых вшей, а вечером роями летают мириады мошек, забиваются в нос, и почти до полуночи длится северный день. 
...И это синее море, плещущее у ног, и этот открытый, путь на север... 

BUT I AM ANNIE OF LOCHROYANH 
["А я Энни из Лохройана" (англ.).] 

И все-таки капитан парохода не соблазнился этим открытым путем на север; он был человек благоразумный, плавал не в Гренландию или Исландию, а всего-навсего до Маллайга и, очевидно, не читал Джека Лондона. 

Почему вы гонитесь за нами, чайки, крикливая морская чернь? Если бы я умел летать, как вы, я полетел бы через Шотландию, отдыхая на легких озерных волнах, потом - через море в Гамбург; там есть река Лаба, и я полетел бы над ней на сильных крыльях; только у города Мельника свернул бы я к другой реке, пока не долетел бы до Праги; я промчался бы под триумфальными арками всех мостов, крича и смеясь от радости: "Добрые люди, я лечу прямо из Шотландии, чтобы погреть белое брюшко на теплой Влтаве". Прекрасна, чудесна страна, называемая Каледонией или землей Стивенсона, но какая она грустная и пасмурная! Там, в Праге, правда, вместо озер Вацлавская площадь, вместо Ладгар Бгеинн - набережная с белыми акациями, и Вышеград, и Петршинский холм. И еще я должен передать вам привет, люди, от путешественника, плывущего сейчас по Слит-Саунду. 
Я нарисовал этот самый Слит-Саунд вместе с горой Ладгар; нарисовал я и пристань в Маллайге, и матроса, чтобы никто не мог сказать, будто я опять о чем-то умолчал или изобразил мир не таким, каков он на самом деле - с барками и матросами. 
Промчи меня, поезд, по всем уголкам Каледонии - ибо хорошо здесь моему сердцу и грустно. Вот озеро Морар и Лох Шиэль, вот горные пики, кручи и глены, могучие вершины с титаническими откосами, выгнутые хребты и крупы исполинских допотопных чудовищ с густыми зелеными чащами под мышкой и в изгибах голых тел; горы, усыпанные валунами, как трепальщик - головками льна; сверкающие озера с очаровательными островками, как Лох Эйлт; и вообще озера всюду, где только представляется случай; озера, вытянутые в длину, блещущие на солнце; ветер рябит зеркальную гладь с серебряными тропинками водяных духов; горы, скалистые или пологие, словно поднявшееся гранитное тесто, полосатые вершины, морщинистые и голые, как шкура бегемота, синие, рыжие, зеленые, - без конца, без конца безлюдные горы. 
Наконец Форт Вильям, один из железных засовов, когда-то сдерживавших мятежных горцев; а над ним Бен Невис - самая высокая вершина этой горной страны, массивный, мрачный молодец над фьордом, покрытый сетью белых водопадов, рождающихся в снежных полях на вершине, - а дальше снова горы и горы, глены и озера, тенистые долины, потоки черных вод, - страна, которую бог сотворил из твердого вещества и вручил человеку, чтобы бороться на ней с человеком же - ибо со скалами и вересковыми зарослями бороться нельзя. 
А это коротенькое письмецо я посвящаю тебе, Глазго, город без красот, шумный город торговли, заводов и верфей, порт со всяческими товарами. Что о тебе сказать? Красивы ли фабрики, доки и склады, подъемные краны в порту, башни сталелитейных заводов, стада газохранилищ, дребезжащие машины с товарами, высокие дымовые трубы и гремящие паровые молоты, конструкции из железобетона, буйки на воде и горы угля? Я, бедный грешник, смотрю и думаю, что все это очень красиво, живописно, монументально, но жизнь, которая всем этим порождена, - улицы, люди, лица у станков и в конторах, жилища, дети, еда, жизнь, вся жизнь, которая кормится от всех этих больших и сильных вещей, - эта жизнь совсем не красива и не живописна; ее, сырую и грязную, липкую, шумную, вонючую и душную, уродливую и тяжелую,--тяжелее голода, безобразнее нищеты,- покинул дух божий, - и легла на меня усталость сотен тысяч, и я бежал от тебя, Глазго, потому что у меня не хватило духу смотреть и сравнивать. 
Боже, дай мне силы додумать... 

ОЗЕРНЫЙ КРАЙ 

Чтобы не говорили, будто озера существуют только в Шотландии, есть они и в Англии; там им предоставлен даже целый округ; есть там Дервентуотер, озера Бессентуэйт, Уостуотер, Терльмерское, Грасмерское и Уайндермерское, Эльсуотер и т. д.; здесь-то и жили поэты "озерной школы" [ "Озерная школа" - литературная группа английских романтиков, куда входили поэты, жившие в Озерной области на севере Англии: В. Вордсворт (1770-1850), С. Копьридж (1772-1834), Р. Саути (1774-1843). Поэты "озерной школы" придерживались реакционных политических взглядов, их поэзии свойственна мистика, пассивная созерцательность. ], а могила Вордсворта находится в Грасмере, возле красивой старинной церковки с дубовым потолком, в долине, поросшей кудрявыми деревьями; предложение у меня получилось длинное, и все же оно не исчерпывает всех красот прелестного Озерного Края. Так, например, Кесвик городок, в отличие от всех других городков на свете, построенный из ярко-зеленых камней; но зеленой краски у меня здесь нет, и я постарался нарисовать для вас хотя бы здание общинного самоуправления - это тоже красивый дом. Для удобства туристов здесь есть гора Скиддау, а затем чудесное озеро Дервентуотер, лежащее между рощами и парками; я р.исовал его в такой приятный и тихий вечер, что мне было даже страшно от радости; закат расчесывал кудрявые волны золотым гребнем; здесь-то, у притихших камышей, и сидел путник, и его не тянуло домой - так упоительно спокойна была вода. Путеводитель по Озерному Краю называет всевозможные горы, ущелья, красивые виды, а также камень, на котором сиживал Вордсворт, и прочие местные красоты. 
Я и сам придумал несколько паломничеств, а именно: 
1, Паломничество к овцам. Хотя в Англии овцы имеются повсюду, но овцы Озерного Края особенно курчавы, пасутся на шелковистой траве и напоминают души праведников в царствии небесном. Никто за ними не смотрит, и они проводят время в еде, в мечтах и благочестивых размышлениях. Я нарисовал этих овец, вложив в рисунок столько тихого и кроткого умиления жизнью, насколько это возможно достичь при помощи вечного пера. 
2. Паломничество к коровам. В отличие от прочих, у коров Озерного Края шерсть имеет особенный красный оттенок, кроме того, их отличает от остальных соплеменниц благодатная прелесть тех мест, где они пасутся, и мягкость выражения. Целыми днями они прогуливаются по райским лугам, а когда ложатся, то не гпеша, с важностью пережевывают благодарственные молитвы. На своем рисунке я окружил их всеми красотами Озерного Края; вы видите мост, перекинутый через речку с форелью, нежный кустарник, кудрявые деревья, пологие приветливые холмы с лесочками и живыми изгородями, хребты кембрийских гор и, наконец, полный тепла и света небосвод; среди деревьев виднеются фронтоны домиков из красноватого или зеленого камня; и вы поймете, что быть коровой в Озерном Крае - это великая милость, которой удостаиваются лишь самые праведные и самые достойные из всех тварей земных. 
3. Паломничество к лошадям. Лошади в Англии ничего не делают, а только пасутся по целым дням или прогуливаются по густой траве. Быть может, это вовсе не лошади, а свифтовы гуингнмы[Гуингнмы - сказочный народ лошадей, к которым попадает Гулливер - герой сатирического романа Джонатана Свифта (1667-1745) "Путешествие Гулливера". В части романа, посвященной описанию страны гуингнмов, Свифт выразил свои представления об идеальной организации общества.] - мудрый, почти божественный народ, который не занимается ни торговлей, ни политикой и даже не интересуется скачками в Аскоте. На человека лошади смотрят ласково и почти без отвращения; они необыкновенно разумны. 
Иногда они задумываются, иногда бегают с развевающимся хвостом, а иногда поглядывают так властно и гордо, что рядом с ними человек чувствует себя какой-то обезьяной. Нарисовать лошадей оказалось самой трудной из задач, которые мне до сих пор приходилось решать. Едва я попытался набросать рисунок, как лошади меня окружили, и одна из них настойчиво порывалась сожрать мой альбом; мне пришлось спасаться бегством, так как она не хотела довольствоваться тем, что я показал ей свои рисунки издали. 
Много еще красивого в Озерном Крае: извивающиеся реки, величественные деревья с густой листвой, вьющиеся ленты дорог, горное эхо и мирные долины, волнующиеся и тихие озера; а по этим извилистым дорогам тарахтят шарабанчики, набитые туристами, проносятся автомобили и мчатся женщины на велосипедах; лишь Овцы, Коровы и Лошади вдумчиво и неторопливо пережевывают красу природы. 

СЕВЕРНЫЙ УЭЛС 

В священном писании, правда, совершенно ясно сказано: "Ac efe a ddywedodd hefyd wrth у bobloedd. Pan weloch gwmmwl yn codi o'r gorllewin, yn у fan у dywedwch. Y mae cawod yn dyfod; ac felly у mae" (Лука, XII, 54) [Сказал же к народу: когда вы видите облако, поднимающееся с запада, тотчас говорите: дождь будет; и бывает так.]. И хотя уэлская библия говорит это о западном ветре, я именно при западном ветре отправился на гору Сноудон, или, вернее, Эрири-и-Виддфа, чтобы полюбоваться оттуда видом на весь Уэлс. Ac felly у mae: не только шел дождь, но я очутился в облаках, и было так холодно, что на вершине Сноудона я не отходил от печки. Приятно смотреть на огонь; глядя на рдеющие угли, можно мечтать о множестве самых чудесных вещей. Путеводитель расхваливает разнообразные красоты вида с горы Сноудон, а я ничего не видел, кроме белых и серых туч, и ощущал их присутствие даже под своей рубашкой; с виду они не слишком уродливы, потому что они белые, но разнообразия я что-то не заметил. И все-таки мне не было дано увидеть Лливедд-а-Моэл-Оффрвн, и Квм-и-Ллан, и Ллин-Ффиннон-Гавс, и Гриб-и-ддизгиль; скажите сами, разве не стоят такие красивые названия небольшой порции тумана, ветра, холода и облаков? 
Что касается языка жителей Уэлса, то он до некоторой степени невразумителен и, как мне говорил один ученый приятель, очень сложен; например, отца называют то "dad", то "tad", иногда же "nhad", смотря по обстоятельствам. Сложность языка видна уже из того, что одна деревня поближе к Англии просто называется Llanfairpwllgwyngyllgogerychwyrndrobwllll antysiliogogogoch. Но имейте в виду, что кельтский язык в Уэлсе звучит красиво, особенно в устах темноволосых девушек почти французского типа. К сожалению, старые уэлские женщины носят мужские кепи; это, очевидно, остаток местного костюма, в состав которого входил у женщин необычайно высокий мужской цилиндр. 
В остальном Уэлс вовсе не так странен и страшен, как названия его деревень и местечек. Один городок называется Пэнмэнмавр, а там только и есть, что каменоломни да морские купанья. Я не знаю, почему некоторые имена оказывают на меня магическое действие; я захотел во что бы то ни стало посмотреть Лландудно и был удручен: во-первых, это название произносится совсем не "Лландудно", а иначе, во-вторых, это просто-напросто такая же куча гостиниц, скал и песку, как и любой другой морской курорт Великобритании. Я добрался до самого Карнарвона, главного города Уэлса; это такая глушь, что там на почте не знают о существовании нашей страны, и в семь часов вечера вы не получите ужина; зачем я провел там два дня, я сам не знаю. Там находится огромный старинный замок принцев Уэлских, я нарисовал бы его, но он не уместился у меня на бумаге; тогда я нарисовал только одну из его башен, где как раз заседал автономный галочий парламент. Такого количества галок я никогда не видал и не слыхал; рекомендую вам обязательно съездить в Карнарвон. 
Уэлс - страна гор, Ллойд-Джорджа[Ллойд-Джордж Давид (1863-1945) английский буржуазный политик либерального толка, в 1916-1922 годы премьер-министр. Неоднократно избирался депутатом парламента от Уэлса и считался уэлским патриотом.], форели, туристов, черных коров, сланца, замков, дождей, бардов и кельтского языка. Лысые фиолетовые горы чудесны, усеяны камнями; в отелях висят отсыревшие фотографии устроителей певческих состязаний; эти состязания здесь нечто вроде национальной особенности; у уэлских овец длинные хвосты, и хоть режьте меня, - это все, что я знаю о Северном Уэлсе. Кому этого покажется мало, пусть сам едет в Карнарвон, Пересадка - в Бангоре. 

ПИСЬМА ОБ ИРЛАНДИИ 

По правде говоря, я собирался писать письма из Ирландии. Туда всего несколько часов пути; почему я туда не еду, мне самому не совсем понятно. Думаю, что в этом повинен ирландский вопрос. 
Я спрашивал об Ирландии почти всех англичан, шотландцев, кимров[Кимры - древние обитатели Уэлса, народ кельтского происхождения.] и гэлов, с которыми встречался, допытывался, что именно следует смотреть в Ирландии и куда направить там свои стопы; мне кажется, эти расспросы были им почему-то неприятны. Мне советовали съездить лучше в Оксфорд, в Стретфорд на Авоне или на морские купанья. 
От этого мое любопытство разгорелось еще больше. 
- Поезжайте на север, - говорил мне один. 
- Поезжайте на запад, - советовал другой без особенного энтузиазма. 
- Поезжайте на юг, - уговаривал третий, - я там, правда, не был, но если вы непременно хотите ехать... 
Вопрос. Мне хотелось бы посмотреть Ирландию, Что вы на это скажете? 
Ответ. Ах-хе-хех-хе-хе-хе-ох-ох. Э? 
Вопрос. Что вы сказали? 
От вет. Датам не очень спокойно. 
Вопрос. Разве так уж опасно? 
Ответ. Ну, там, случается, и мосты взлетают на зоздух, а уж поезда... 
Вопрос. Неужели каждый поезд? 
Ответ (несколько неуверенный). Нет, зачем же каждый... Знаете что? Съездите-ка в Бельфаст. Там почти то же самое... 
А мистер Шоу[Шоу Бернард. - С выдающимся английским драматургом Джорджем Бернардом Шоу (1856-1950) К. Чапек был близко знаком; Чапек восхищался критической остротой творчества Шоу. Он писал: "Наша эпоха нуждается в Шоу, который ее обличает и подымает на смех,, и долго еще будет нуждаться" ("Лидове новины", июль, 1936). Шоу высоко ценил творчество К. Чапека, чьи произведения уже в те годы были очень популярны в Англии.] посоветовал мне поехать лишь в одно местечко в Ирландии: это небольшой островок на юге; название его я забыл. Там, по его словам, народ вполне благонадежен. Жаль только, добавил мистер Шоу, что к этому островку невозможно пристать. 

IV 

Ладно, буду действовать на собственный страх. 
Куплю какой-нибудь путеводитель по Ирландии, выберу несколько красивых мест и буду писать письма из Ирландии. 
От самого Глазго я бегаю по всем книжным лавкам и покупаю путеводитель по Ирландии. Но книготорговцы вежливо качают головой; нет, у них нет никаких путеводителей по Ирландии. Есть путеводители по Корнуэлсу и Дюкери, по Сноудону и выставке в Уэмбли, но, к сожалению, ничего, абсолютно ничего об Ирландии. "Наши туда не ездят". 
Отсюда до Ирландии несколько несчастных часов езды; но, скажите, стоит ли без всякой надобности срывать завесу со страшной тайны, скрывающей от меня эту страну? Лучше я всегда с радостью и умилением буду взирать на карту Ирландии: вот страна, с которой я не снял покрывала. 

ОПЯТЬ В АНГЛИИ 

ДАРТМУР 
Ну, теперь я все видел: и горы, и озера, и море, и пастбища, и земли, подобные саду, не видел только одного - настоящего английского леса, потому что в Англии, так сказать, за деревьями леса не видно. И я соблазнился местом, которое на карте обозначено "Dartmoor Forest", то есть "Дартмурский лес"; кроме того, Дартмур, если я не ошибся, в истории литературы - место действия "Собаки Баскервиллей"["Собака Баскервиллец"- название детективной повести, английского писателя Конан Дойля (1859-1930) о сыщике Шерлоке Холмсе.]. Дорогой я взглянул на то место, откуда отправилась на "Остров Сокровищ" стивенсоновская "Эспаньола"; ["Эспаньола" - название корабля в романе английского писателя Роберта Льюиса Стивенсона (1850-1894) "Остров сокровищ".] это было в Бристоле, скорее всего у того моста, где стоял бриг, пахнущий апельсинами. Больше в Бристоле нет ничего примечательного, если не считать красивой церкви, в которой происходило какое-то молебствие, собора, где тоже совершалось богослужение с пением и проповедью и, наконец, старинного здания больницы, откуда я срисовал кариатиду-химеру с окладистой бородой; для Бристоля это достаточно любопытно. 
В Эксетере меня захватило английское воскресенье, объединившееся с дождем. Воскресный день в Эксетере соблюдается так неукоснительно и так свято, что даже церкви закрыты, а что касается пищи телесной, то путешественник, пренебрегший холодным картофелем, вынужден ложиться спать с пустым желудком; не знаю, почему это доставляет такое удовольствие эксетерскому господу богу. В остальном Эксетер красивый городок с приятным тихим дождиком и старинными английскими домами, о которых речь будет ниже, а сейчас я тороплюсь в Дартмурский лес. 
Дорога туда идет по живописно извивающемуся шоссе, по отлогим холмам, по тем заросшим кудрявой зеленью местам, где самые непроходимые живые изгороди, самые крупные овцы, самый густой плющ и боярышник и самые развесистые деревья, а хижины крыты самым толстым слоем соломы, какой я когдалибо видел. В Девоншире старое дерево твердо, как скала, и совершенно, как скульптура. Дальше идут длинные, голые, пустынные холмы без единого деревца; это и есть Дартмурский дремучий лес. Там и сям среди вереска одиноко торчат гранитные глыбы, напоминающие алтари каких-то великанов или допотопных ящеров. Это, к вашему сведению, "tors". Кое-где в вереске журчит красноватый ручеек, чернеет бездонный омут, ярко зеленеет трава на болоте; говорят, в этих местах может засосать всадника вместе с конем; проверить это я не мог, ибо коня у меня не было. Невысокие холмы заволакиваются пеленой; не знаю, облака ли спускаются так низко, или это испарения от вечно влажной земли; туманная сетка дождя окутывает край гранита и болот, тяжелые тучи висят над ним, в трагическом сумраке на минуту показываются пустыри, покрытые вереском, можжевельником и папоротником, - вот все, что осталось от непроходимого дремучего леса, росшего здесь когда-то. 
Что это за свойство у человека, - когда он видит такой край тоски и ужаса, у него перехватывает дыхание... Неужели это красиво?.. 
По горам, по долам, по горам, по долам зеленого Девона - между двумя рядами живых изгородей, разрезающих на квадраты обширный край, как благоуханные межи у нас, в Чехии, все время мимо старых деревьев, под мудрым взглядом пасущихся коров -" по горам, по долам еду я к рыжему побережью Девона. 

ГАВАНИ 

И, само собой разумеется, я осматривал портовые города и видел их столько, что теперь все путаю. 
Итак, минутку: Фолкстон, Лондон, Лейт, Глазго - это четыре; затем Ливерпуль, Бристоль, Плимут... а может быть, их было и больше. Самый живописный из всех - Плимут, прячущийся между скалами и островами; там есть старый порт в Барбикене, с настоящими матросами, рыбаками и черными барками, и новый порт с капитанами, статуями и полосатым маяком у набережной Хое, где устраиваются гулянья. Маяк я нарисовал, но на рисунке не видно, что это бледно-голубая ночь, не видно, что на море буйки и пароходы подмигивают зелеными и красными огоньками, что у подножья маяка сижу я, а на коленях у меня-черная кошка (я имею в виду настоящую живую кошку), я глажу кошку, любуясь морем, огоньками над водой и всем миром в приступе сумасшедшей радости, что я существую на свете; а там, н Барбикене, воняет рыбой и океаном, как во времена старого Дрейка[Дрейк. Френсиз (1540-1596) - английский мореплаватель, типичный для раннего периода первоначального накопления, сочетающий в себе черты военного моряка и пирата.] и капитана Мэрриэта[Мэрриэт Фредерик (1792-1848): - англичанин, капитан дальнего плавания, автор популярных приключенческих романов и рассказов.], и светится спокойное, широкое море; да, Плимут - самый красивый порт. 
Но Ливерпуль, друзья, Ливерпуль - самый большой; за его грандиозность я прощаю ему свою обиду: по случаю какого-то конгресса или королевского посещения (не знаю, что именно там было) он не захотел предоставить путешественнику ночлег и привел меня в ужас новым собором, огромным и скучным, как развалины терм Каракаллы в Риме, и окутался в полночь пуританской тьмой, чтобы я не мог найти жалкий трактир, где мне дали отсыревшее ложе, пахнущее кислятиной, как бочка с капустой; говорю, все это я Ливерпулю прощаю, потому что я увидал нечто грандиозное на пространстве от Дингля до Бутла и даже до Биркенхеда на противоположном берегу, желтую воду, ревущие паровые паромы, буксирные пароходы - брюхатых черных свиней, купающихся в волнах, белые, трансатлантические пароходы, доки, бассейны, башни, подъемные краны, лебедки, элеваторы, дымящие фабрики, грузчиков, баржи, склады, верфи, бочки, ящики, чаны, тюки, дымовые трубы, мачты, такелаж, поезда, дым, хаос, гудки, звонки, стук, пыхтенье, разверстые утробы кораблей, запах пота, мочи, лошадей, воды и отбросов всех частей света; словом, если бы я еще полчаса громоздил слова, я все равно не сумел бы изобразить величину и беспорядок того, что называется Ливерпулем. 
Прекрасен пароход, когда он, гудя, разрезает воду своей высокой грудью, изрыгая дым из толстых труб; прекрасен он, когда исчезает постепенно за выпуклостью воды, волоча за собой дымовую завесу; прекрасны дали и цель для человека, который стоит на носу отваливающего парохода; прекрасна скользящая по волнам парусная лодка, - хорошо уезжать и приезжать. О родина моя, не имеющая морей, не слишком ли узок твой горизонт, тебе не хватает, пожалуй, шумных далей? Да, да, но могут быть шумящие просторы в наших головах; и если нельзя уйти в плавание, можно по крайней мере мечтать, бороздить широкий и высокий мир в полетах мысли; на свете еще хватит места для путешествий и больших кораблей. Да, надо всегда отплывать - море есть всюду, где есть отвага. 
Только не вздумай, рулевой, повернуть обратно; мы плывем еще не домой. Останемся еще, постоим на ливерпульском рейде и посмотрим на все, прежде чем возвратиться к себе; этот рейд так велик, грязен и шумен. Где же, собственно, настоящая Англия: там, в тихих и чистых коттеджах среди бесконечно старых деревьев и традиций, в жилищах безупречных, спокойных и утонченных людей, или здесь, на этих мутных волнах, в грохочущих доках, в Манчестере, в Попларе, на глазговском Брумилоу? Хорошо, признаюсь, я этого не понимаю; там, в той Англии, слишком уж все безупречно и красиво, а здесь слишком уж... 
Ну, ладно, я не понимаю этого, словно это не одна страна и не один народ. Ладно, теперь поднимай якоря, пусть море обдаст меня брызгами, пусть меня обвеет ветром, кажется, я видел слишком много. 

MERRY OLD ENGLAND 
[Веселая старая Англия (англ.).] 

Но мы должны еще задержаться, должны выяснить, где же, собственно говоря, веселая старая Англия? Старая Англия - это, скажем, Стретфорд, это Честер, Эксетер, и не знаю, что еще. Стретфорд... 
Стретфорд... подождите, был ли я там? Нет, не был и не видел дома, в котором родился Шекспир, не говоря уж о том, что дом снизу доверху переделан, а кроме того, возможно, никакого Шекспира вообще не существовало. Но зато я побывал в Сольсбери, где жил и работал совершенно несомненный Мессинджер[Мессинджер Филипп (1583-1640) - английский драматург, в пьесах которого показано моральное разложение высших классов.], в лондонском Темпле, где, как установлено документально, останавливался Диккенс, в Грасмере, где жил исторически достоверный Вордсворт, и во многих других, документально засвидетельствованных местах рождения и жительства. Ладно, я нашел в разных местах эту самую добрую старую Англию, которая внешне оставила после себя черные балки и резьбу, в результате чего у нее сейчас полосатый черно-белый вид. Я не люблю слишком смелых гипотез; но мне кажется, что черные и белые полоски на рукавах английских полицейских восходят, как показывает мой рисунок, к полосатым старинным постройкам. 
Ибо Англия - страна исторических традиций, а все существующее имеет какую-нибудь причину, как учит, если не ошибаюсь, Джон Локк[Джон Локк (1632-1704) - английский философсенсуалист, выступал против идеалистической теории врожденных идей, развивал теорию познания, основанную на чувственном опыте, однако в действительности его теория также открывала дорогу для идеалистических выводов.]. В некоторых городах, как, например, в Честере, полицейские носят белые плащи, словно хирурги или парикмахеры; возможно, это-традиция со времен римского владычества. Затем старая Англия любила выступающие вперед верхние этажи и крыши, так что старинный дом вверху всегда шире, чем внизу; да еще и окна выступают наружу, как выдвинутые наполовину ящики, и поэтому такой дом с его этажами, фонарями, выступами и нишами похож на огромную складную игрушку или старинный секретер с выдвижными ящиками, которые на ночь, возможно, задвигаются и запираются, и дело с концом. В Честере есть еще достопримечательность, нечто называемое "rows". Это - галерея, впрочем только на втором этаже, и с улицы туда входят по ступенькам, а магазины там находятся внизу и наверху; ничего похожего нет нигде на свете. В Честере же есть собор из розового камня, между тем как в Йорке собор бурый, в Сольсбери - серовато-голубой, как щука, а в Эксетере - черно-зеленый. Почти в каждом английском соборе колонны имеют вид сложенных вместе труб, прямоугольный алтарь, уродливый орган посреди главного нефа и нервюры, разбегающиеся веером по сводам; то, что в соборах не успели испортить пуритане, докончил своими высокостильными реставрациями покойный Уайэтт[Уайэтт Джемс (1748-1813) - английский архитектор.]. Возьмите хотя бы собор в Сольсбери, это нечто до такой степени совершенное, что становится тошно. И вот, трижды обежав город Сольсбери, как Ахиллес Трою, и убедившись, что до отхода поезда остается все-таки еще два часа, садишься на единственную в городе скамейку между тремя одноногими старцами и с изумлением наблюдаешь, как полицейский надувает щеки, чтобы рассмешить грудного младенца в колясочке. В общем же, нет ничего хуже, чем дождь в маленьком городке. 
В Сольсбери покрывают черепицей даже стены домов; я это нарисовал к радости тех кровельщиков, которым, может быть, попадет на глаза это письмо. 
В северных графствах дома строили из красивых серых камней; по этой причине в Лондоне почти все дома построены из безобразных серых кирпичей. 
В Беркшире и Хемпшире строили все подряд из кирпичей, красных, как перец; поэтому в Лондоне тоже есть улицы из красных кирпичей, словно ангел смерти обагрил их кровью. В Бристоле какой-то архитектор понастроил тысячи странных окон в несколько мавританском духе, а в Тевистоке у всех домов фасады, как у Принстоунской тюрьмы. Боюсь, этим и исчерпывается все разнообразие английской архитектуры. 
Но самое красивое в Англии - это деревья, стада и люди; а также пароходы. Старая Англия - это также пожилые румяные джентльмены, с весны носящие серые цилиндры, а летом гоняющие мяч на площадках для гольфа и кажущиеся такими свежими и милыми, что будь мне лет восемь, мне захотелось бы с ними поиграть; и еще пожилые леди с неизменным вязаньем в руках, леди тоже румяные, красивые, приветливые, они пьют горячую воду и никогда не пожалуются вам на свои недомогания. 

ПУТЕШЕСТВЕННИК ОБРАЩАЕТ ВНИМАНИЕ НА ЛЮДЕЙ 

Я хотел бы быть в Англии коровой или ребенком; но будучи взрослым, нуждающимся в бритве мужчиной, я наблюдал людей этой страны. Так вот, неправда, что все без исключения англичане носят только клетчатые костюмы, курят трубки и отращивают бакенбарды; что касается бакенбард, то единственный подлинный англичанин - это доктор Боучек[Боучек Вацлав (1869-1940) - пражский адвокат и публицист, специалист по английскому и американскому праву.] в Праге. 
Зато все англичане ходят в непромокаемых плащах или с зонтиками, на голове у них плоская кепка, а в руках - газета; если это англичанка, то она носит непромокаемый плащ или теннисную ракетку. Природа проявляет здесь необыкновенную склонность покрывать все растительностью: косматой шерстью, руном, щетиною и прочими видами волос; так, у английских лошадей растут настоящие волосяные кусты или кисти на ногах, а английские собаки - это просто смешные комки косматой шерсти. Только английский газон и английский джентльмен ежедневно бреются. 
Что такое английский джентльмен, объяснить вкратце невозможно; вам бы надо было знать для этого по крайней мере английского официанта из клуба, железнодорожного кассира или даже полицейского. Джентльмен - это равномерная смесь молчаливости, благожелательности, достоинства, спорта, газеты и приличия. Ваш визави в поезде два часа будет донимать вас тем, что не удостоит даже взгляда, и вдруг встанет и подаст чемодан, до которого вы не можете дотянуться. В таких случаях люди охотно помогают друг другу, но никогда не найдут, о чем поговорить, разве что о погоде. По этой причине англичане, вероятно, и выдумали все игры - ведь во время игры не разговаривают. Их молчаливость доходит до того, что они даже не ругают публично правительство, поезд или налоговую систему; в общем, это невеселый, замкнутый народ. Вместо трактиров, где сидят, пьют и болтают, они изобрели бары, где стоят, пьют и молчат. Более разговорчивые люди бросаются в политику, как, например, Ллойд-Джордж, или в литературу; потому-то в английской книге полагается не меньше четырехсот страниц. 
Возможно, что именно молчаливость повлияла на манеру англичан-проглатывать половину слова, а вторую произносить сквозь зубы; вот почему англичан трудно понять. Я ежедневно ездил до станции Ледбрук Гров. Подходит кондуктор, и я говорю: "Ледбрук Гров". - "Э?" -"Ледбхук Гхэв!" "...???Э?" - "Хевхув Хов!" - "Аа, Хевхув Хов!" - Кондуктор, просияв, дает мне билет до Ледбрук Грова. В жизни я этого не постигну! 
Но если познакомиться с англичанами поближе, то они очень милые и деликатные люди; они никогда много не говорят, потому что никогда не говорят о себе. Они забавляются, как дети, но с самым серьезным, каменным выражением лица; у них множество правил приличия, всосанных с молоком матери, но при этом они непринужденны, как щенята. По характеру они тверды, как кремень, неспособны приспособляться, консервативны, немного робки и необщительны; они не в состоянии выйти из своей оболочки, но эта оболочка солидна и во всех отношениях превосходна. 

С ними нельзя обменяться несколькими словами, не получив при этом приглашения на обед или ужин; они гостеприимны, как святой Юлиан, но всегда сохраняют в своих отношениях с другими известное расстояние. Иногда вам делается не по себе от одиночества, которое вы ощущаете среди этих приветливых и доброжелательных людей; но если бы я был маленьким мальчиком, я знал бы, что им можно доверять больше, чем самому себе, и я был бы здесь свободен и уважаем, как нигде на свете; полицейский надувал бы щеки, чтобы меня рассмешить, пожилой господин играл бы со мной в шарики, а седовласая леди отложила бы роман в четыреста страниц, чтобы ласково взглянуть на меня серыми и все еще молодыми глазами. 

НЕСКОЛЬКО ПОРТРЕТОВ 

И есть еще несколько человек, которых я должен вам изобразить и описать. 
Вот митер Сетон Уотсон[Сетон Уотсон Роберт Вильям (1879-1952)-английский историк, написал ряд работ, в которых отстаивал идею независимости чехов и словаков.], или Scotus Viator;[Шотландский Путник (лат.).] вы его знаете, потому что он воевал вместе с нами, как архангел Гавриил. У него есть дом на острове Скай, он пишет историю Сербии, а по вечерам слушает пианолу возле камина, где горит торф; у него высокая красивая жена, два непромокаемых мальчугана и синеглазое дитя в пеленках; окна его дома обращены на море и острова, у него детский рот, а комнаты увешаны портретами предков и видами Чехии; он - мягкий, нерешительный человек, с гораздо более нежным лицом, чем можно было бы ожидать от такого строгого и справедливого шотландского путника. 
Вот мистер Найгель Плейфер[Найгель Плейфер (1874-1934) - английский актер и режиссер. Поставил на английской сцене драмы Чапека "R. U. R." и "Из жизни насекомых".] - режиссер, который привез в Англию мои пьесы, но он способен и на лучшее; это невозмутимый человек, художник, антрепренер и один из немногих, по-настоящему современных, английских режиссеров. 
А это - мистер Джон Голсуорси[Джон Голсуорси (1867-1933) - выдающийся английский писатель и драматург, представитель критического направления в английской реалистической литературе; наиболее известен его цикл романов "Сага о Форсайтах".] в двух видах: драматурга и романиста, потому что надо знать его с обеих сторон. Это очень скромный, мягкий и прекраснейший человек с лицом священника или судьи, хрупкий, худощавый, созданный из такта, сдержанности и задумчивой нерешительности, невероятно серьезный, только в деликатно собранных морщинках вокруг глаз таится ласковая улыбка. У него жена, очень на него похожая, а его книги - прекрасные и мудрые произведения чуткого и порою грустного наблюдателя. 
Вот мистер Г. Честертон; я изобразил его с крылышками, отчасти потому что повидать его я мог только мельком, отчасти же по той причине, что он отличается райской жизнерадостностью. К сожалению, в момент нашего знакомства он был, по-видимому, стеснен несколько официальной ситуацией; он мог только улыбаться, но его улыбка стоит трех. Если бы я мог написать о его книгах, о его поэтическом демократизме, о его гениальном оптимизме, получилось бы самое веселое из моих писем; но я взял себе за правило писать лишь о том, что видел своими глазами, поэтому я представляю вам объемистого человека, напоминающего своими объемами Виктора Дыка[Виктор Дик (1877-1931) - известный чешский писатель; в своих ранних произведениях выступал за национальное освобождение Чехии, после образования Чехословацкого государства в 1918 году перешел в лагерь реакции.], с мушкетерскими усиками и застенчиво-лукавыми глазками под пенсне, с растопыренными ручками, как полагается толстяку, и с развевающимся галстуком; это одновременно ребенок, великан, кудрявый барашек и буйвол; у него крупная голова с каштановой шевелюрой, смуглое лицо с мечтательнокапризным выражением: с первого же взгляда он вызвал - во мне застенчивость и пылкое влечение. 

И больше я его не видел. 
А это мистер Г. Д. Уэллс[Г. Д. Уэллс. - К. Чапек увлекался творчеством Уэллса; он писал: "Имя Уэллса принадлежит не только истории литературы, но и истории человеческого прогресса" ("Лидове новины", 20 сентября 1936). Научно-фантастические романы английского писателя, в которых осуждалась буржуазная цивилизация, близки по теме многим произведениям К. Чапека, однако Чапек не разделял позитивных взглядов Уэллса, сводившихся к утопическому социал-реформизму.]. Один рисунок изображает его в обществе, а другой - дома; у него массивная голова, могучие, широкие плечи, сильные, горячие ладони; он похож на рачительного хозяина, на трудящегося человека, на отца семейства и на кого хотите еще. У него тонкий, глуховатый голос человека, не привыкшего много говорить, лицо, носящее следы размышлений и работы, уютный дом, красивая жена, подвижная, как чечетка, двое взрослых веселых сыновей и слегка прищуренные, чуть затененные густыми английскими бровями глаза. Простой и умный, здоровый и сильный, очень образованный и очень обыкновенный в самом хорошем жизнелюбивом смысле этого слова. Говоря с ним, забываешь, что перед тобой большой писатель, потому что беседуешь с думающим, универсальным человеком. Желаю вам долго здравствовать, мистер Уэллс! 
А вот существо почти сверхъестественное - мистер Бернард Шоу; я не мог лучше нарисовать его, потому что он все время в движении, все время разговаривает. 
Огромного роста, тонкий, прямой, он похож то на господа бога, то на весьма злокозненного сатира, который, однако, за время тысячелетних превращений утратил все слишком естественное. 
У него белые волосы, белая борода и очень розовая кожа, нечеловечески ясные глаза, большой воинственный нос; в нем есть что-то рыцарское, напоминающее Дон-Кихота, что-то апостольское и что-то позволяющее относиться с иронией ко всему на свете и в том числе к самому себе; я никогда в жизни не видел существа более необыкновенного; по совести говоря, я его боялся. Мне казалось, что это какой-то дух, лишь играющий в знаменитого Бернарда Шоу. Он вегетарианец, то ли принципиально, то ли из гурманства, не знаю; никогда не знаешь, держится человек принципов из принципа или для собственного удовольствия. У Шоу рассудительная жена, тихий клавесин и окна на Темзу; жизнь бьет в нем ключом, он рассказывает множество интересных вещей о себе, о Стринберге[Стринберг Иухан Август (1849-1912)-выдающийся шведский писатель, автор драм, романов и новелл, обличающих пороки шведского буржуазного общества. В поздний период своего творчества пережил известное влияние декаданса.], о Родене[Роден Огюст (1840-1917) - выдающийся французский скульптор; оказал мощное воздействие на развитие европейской реалистической скульптуры. В поздних произведениях Роден приближается к импрессионизму.] и других знаменитостях; слушать его наслаждение, пронизанное ужасом. 
Следовало бы нарисовать еще многих замечательных и прекрасных людей, с которыми я встречался; были среди них мужчины, женщины, очаровательные девушки, литераторы, журналисты, студенты, индийцы, ученые, клубмены, американцы и все прочие; но пора проститься, друзья; я не хочу думать, что больше вас не увижу. 

БЕГСТВО 

Под конец я открою ужасные вещи: например, английское воскресенье это нечто страшное. Говорят, воскресенье существует, чтобы ездить на лоно природы; это неправда - на лоно природы едут, чтобы в дикой панике скрыться от английского воскресенья. 
В субботу каждого британца одолевает темное инстинктивное стремление бежать куда глаза глядят, подобно тому, как темный инстинкт заставляет животное спасаться от надвигающегося землетрясения. 
Кто не мог сбежать, прячется хотя бы в церковь, чтобы в молитвах и пении переждать грозный день. 
Это день, когда не готовится пища, никто никуда не ездит, никто ни на что не смотрит и ни о чем не думает. Не знаю, за какие невероятные преступления осудил господь бог Англию на еженедельное наказание воскресеньем. 
Английская кухня бывает двух родов: хорошая и посредственная. Хороший английский стол - это попросту французская кухня; посредственный английский стол в посредственном отеле для среднего англичанина в значительной степени объясняет английскую угрюмость и молчаливость. Никто не может с сияющим видом выводить трели, прожевывая pressed beef[прессованную говядину (англ.).], намазанную дьявольской горчицей. Никто не в состоянии громко радоваться, отдирая от зубов липкий пудинг из тапиоки. Человек становится страшно серьезным, - и если он поест лосося, политого розовым киселем, получит к завтраку, к обеду и к ужину нечто бывшее в живом виде рыбой, а в меланхолическом меню называемое fried sole[жареная камбала (англ.).], если трижды в день он дубит свой желудок чайным настоем, да еще выпьет унылого теплого пива, наглотается универсальных соусов, консервированных овощей, custard[желе из молока и яиц (англ.),] и mutton; [баранины (англ.).]- этим, видимо, и исчерпываются все телесные услады среднего англичанина, - и начинает постигать причины его замкнутости, серьезности и строгости нравов. Напротив, гренки, запеченный сыр и жареное сало - это безусловно наследие старой веселой Англии. Я убежден, что старый Шекспир не вливал в себя настоя таннина, а старик Диккенс не услаждал свою жизнь мясными консервами; что же касается старины Джона Нокса[Джон Нокс (1505-1572)-шотландский церковный реформатор, заложил в 1560 году протестантскую церковь в Шотландии. ], то тут я не так уверен. 
Английской кухне недостает этакой легкости и цветистости, радости жизни, мелодичности и грешного чревоугодия. Я сказал бы, что этого недостает также и английской жизни. Английская улица не веселит. 
Обыкновенная заурядная жизнь лишена веселых звуков, запахов и зрелищ. Обыкновенный день не искрится приятными случайностями, улыбками и зародышами происшествий. Вы не можете слиться с улицей, с людьми и звуками. Ничто не подмигнет вам дружески и общительно. 
Влюбленные молча целуются в парках, упорно, плотно стиснув зубы. Пьяницы в одиночку пьют в барах. Средний человек едет домой, читая газеты, и не глядит по сторонам. Дома у него камин, садик и неприкосновенность частной семейной жизни. Кроме того, он культивирует спорт и weekend[отдых в конце недели (англ.),]. Больше ничего о его жизни я выяснить не мог. 
Континент более шумен, менее упорядочен; он грязней, несдержанней, пронырливей, страстнее, сплоченнее, влюбленней, сластолюбивей; он шумлив, груб, болтлив, распущен и как-то менее совершенен. Прошу вас... дайте мне билет прямо до континента. 

НА ПАРОХОДЕ 

Человек, находящийся на берегу, хотел бы очутиться на пароходе, который отчаливает от пристани; человек, находящийся на пароходе, хотел бы очутиться на берегу, который виднеется вдали. Будучи в Англии, я беспрестанно думал о том прекрасном, что осталось дома. А дома я, вероятно, буду думать, что в Англии лучше и приятнее, чем где бы то ни было. 
Я видел величие и силу, богатство, благоустройство и зрелость, ни с чем не сравнимую. Но ни разу я не пожалел, что Чехословакия - маленький, неустроенный кусочек земли. Быть небольшим, недоделанным и незаконченным это хорошая, мужественная миссия. Существуют огромные великолепные трехтрубные трансатлантические пароходы с первым классом, ваннами и сверкающей медью; и существуют небольшие дымящие пароходики, которые пыхтят по океанам; друзья, сколько надо мужества, чтобы быть таким маленьким и неудобным средством передвижения! И не говорите, что у нас мелкие масштабы; вселенная вокруг нас, слава богу, так же необъятна, как и вокруг Британской империи. Маленький пароходик не вместит столько, как большой корабль, но, друзья, он может доплыть так же далеко, а то и еще дальше! Все зависит от команды. 
В голове у меня еще все гудит, как у человека, который, выйдя с огромного завода, оглушен тишиной за его стенами; а то вдруг начинает казаться, будто у меня в ушах продолжают звонить колокола всех английских церквей. 
Но в эти ноты уже все время врываются чешские слова, которые я скоро услышу. Мы небольшой народ, и поэтому мне будет казаться, что я со всеми лично знаком. 
Первый, кого я увижу, будет полный, крикливый человек с виргинской сигарой во рту, человек, чем-то недовольный, холерического темперамента, возбужденный, болтливый и с душой нараспашку. И мы встретимся как старые знакомые... 
Узкая полоска на горизонте - это уже Голландия со своими ветряными мельницами, аллеями и черно-белыми коровами, плоская, прекрасная страна, демократичная, сердечная и привольная. 
А белый английский берег тем временем скрылся из виду. Жаль, я забыл с ним попрощаться. Ладно, дома переварю все, что видел, и, о чем бы ни зашла речь - о воспитании детей или о транспорте, о литературе или об уважении к человеку, о лошадях или креслах, о том, каковы люди, или какими они должны быть, я начну с видом знатока: "А вот в Англии..." 
Но никто не станет меня слушать. 

ПРОГУЛКА В ИСПАНИЮ 
Перевод Е. Элькннд 

NORD A SUD EXPRESS 
[Экспресс Север - Юг (англ.). ] 

Так называемый Международный Экспресс занимает в наш век среди других видов транспорта важное место по причинам, с одной стороны, практическим, которые нас здесь интересуют меньше, а с другой стороны - по мотивам лирического свойства. Ежеминутно в современной поэзии мчится на вас Трансконтинентальный Экспресс; проводник с непроницаемым лицом объявляет: Париж, Москва, Гонолулу, Каир; SleepingСаг'ы[От Sleeping-Car - спальный вагон (англ.).] скандируют динамичный ритм Скорости, и летящий пульман овеян романтикой дальних странствий - не забывайте, что пылкое воображение переносит поэтов только в вагоны первого класса. Позвольте мне, друзья мои, поэты, сообщить вам некоторые сведения о пульмановских вагонах, о спальных купе: поверьте, что они снаружи - когда проносятся в огнях мимо уснувшей станции - гораздо романтичней и заманчивей, чем изнутри. Экспресс гонит с великолепной скоростью - это, конечно, верно, но верно и то, что когда ты, как проклятый, должен сидеть в нем четырнадцать или двадцать четыре часа, то этого, как правило, вполне достаточно, чтобы сдохнуть со скуки. 
Паровичок Прага-Ржеп, конечно, не едет с такой импозантной скоростью, но тут ты хоть знаешь, что через полчаса можешь выйти из вагона и идти на все четыре стороны в поисках новых впечатлений. 
Человек в пульмане не мчится со скоростью 96 километров в час человек в пульмане сидит и зевает, отсидит одну ягодицу, перевалится на другую. Одно только служит ему утешением: сидит он с удобствами. 
Иногда небрежно взглянет в окно: за стеклом убегает станция, названья которой ему не прочесть, промелькнет городок, в котором ему нельзя выйти; никогда не пройдет он по этой дорожке, окаймленной платанами, не остановится на том мостике, чтобы плюнуть оттуда в реку, и не узнает даже ее названия. "А черт с ним со всем, - думает человек в пульмане. - Где мы едем? Только еще Бордо? Тьфу, пропасть, как тащится поезд!" 
Вот почему, если хотите почувствовать хоть немножко дорожной экзотики, садитесь на паровичок, тяжело пыхтящий от станции к станции. Прижмите нос к вагонному стеклу, чтобы ничего не пропустить. Вот входит синий солдатик, вот ребенок машет вам ручкой, французский крестьянин в черной блузе предлагает хлебнуть своего винца, молодая мать кормит младенца грудью, бледной, как луч луны; громко обсуждают что-то парни, покуривая едкий табачок; патер бормочет молитвы, уткнув выпачканный табаком нос в свой требник; дорога вьется вдаль, нанизывая станцию на станцию, как бусины на четки. Потом наступает вечер, немного грустные от утомленья люди, словно беженцы, начинают дремать под мигающим светом вагонных лампочек. И тут по соседнему пути, грохоча, промчится сияющий Международный Экспресс со своим грузом томительной скуки, со всеми своими Sleeping и Dining[От Dining-Car вагон-ресторан (англ.).] вагонами. 
"Что, это только Дакс? Боже милостивый, как мы ползем!" 
Кто-то написал недавно панегирик Чемодану, имея в виду, конечно, не простой чемодан, а Чемодан Трансконтинентальный, облепленный наклейками отелей Стамбула и Лиссабона, Тетуана и Риги, СентМорица и Софии - гордость и путевой дневник хозяина. Открою вам страшную тайну: ярлыки эти продаются в бюро путешествий. За небольшое вознаграждение на чемодан вам наклеят Каир, Флиссинген, Бухарест, Палермо, Афины и Остенде. Хочу надеяться, что, открывая эту тайну, я наношу Чемодану Международному непоправимый удар. 
Другой на моем месте из стольких тысяч километров пути, быть может, вынес бы иные впечатления: например, встречи с Венерой Международной или с Мадонной Спальных Вагонов; ничего в этом роде со мной не происходило. Произошло только крушение поезда, но тут я уж был совсем ни при чем. У небольшой станции наш экспресс бросился на товарный состав; бой был неравный: эффект получился такой, как если бы Оскар Недбал[Оскар Недбал (1874-1930)-известный чешский композитор и дирижер.] сел вдруг на чей-нибудь цилиндр. Товарному поезду пришлось круто, с нашей же стороны было всего пять раненых - победа полная. 
В ситуациях подобного рода пассажир, выбравшись из-под груды чемоданов, свалившихся ему на голову, прежде всего бежит посмотреть, что, собственно, произошло, и, лишь удовлетворив свое любопытство, начинает ощупываться - все ли цело? Убедившись, что все как-будто на месте, принимается с чисто техническим сладострастием разбирать, как вшиблись друг в друга два паровоза и как мы здорово смяли этот товарный состав. Сам виноват, не надо было лезть. 
Одни только раненые бледны и расстроены, как будто им нанесли незаслуженное личное оскорбление. Потом в дело вмешивается администрация, а мы идем в то, что осталось от вагон-ресторана, чтобы выпить по случаю нашей победы. Потом до самого конца пути мы едем по зеленой улице: не иначе, как нас боятся. 
Массу неожиданных и сильных впечатлений можно получить еще в спальном вагоне при попытке залезть на верхнюю полку, особенно, если на нижней кто-то уже спит. Не совсем приятно наступить на голову или на живот человеку, когда не знаешь, какой он национальности и какой у него характер. Чтобы попасть наверх, используют ряд сложных гимнастических приемов: например, подъем с локтей или подъем с маха, прыжок с подскоком, прыжок ноги врозь; иногда дело улаживают добром, иногда прибегают к насилию. 
Когда вы уже, наконец, залезли, смотрите, чтобы вам не захотелось пить или чего-нибудь в этом роде, чтобы не надо было спускаться; положитесь на волю божию и старайтесь лежать в полной неподвижности, как покойник на столе, пока за окнами убегают неведомые края и поэты на родине пишут стихи о Международных Экспрессах. 

D. R., BELGIQUE, FRANCE 
[Германская республика, Бельгия, Франция.] 

Если бы я располагал средствами и если бы существовала свобода торговли на этот предмет, я бы непременно коллекционировал государства. Государственная граница, - как я теперь вижу, - дело нешуточное. Я не люблю таможенников и скучаю, когда проверяют паспорта, но, переезжая границу государства, всякий раз с новым восторгом убеждаюсь, что попал в другой мир, где своя речь, свои дома, свои жандармы, свой цвет земли и своя природа. За синим кондуктором приходит зеленый, которого через два часа сменит коричневый. Это, скажу я вам, тысяча и одна ночь. За чешскими яблонями пошли бранденбургские сосны на белых песках, вот машет крыльями мельница, словно куда-то бежит, земля стелется ровно и плодит главным образом стенды, рекламирующие сигареты и маргарин. Это Германия. 
Потом - скалы, заросшие плющом, горы, выдолбленные человеческими руками в поисках руды, глубокие зеленые долины рек, заводы и домны, железные ребра индустриальных башен, отвалы щебня, словно еще не остывшие вулканы, - смесь буколической идиллии природы с тяжелой промышленностью, концерт, в котором Schalmei[свирель (нем.).] и карильон аккомпанируют фабричной сирене; вот вам Верхарн, "Les Heures Claires" и "Les Villes-Tentaculaires"["Светлые часы" и "Города-спруты" * (франц.).],- вот вам вся Фландрия старого поэта, не сумевшая распределить свои богатства и положившая их все в один карман. 
Милая Бельгия. Маменька с ребенком на руках, солдатик, задержавшийся, чтоб попоить коня, таверна в долине, трубы и страшные башни индустрии, готический собор, железоплавильня, стадо коров среди шахт - все тут свалено вместе, как в старой лавке, один бог знает, как все это здесь уместилось. 
И снова земля раскидывается вольнее - это Франция - страна ольхи и тополей, тополей и платанов, платанов и виноградников. Серебристая зелень. Да, серебристо-зеленая - вот ее цвет; розовый кирпич и голубая черепица, легкая дымка тумана, больше света, чем красок,- Коро[Коро Камилл (1796-1875)-известный французский художник-пейзажист.]. На полях ни души, наверное, давят виноград нового сбора; винцо из Турени, винцо из Анжу, вино Оноре де Бальзака, винцо графа де ла Фер[Грaф де ла Фер - один из героев (Атос) известного романа А. Дюма-отца "Три мушкетера".]. Garcon, une demi-bouteille[Гарсон, полбутылки вина (франц.).], ваше здоровье, башенки Луарской долины! Черноволосые женщины в черных платьях. Что это? Только Бордо? Ночь дышит смолистым ароматом: это Ланды - земля сосен. 
Потом другой запах, острый, бодрящий: море. 
Андай - пересадка! Жандарм с лицом молодого Калигулы[Калигула Гай Цезарь (12-41) римский император, прославившийся своей жестокостью.], в клеенчатой треуголке, чертит на чемоданах магические знаки и величественным жестом предлагает нам выйти на перрон. Ничего не поделаешь: это Испания. 
Camarero, una media de Jeres[Официант, полбутылки хереса (исп.).]. Ничего не поделаешь. Обольстительная чертовка с ногтями, крашенными хенной. Хороша, да не про нас! А вот чучело жандарма недурно бы захватить домой для коллекции. 

КАСТИЛИЯ LA VIEJA 
[ старая (исп.). ] 

Да, я был в Испании, могу в этом побожиться, и есть на то ряд свидетелей: например, наклейки отелей на чемоданах. И все-таки земля эта закрыта для меня непроницаемым покровом тайны, на том серьезном основании, что, когда я вступил на нее и когда я ее покинул, была глубокая ночь, как будто нас с повязкой на глазах перевозили через реку Ахерон или сквозь Горы Снов. Я силился что-нибудь разглядеть в темноте за окном и видел только какие-то скорчившиеся черные тени на голых откосах - наверное, скалы или деревья, а может быть, какие-то диковинные звери. 
У этих гор была странная строгая форма. Я решил встать пораньше и рассмотреть их, когда рассветет. 
Я действительно встал очень рано; судя по времени и по карте, мы находились где-то в горах, но под алой полоской зари я увидел лишь голую гладь, коричневую и тяжелую; это было как море или фата-моргана. 
Я решил, что я брежу: подобной равнины я в жизни не видел; я снова уснул, а когда опять проснулся и посмотрел в окно, понял, что это не бред, а другая земля, и имя ей - Африка. 
Не знаю, как это выразить: там есть зеленый тон, но он другой, чем у нас, он темный и серый. Есть там коричневые краски, но не такие, как у нас: это не цвет пашни, а цвет камней и праха. Есть красные скалы, но что-то горестное в их красном цвете. И есть там горы, только сложены они не из минералов, а из вывороченной земли и валунов. Валуны эти не вырастают из земли, а словно нападали сверху. Называются эти горы Сиерра де Гвадаррама; бог, их создавший, наверное, был страшно силен, иначе разве мог бы он нагромоздить здесь столько камня? Среди валунов растут темно-зеленые летние дубки, а дальше уже почти ничего не растет, только тимьян да терновник. Огромный дикий край, высохший, как пустыня, таинственный, как Синай; трудно выразить это словами: тут другой континент, тут - не Европа. Он строже, он грозней, чем Европа; он старше Европы. 
Дикость пейзажа здесь не унылая - она торжественная и дивная, суровая и взволнованная. Одетые в черное люди, черные козы и свиньи на знойном коричневом фоне. Тяжелая, дочерна прокопченная жизнь среди раскаленных камней. 
Вон те голые валуны -это речка, вот эти голые камни - равнина, а эти голые стены из камня - кастильское пуэбло. Четырехугольная башня, а вокруг - стена: это скорее крепость, а не деревня. Она срослась с этой каменной почвой, как старые замки срастаются со скалой, на которой стоят. Домики жмутся друг к другу, словно ждут нападения, из середины их вверх вырывается башня, как донжон замка. Вот вам испанская деревня. Жилища людей слились с землею из камня. 
А на буром каменном склоне, как чудо: исчерназеленые сады, аллеи черных кипарисов, дремучий темный парк; огромный сухой и гордый куб, ощетинившийся четырьмя башнями, монументальное одиночество, жилище отшельника, надменно глядящее тысячью окон - Эль Эскориал. Монастырь испанских королей. Замок скорби и гордости, вознесшийся над иссохшей землей, объеденной покорными ослами. 

ПУЭРТА ДЕЛЬ СОЛЬ 

Я, конечно, знаю, что вместо всего этого мне следовало бы заняться описанием многих других вещей, например, истории Мадрида, вида на Мансанарес, садов в Буэн Ретиро, королевского дворца с алыми гвардейцами и целой оравой горластых и красивых ребятишек во дворе, ряда соборов и музеев и прочих достопримечательностей. Если вас это интересует, прочтите об этом в другом месте, я же могу предложить вам только Пуэрта дель Соль, ну и из личной симпатии добавить Calle de Alcala и Calle Mayor[улицу Алькала и улицу Майор (исп.).], a заодно и теплый вечер с пестрой мадридской толпой... 
Есть на свете священные места, есть на свете прекраснейшие улицы, очарованье которых не постигается разумом, в нем что-то таинственное, мистическое. 
Это - Каннбьер в Марселе, Рамбла в Барселоне и это Алькала в Мадриде. Если вынуть их из окружающей обстановки, выварить, лишить собственной жизни и того особого, присущего только им духа, а потом поместить где-нибудь в другом месте, - вы, наверное, не найдете в них ничего замечательного; "Ну, что ж, - скажете вы,-вполне красивая и широкая улица, и что из того?" Что из того, маловеры? Вы разве не видите, что эта площадь-знаменитая, да что я говорю,- достославная Пуэрта дель Соль - Ворота Солнца - центр мира и пуп Мадрида? Не видите, как выступает здесь вон этот патер - самый достойный и самый осанистый из всех патеров мира, опоясанный свернутым плащом, как солдат скаткой? А вон стоит испанский идальго, переодетый жандармом, в лакированной шляпе, отогнутой на затылке; а еще кабальеро, по меньшей мере маркиз, с орлиным носом и мощным голосом крестоносца, выкрикивает "Эль Со-о-оль" и другие названья газет; этот вот конкистадор, опершись на метлу, с неизъяснимой грацией представляет какую-то пантомиму, должно быть, Метение Улиц. Нет, действительно - это красивые люди: суховатые, смуглые крестьяне с Сиерры, привозящие на ослах зелень и арбузы; красные, синие, зеленые мундиры- их хватило бы на дюжину театральных постановок; limpiabotas[чистильщики сапог (исп.).] со своими ящиками... 
Но подождите, это особая глава, и называется она - чистка сапог. Чистка сапог - народный испанский промысел, точнее сказать - народный испанский танец или обряд. В другом месте, например в Неаполе, такой чистильщик кидается на ваш ботинок с яростью и начинает скрести его щеткой, как будто хочет продемонстрировать физический опыт получения тепла или электричества трением. Испанская чистка сапог - это танец, и в нем, как в сиамских танцах, участвуют одни руки. Танцор опускается перед вами на колени, как бы желая показать этим, что танец будет исполняться в вашу честь, изысканноизящным жестом подворачивает вам штанину, грациозно промазывает вверенный ему ботинок какой-то благовонной мазью, после чего впадает в настоящий экстаз: подкидывает щетку, подхватывает щетку, лихо пристукивая, перебрасывает щетку из руки в руку, почтительно и угодливо касаясь ею вашего ботинка. 
Смысл этого танца ясен: он выражает почитание; вы благородный гранд, принимающий рыцарские знаки почтения от пажа - и по всему телу от ног разливается у вас приятное чувство необыкновенного величия, за что, конечно, не жаль отдать чистильщику причитающиеся ему полпесеты. 
- Oiga, camarero, una copita de Fundador[Эй, официант, стаканчик фундадора (исп.).]. Слушайте, caballeros[кабальеро (исп.).], мне тут нравится; столько народу, такой шум, - но не гомон, - приветливая галантность, на всем такая прелесть своеобразия; все тут кавалеры: вон тот оборвыш и guardia[гвардеец (исп.).], я и вот этот подметальщик улиц - все мы тут благородные, итак, да здравствует южное равенство! Madrilenas![Жительницы Мадрида (исп.). ] Красивые женщины с резко очерченным носом, черные мантильи, черные глазищи - какая стать в ваших полузакутанных фигурах, senoritas[девицы (исп.).] с черноглазыми маменьками, матери и их похожие на кукол ninos[ дети (исп.). ] с аккуратными круглыми головенками, отцы, не стыдящиеся своей любви к детям, бабушки с четками, добряки с разбойничьими физиономиями, господа, просящие милостыню, господа с золотыми зубами, господа уличные продавцы газет сплошь кабальеро, четкая звонкая толпа, где веселятся и лодырничают в добродушном аллегро. 
А потом наступает вечер, воздух прогрет и до остроты ясен, и весь Мадрид, кто только на ногах, выходит на прогулку, волны людей, теснясь, текут от Калле Майор по Калле де Алькала; кабальеро в мундирах, кабальеро в штатском, в сомбреро и в кепках, девушки всех поименований, то есть madamisolas, doncellas[барышни (исп.).] у muchachas, senoritasy mozas[девушки (исп.).], ychulas[молодые женщины из народа (исп.).]madamas у senoras[благородные дамы (исп.).]duenas[матроны, дуэньи (исп.).]duenazas[старые ворчливые дуэньи, старые депы (исп.).] duenisimas[старые властные женщины (исп.).]hijas, chicas, chiquitas у chiquirriticas[девочки, девчонки, девчурки (исп.).]черные очи под черной мантильей, красные губы, красные ногти, искоса брошенный жгуче-черный взгляд, - что за шикарное место для гулянья, праздник, длящийся всю неделю, манифестация страсти и флирта, цветник глаз, аллея неиссякаемых любовных чар. 
Каннбьер, Рамбла, Алкала - самые прекрасные улицы мира; они до краев наполнены жизнью, как чаша вином. 
Что же касается самого Толедо, то не знаю, право, с чего начать: с древних римлян, или с мавров, или с католических королей; но поскольку Толедо - город средневековый, начну с того, с чего действительно начинается средневековый город: с ворот. Есть там, например, ворота, которые называются Бисагра нуева, немного в терезианском стиле, с габсбургским двуглавым орлом, размером больше живого; глядя на них, кажется, что приведут они в наш Терезин[Терезин, Иозефов - крепости в Чехии, построенные австрийским императором Иосифом II в 1780 и 1787 годах.] или Иозефов, но, вопреки всем ожиданиям, они сливаются с кварталом, носящим имя Аррабал, и вид его вполне соответствует его названию. Тут вы оказываетесь перед другими воротами, которые называются Ворота Солнца и выглядят так, будто вы очутились в Багдаде. Однако эта мавританская калитка выводит вас на улицы самого что ни на есть католического города, где через каждые два здания собор с окровавленным Христом и экстатическими ретабло Греко[Греко-Эль Греко (Доменико Теотокопули) (1541-1614) - знаменитый испанский живописец. Грек по происхождению, долгое время жил в Толедо. Живопись Греко, особенно его религиозные картины, проникнутые мистицизмом, близким к искусству средневековья.]. 
И бредете вы по извилистым арабским уличкам, сквозь решетки заглядываете в мавританские дворики, которые называются patios и которые выложены толедской майоликой, сторонитесь, когда проходят ослы. 

ТОЛЕДО 

Перед вами теплая бурая равнина, усеянная пуэбло, ослами, оливами и куполовидными колодцами; среди этой равнины ни с того ни с сего поднимается гранитная скала, и на ней-то все это громоздится и груженные винами или маслами, дивитесь на прекрасные гаремные решетки окон, словом, идете как зачарованный. Как зачарованный. Здесь можно останавливаться на каждом шагу: вон вестготская колонна, вот мозарабская стена, вот чудотворная Дева Мария, которая всех женит и выдает замуж, вот мудехарский[Мудехарский. Мудехарский стиль - направление в испанской архитектуре и искусстве позднего средневековья и Ренессанса, названное так по имени арабских мастеров-мудехаров; сочетает готику и элементы мавританского искусства.] минарет и ренессансный дворец, похожий на крепость, и готические оконца, и тонко изукрашенный фасад в estilo plateresco[стиле платереско -Платереско архитектурный стиль испанского раннего средневековья, в котором сочетались элементы античного, готического и мавританского искусства. (исп.)], и мечеть, и уличка, до того узкая, что осел едва ли пройдет по ней, если разведет уши; вид на тенистые майоликовые дворики, где среди кадок с цветами журчит фонтанчик, вид на тесные улички, петляющие между голыми стенами и решетками окон; вид на небо; вид на соборы, в каком-то исступленье изукрашенные всем, что только можно обтесать, выпилить, отлить, выложить, что можно чеканить, расписывать кистью, вышивать, сплетать в филигрань, золотить и унизывать драгоценными камнями. Тут что ни шаг, останавливаешься, словно в музее, или идешь как завороженный - ибо все это сработано тысячелетиями, отмечено огненным словом аллаха, крестом Иисуса, золотом перуанских инков, жизнью многих историй, богов, культур и рас и, наконец, слито в какоето фантастическое единство. Сколько историй, сколько цивилизаций уместилось на твердой ладони толедской скалы! А потом на одной самой узенькой уличке, из зарешеченного окна человеческой клетки вам откроется Толедо с птичьего полета - сплошная волна плоских крыш под синим небом: арабский город, мерцающий в бурых скалах садами на кровлях, сладостной ленью patios, доверчивой и полной красок жизнью. 
Если бы мне пришлось взять вас за руку и повести по Толедо, чтобы показать все, что явилось мне там, я бы, кажется, прежде всего заблудился в этих убогих извилистых уличках, но не стал бы жалеть об этом, потому что и там проходили бы мимо нас ослики, мерно тикая по мостовой своими деликатными копытцами, и там видели бы мы раскрытые patios и майоликовые лестницы - словом, и там живут люди. Я, наверное, разыскал бы ту мудехарскую часовню, белую и холодную, с красивыми подковообразными арками; недалеко от нее есть скала, обрывающаяся к самому Тахо, с которой можно любоваться прелестной, строгой панорамой; и синагога дель Трансито, покрытая хрупким и удивительно тонким мавританским орнаментом. А соборы! Вот хоть бы тот, с надгробием графа Оргазского работы Греко, или другой с прекрасным стрельчатым мавританским коридором, где движешься, словно во сне. 
А больницы с дворами, как у дворцов! Одна стоит сразу у ворот, там нищие монашенки в огромных чепцах, похожих на птиц, распластавших крылья, и длинная вереница сирот, уцепивших друг друга за плечи и с пеньем не то "Антонине", не то "Сантаниньо"[От Santa - дитя, n i n о - святое (исп.).] семенящих к собору; есть там для них и старая аптека с хорошенькими обливными баночками и жбанчиками, на которых написано Divinus Quercus или Caerusa, Sagapan или Spica Celtic - испытанные старые лекарства. 
И еще кафедральный собор, о котором я ничего не могу сказать с уверенностью; был я в нем, но так как перед этим хватил толедского винца, вина с равнины Вега, вина такого жидкого, что льется в рот само, вина густого, как целительное масло, то не могу ручаться, что все это мне не приснилось, не примерещилось. Помню, что было там всего очень много: великолепные миниатюры, умопомрачительная цибория, уходящие в поднебесье решетки, резные ретабло с тысячью скульптур, балюстрады из яшмы, кресла каноников с резьбою вверху, внизу, с боков и сзади, картины Греко, орган, бушующий в неведомых просторах, каноники, толстые и высохшие, как треска, часовни, выложенные мрамором, часовни, расписанные кистью, часовни черные, часовни золотые, турецкие хоругви, балдахины, ангелы, свечи и ризы - вся страстность готики, вся страстность барокко, платерескные алтари, чурригеррескный[Чурригеррескный - название художественного стиля испанского рококо (по имени архитектора Чурригерра, 1G501723), в переносном смысле чрезмерно пышный.] нелепо вздутый транспарант под темным благородным сводом, смешение вещей бессмысленных и наводящих ужас, пылающих огней и тьмы кромешной... нет, верно, этот путаный и страшный сон приснился мне, когда присел я на соломенный соборный стульчик, - не может быть, чтобы какой-нибудь религии на свете понадобилось все это. 
Что ж, кабальеро, обожравшись пластикой, поди проветрись на толедских уличках. Прелестные оконца, готические сводики и мавританские ajimez[сдвоенные окна (исп.).], чеканные rejas[решетки (исп.).], дома под куполами, patios, полные детей и пальм, дворики из azulejos[разноцветных кафелей (исп.).], улички мавров, евреев, христиан, караваны ослов, безделье в тени - в вас, я скажу, и еще в тысяче мелких подробностей биения истории не меньше, чем в том соборе; лучше всякого музея - улица живых людей. Я едва не сказал, что у вас здесь такое ощущение, будто вы попали в другой век, но это была бы неправда. Истина - гораздо удивительней: "другого века" просто нет - что было, то и есть. И если б этот кабальеро был опоясан мечом, а этот патер проповедовал слово аллаха, а эта девушка была толедская еврейка[Толедская еврейка - намек на легенду о любви испанского короля Альфонса VIII к прекрасной толедской еврейке Ракели.], то это было бы ничуть не удивительней, ничуть не экзотичней, чем стены уличек толедских. И если бы я оказался в другом веке, то это был бы не другой век, а лишь еще одно захватывающее удивительное похождение. Как Толедо. Как вся Испания. 

POSADA DEL SANGRE 

Харчевня "На крови". Тут жил дон Сервантес де Сааведра, пил, делал долги и писал свои "Назидательные повести". В Севилье есть еще одна харчевня, где тоже он писал и пил, и есть тюрьма, в которой он сидел за долги; в этой тюрьме, впрочем, теперь таверна. На основании собственного опыта могу доказать кому угодно, что если в Севилье он пил мансанилью и на закуску хрустел лангустами, то в Толедо он позволял себе побаловаться толедским винцом и заедал его наперченным chorizo и jamon serrano, то есть черной сырой колбасой и прочими вещами, которые рождают желанье пить, творить и говорить красиво. И по сей день в посаде дель Сангре пьют из кувшинов толедское вино, жуют chorizo, а во дворе кабальеро распрягают ослов и заигрывают со скотницами, совсем как во времена дона Мигеля, - в чем можно усмотреть еще одно свидетельство немеркнущего гения Сервантеса. 
Однако, раз уж мы в таверне, oiga, viajero[эй, путник (исп.).], в чужом краю надо выпить и закусить, если хочешь узнать его; и чем дальше эти края от дома, тем больше надо тут выпить и съесть. Ты познаешь тогда, что все народы на свете, кроме саксонцев и бранденбуржцев, стремились разными путями и способами, а также разными кореньями и приправами устроить рай на земле, и для этой цели пекли, жарили и коптили разнообразнейшую снедь, дабы хоть временно насладиться блаженством. У каждого народа - свой язык, и у каждого, как говорится, "язык не лопатка - знает, что сладко". Познай же язык народа, ешь его кушанья, пей его вина. Внемли созвучиям его рыбок и сыров, масел и копченостей, хлеба и фруктов, слушай оркестровое сопровождение его вин, а их не меньше, чем музыкальных инструментов. Есть вина резкие, как баскские пищали, крепкие, как vendas[венды (баскск.).], берущие за душу, как гитары. Ну что ж, сыграйте путнику, веселые звонкие вина! A la salud de usted, don Miguel![ Ваше здоровье, дон Мигель! (исп.)] 
Как видите, я нездешний, приехал из-за тридевятн земель, но мы бы, мне кажется, тут подружились. А ну, налейте-ка еще стаканчик! Знаете, у вас, у испанцев, есть с нами кое-что общее: и у вас, например, есть "ч", и такое же красивое раскатистое "р-р-р", как у нас, и у вас есть уменьшительные словечки - а 1а salud de usted. Приехали бы вы к нам, пан Сервантес, мы бы налили вам белопенного пива, а на тарелку положили бы другие кушанья, пускай у каждого народа свой язык, но все поймут друг друга, когда имеются в виду такие важные хорошие понятия, как славная таверна, реализм, искусство и свобода мысли. 
A la salud. 

ВЕЛАСКЕС 
[Веласкес Диего де Сильва (1599-1660) - один из величайших испанских художников-реалистов. Особую ценность представляют его портреты, дающие глубокую психологическую и социальную характеристику современников Веласкеса. Состоял придворным живописцем испанского короля Филиппа IV 
(1621-1665).], 

OLA GRANDEZA[или величие (исп.).] 

Тем, кто хочет видеть Веласкеса, надо ехать в Мадрид, отчасти потому, что в Мадриде его больше, чем где бы то ни было, отчасти же потому, что на фоне пышности он как-то особенно рельефен в своей трезвой рамке, среди державного великолепия и шума толпы, в этом городе, одновременно пылком и холодном. 
Если бы мне надо было определить Мадрид двумя словами, я бы сказал, что это город дворцовой парадности и грибных дождичков революций; посмотрите, как люди здесь держат голову - это наполовину grandeza, наполовину упрямство. Считая, что я хоть немного разбираюсь в городах и людях, могу сказать, что если Севилья полна блаженного безделия, а Барселона полускрытого кипенья, то в воздухе Мадрида ощущаешь какую-то легкую и чуть нервирующую напряженность. 
Так вот, Диего Веласкес де Сильва - рыцарь Калатравский, гофмаршал и придворный живописец того самого бледного, холодного и странного Филиппа IV, принадлежит Мадриду испанских королей по двойному праЧ ву. Во-первых, он высокородный-он так независим, что даже не лжет. Но это уж не пышная золотая независимость Тициана; в ней резкий холод, неумолимая, тонкая наблюдательность, страшная меткость глаза и мысли водит его рукой. 
Думаю, что король сделал его маршалом не потому, что хотел его наградить, а потому, что его боялся, потому что не мог чувствовать себя спокойно под пристальным проницательным взглядом Веласкеса; корольке мог снести равенства с живописцем и потому возвел его в гранды. И тогда это был уже испанский паладин, писавший бледного короля с усталыми веками и ледяным взглядом, бледных инфант с накрашенными щечками - жалких, затянутых в корсет кукол. 
Или придворных карликов с разбухшими головами, дворцовых шутов и уродцев, надутых нелепой важностью, идиотичных и искалеченных выкидышей народа, невольную карикатуру на величие двора. Король и его карлик, двор и его скоморохи - Веласкес не мог бы дать эти сопоставления так остро и последовательно, если бы в них не было особого смысла. Королевский гофмаршал едва ли стал бы рисовать дворцовую челядь, если бы сам этого не захотел. Уж по крайней мере одну-то жестокую и холодную истину он раскрывает этим: таков король и его мир. Веласкес был слишком независимый художник, чтобы заниматься только служением королю; и слишком важный сановник, чтобы довольствоваться простым отображением виденного. Он слишком хорошо видел - такими глазами мог смотреть только весь его ясный высокий ум. 

ЭЛЬ ГРЕКО, 6 L A D Е V О С I О N 
[или набожность (исп.).] 

Доменико Теотокопули, прозванного Эль Греко, ищите в Толедо, не потому что для Толедо он типичен больше, чем что-нибудь другое, а потому что в Толедо его полно и потому что в Толедо вас ничто уже не удивляет, не удивляет даже Эль Греко - грек по крови, венецианец по краскам, готик по манере письма, который прихотью истории попал в разнузданный барокко. Представьте себе готические вертикали, когда на них дуют вихри барокко; это ужасно, готическая линия разламывается, бушующий барок бьет в низвергающиеся отвесы готики и пронизывает их насквозь; иногда кажется, что картины трещат под натиском этих двух сил. Удар так яростен, что деформирует лица, коробит тела и драпирует одеяния тяжелыми, взволнованными складками; облака заворачиваются, как простыни под ураганным ветром, сквозь них пробивается свет, внезапный и полный трагизма, заставляя краски вспыхивать с неестественной и жуткой силой, словно наступил судный день, когда на небе и на земле появляются чудесные знамения. 
И так же, как это двоякое освещение, в картинах Греко ощущается какая-то раздвоенность, какая-то предельная взаимная истерзанность двух начал: прямое и чисто видение бога, возвысившее искусство до готики, и возбужденный мистицизм, которым приводил себя в экзальтацию слишком уж земной католицизм барокко. Старый Христос был не Сын человеческий - а сам Бог во славе. 
Византиец Теотокопули носил в себе старого Христа, но в барочной Европе нашел Христа очеловеченного, Христа, принявшего телесный образ. Старый бог в светозарном сиянье восседал величаво, неприступно и немного оцепенело; бог барочный и католический вместе с хором своих ангелов прямо-таки валился с небес на землю, чтобы схватить верующего и втащить его в свои пышные и благодатные пределы. Византиец Греко пришел из базилик святого молчания в храмы ревущих органов и неистовых крестных ходов; для него это, я бы сказал, было слишком: чтобы не потерять в этом гаме свою молитву, он сам стал кричать голосом диким и неестественным. Им овладевает какое-то безумие веры; он не находит успокоения в этом мирском, суетном гуле; он должен перекричать его еще более исступленным воплем. Странное дело: этот восточный грек преодолевает барокко Запада тем, что придает ему пафос, доходящий до экстаза, и лишает барок его пышной и дюжей телесности. Чем старше он становится, тем больше противоестественного появляется в его фигурах, - тела вытягиваются, лица искажает мученическая худоба, глаза закатываются, недвижно устремляясь к горе. Туда, ввысь! К небу! Краски утрачивают реальность; тьма его воет, краски горят, словно озаренные вспышкою молнии. Неестественно тонкие бесплотные руки воздеваются к небу в ужасе и изумлении - грозные небеса разверзаются, и старый Бог приемлет неистовый вопль ужаса и веры. 
Говорю вам, грек этот был потрясающий гений; некоторые утверждают, что он был безумен. Всякий человек, с такой горячностью вносящий в свое видение бред собственной души, немножко безумен или во всяком случае маньерист[Маньерист. - Маньеризм - упадочное течение в европейском искусстве XVI века, связанное с феодальной реакцией и контрреформацией, отличалось субъективизмом, манерностью и вычурностью формы.], потому что сюжет и форму своего видения берет только из самого себя и ниоткуда больше. Приезжим в Толедо показывают La casa del Greco;[ дом Греко (исп.).] не верю, что этот прелестный домик с красивым садиком, выложенным майоликой, принадлежал тому удивительному греку. Домик для этого слишком уж по-мирскому приветлив и слишком богат. Известно, что Греко, кроме двухсот своих картин, не оставил сыну другого наследства. Тогда в Толедо едва ли был большой спрос на ретабло чудаковатого выходца с Крита. Теперь только в благоговейном изумлении толпятся вокруг его картин люди; но это уже люди без веры, их уж не остановит отчаянный и надсадный крик его набожности. 

ГОЙЯ 

[Стр. 426. Гойя Франсиско (1746-1828)-выдающийся испанский живописец и график, в творчестве которого преобладает острейшее сатирическое обличение уродств испанского феодально-католического общества; ниже Чапек имеет в виду картину Гойи, изображавшую королевское семейство Карлоса IV.], 

EL REVERSO 
[или изнанка (исп.).] 

В Мадридском Прадо[Прадо - музей в Мадриде, одна из лучших европейских картинных галерей.] десятки его картин и сотни рисунков; Мадрид уже из-за одного Гойи - великий город и место стечения паломников. Ни до ни после не было художника, который бы так широко, с таким стремительным и дерзким размахом схватил всю сущность своей эпохи и нарисовал ее лицо и изнанку; Гойя - это не реализм. Гойя - это штурм, Гойя - это революция, Гойя - это памфлетист, помноженный на Бальзака. 
Прелестнейшие его произведения - картоны для шпалер. Сельская ярмарка, дети, нищие, танец на улице, разбившийся каменщик, пьянчужка, девушки с кувшином, сбор винограда, снежная вьюга, игры, народная свадьба - сама жизнь с ее радостями и тяготами, игривые и злые сценки, зрелище благостное и значительное; такой поток жизни народной не хлынет на вас ни в одном цикле рисунков другого художника. Это звучит, как народная песенка, как бешеная хота, как прекрасная сегидилья; рококо, но уже с чертами народности; написаны они с нежностью, с радостью, изумляющей в этом художнике ужасов. Таково его отношение к народу. 
Портреты королевской фамилии: Карлос IV, одутловатый и флегматичный, похожий на тупого спесивого чиновника, королева Мария-Луиза со злобными колючими глазами, некрасивая, склочная и злая распутница; вся их семья, скучающая, наглая и противная. Монаршие портреты Гойи - всегда немного оскорбление. Веласкес не льстил - Гойя уже в глаза смеется над их величествами. Десять лет прошло со времени французской революции, а художник без церемоний разделывается с троном. 
А через несколько лет - другое восстание: испанский народ зубами и когтями вцепился во французского завоевателя. Две потрясающие картины Гойи: отчаянное нападение испанцев на мамелюков Мюpara[Мамелюки Мюрата - здесь египетские войска, использованные Наполеоном Бонапартом; Мюрат Иоахим (1771/1815) один из военачальников Наполеона, маршал, командовал французской армией в Испании, жестоко подавлял сопротивление испанского народа.] и казнь испанских повстанцев. В истории живописи нет репортажа, равного им по гениальности и пафосу; при этом Гойя как бы мимоходом овладевает искусством той композиции модерн, которую Мане [Мане Эдуард (1832-1883)-выдающийся французский художник, один из основоположников импрессионизма.] постиг лишь через шестьдесят лет. 
"Maja desnuda": ["Маха обнаженная" (исп.).] модернистское откровение в подаче секса. Еще нигде до этого не было в голой натуре столько секса и обнажения. 
Конец эротической лжи. 
Конец наготы аллегорической. Единственная nudita[нагая (исп.).] кисти Гойи, но обнажения в ней больше, чем в тоннах академического мяса. 
Картины из дома Гойи: сценами этого жуткого шабаша украсил художник свой дом. Почти все это неистовой силы рисунок черным по белому полотну; сущий ад, озаренный синими молниями. Колдуньи, уродцы и чудища; человек во всем его мракобесии и скотстве. Гойя, я бы сказал, выворачивает человека наизнанку, смотрит ему в ноздри, в разинутый зев, в кривом зеркале изучает обезображивающую человеческую скверность. Это какой-то ночной кошмар, какой-то визг ужаса и протеста. Не думаю, что Гойя этим забавлялся, скорее - бешено сопротивлялся чему-то. У меня было тягостное ощущение, что из этой истерической преисподней выглядывают рожки католического дьявола и капюшон инквизиции. В Испании тогда отменена была конституция и восстановлена Святая Officium;[инквизиция (исп.).] в судорогах внутренних войн и с помощью обманутой фанатической черни началась кровавая черная реакция деспотизма. Кладовая ужасов Гойи - это исполненный ненависти крик сопротивления и гнева. Ни один революционный политик не швырял в лицо миру такой страстный и желчный протест. 
Графические листы Гойи - фельетоны величайшего из журналистов. Сцены мадридской жизни, народные празднества и обычаи, chulas и нищие - сама жизнь, сам народ; "Los Toros" - бой быков во всей своей рыцарской куртуазности, живописности и кровавой жестокости; "Инквизиция" - адский маскарад религии, бичующие и язвительные листы патетического памфлета: "Desastros de la guerra"["Бедствия войны" -"Бедствия войны" (1810-1820),.(исп.).] - страшное обвинение войне, вечный документ, сострадание лютое и безжалостное в своей страстной прямоте; "Caprichos"["Капричос" -"Капричос" (1793-1803)-графические циклы сатирических рисунков Гойи (исп.).] - дикий смех и рыдания Гойи над несчастными, отвратительными и фантастическими созданьями, присвоившими себе бессмертие души. 
Люди, слышите, мир еще не воздал должное этому великому художнику, художнику современнейшему из современных, еще не научился его понимать. Этот выкрик, грубый и воинствующий, эта пылкая и патетическая человечность; никакого академизма, никакого художнического штукарства; способность видеть сверху и с изнанки, видеть людей, видеть жизнь, видеть обстановку; слышите, так по-настоящему видеть- означает действовать, драться, выносить приговор и пробуждать. В Мадриде революция: Франсиско Гойя-и-Люсиентес возводит баррикады в Прадо. 

Y LOS OTROS 
[И другие (исп.).] 

Меня уже ничто не может удивить: после Гойи я уж не останавливаюсь, как пораженный, перед творениями мастеров светлых или темных. Один из таких темных, строгих мастеров - Рибера; мне нравятся его костистые старцы и жилистые детины, которым он дает имена мучеников и святых; а вот другой, более светлый мастер, наполовину земной, наполовину спасенный, черный, как монашеская ряса, и белый, как наглаженный стихарь, - это Сурбаран[Сурбаран Франсиско (1598-1654)-выдающийся испанский художник-реалист.], имя у него широкое и плечистое, как и его творенья. Он всю жизнь рисовал монашествующую братию; это все парни кряжистые или же сухонькие, но всегда вытесанные из крепкого дерева, по ним чувствуется, сколько стойкой выдержки, сколько сдержанной мужественности заключалось когда-то в идее иночества. Хотите видеть торжество мужества в его неуклюжей ширококостной стати, в этом его суровом, нелепо обритом сословии? Не глядите на портреты полководцев и королей, а посмотрите на великих монахов благочестивого славного Сурбарана. 
Если хотите понять Мурильо[Мурильо Бартоломео Эстеван (1618-1682)-выдающийся испанский живописец; в свои картины на религиозные темы вводил жанровые мотивы и сообщал своим произведениям лирический характер.], отправляйтесь в Севилью, вы увидите, что красота его благодатная нега Севильи. Святые девы Мурильо в теплом и мягком сиянье ведь это же кроткие нежные севильянки, девушки милые и достойные; и возвеличил любезный дон Эстебан небеса тем, что нашел свой рай в Андалузии. Рисовал он и прелестных кудрявых мальчиков из Трианы или какого-нибудь barrio;[предместья (исп.).] теперь эти мальчики рассеяны по всем музеям мира, но в Испании они и сейчас такие же, с невероятно шумной непосредственностью озоруют на всех paseos[проспектах (исп.).] и plazas; [площадях (исп.).] а как только завидят иностранца, желающего поглядеть на мальчиков Мурильо, бегут к нему отовсюду с воинственным криком и начинают выманивать pesetas[песеты (исп.).] и perros[перро (исп.).] по бесстыжей и искони свойственной ребятишкам юга привычке попрошайничать. 
И когда я сейчас мысленно подвожу итог всему, что я видел в искусстве Испании, когда вспоминаю этих восковых Иисусов и пестро расцвеченные статуи со всеми аксессуарами замученного растерзанного тела, надгробия, от которых чуть ли не пахнет тлением, портреты, чудовищные и неумолимые - боже милостивый, какой это паноптикум! Испанское искусство словно дало обет показать человека таким, как он есть, с ужасающей убедительностью и почти с пафосом: вот Дон-Кихот! а вот король! вот уродец! Смотрите- вот человек! Быть может, в этом сказалось католическое непризнание нашей грешной и бренной земной оболочки, быть может... 
Но погодите, я еще буду говорить о маврах. 
Нельзя себе представить даже, какие это были искусники: их tapisserie[шпалеры (франц.).], их краски, их архитектурные кружева и сводики, весь этот блеск и волшебство - какая изысканность, какая неистощимая творческая сила, какая пластическая культура! Но человек был для них по корану запретен; они не смели воспроизводить человека или создавать идолов по его образу и подобию. И только христианская вновь завоеванная Испания принесла с крестом и образ человека. И, должно быть, с этого времени, должно быть, оттого, что проклятье корана было, наконец, снято с образа человека, вошел он в испанское искусство с такой настойчивой и даже страшной силой. Страна, так непередаваемо живописная, Испания до самого девятнадцатого века не знала пейзажной живописи - только изображения человека: человека на дереве креста, человека, облеченного властью, человека урода, человека мертвого и разлагающегося... Вплоть до апокалиптического демократизма Франсиско де Гойя-и-Люсиентес. 

АНДАЛУЗИЯ 

Признаюсь честно, когда я проснулся в вагоне и прежде всего посмотрел в окно, я совсем забыл, где я: вдоль полотна тянулось что-то похожее на живую изгородь, а за ней ровное бурое поле, из которого там и сям торчали какие-то растрепанные деревья. У меня было ясное и успокоительное ощущение, что я где-то на пути между Братиславой и Новыми Замками[Новые замки - город в Словакии.], и я стал одеваться и умываться, громко насвистывая "Кисуца, Кисуца" ["Кисуца, Кисуца" - популярней словацкая народная песня.] и другие подобные песенки. 

И только, исчерпав свой богатый запас народных песен, я разглядел, что живая изгородь - вовсе не изгородь, а густая поросль двухметровых опунций, тучных алоэ и каких-то чахлых пальмочек, скорее всего хамеропс, и что растрепаншле деревья - финиковые пальмы, а эта бурая распаханная равнина, судя по всему, - Андалузия. 
Как видите, друзья, где б вы ни ехали: по распаханной пампе, по австралийской кукурузной плантации или по пшеничным полям Канады - везде это будет то же, что и под Колином или Бржецлавом[Бржецлав - город в Чехии.]. 
Нескончаемо разнообразие природы, и люди разнятся по языку, цвету волос и тысяче всяких обычаев, и только труд крестьянина - везде один и тот же, везде покрывает лицо земли одинаково ровными, аккуратными бороздами. Разными будут дома и церкви, и даже телеграфные столбы в каждой стране другие, но распаханное поле - везде одинаково: в Пардубице такое же, как и в Севилье. И в этом чтото великое и немножко однообразное. 
Однако должен заметить, что андалузский крестьянин не шагает по земле, как наш, тяжело и размашисто, андалузский крестьянин едет на ослике, и вид у него невероятно библейский и комический. 

CALLES SEVILLANAS 
[Севильские улицы (исп.).] 

Бьюсь об заклад на бутылку aljarafe[постного масла (оливкового) (исп.).] или чего угодно, что любой гид, любой журналист, даже любая путешествующая барышня не назовет Севилью иначе, как "нежно-ласковой". Есть фразы и определения с одним неприятным въедливым свойством: в них заключена правда. Вот хоть убейте меня или обзовите пустословом, дешевым краснобаем а Севилья всетаки нежно-ласковая. Тут уж ничего не поделаешь, по-другому это не назовешь. Нежно-ласковая - да и все тут; что-то веселое, нежное так и играет в уголках глаз и уст ее. 
Оттого, может быть, что эта уличка такая узкая и беленькая, словно ее белят каждую субботу. Или, может быть, оттого, что из всех окон, сквозь все решетки так и лезут цветы, пеларгонии и фуксии, пальмочки и всякая цветущая и кудрявая зелень. Через улицу от крыши к крыше еще с лета протянуты парусиновые полотнища, прорезанные лазурью неба, как синим ножом, и вы идете будто и не по улице, а по уставленному цветами коридору дома, где ждут вас в гости; вот сейчас на углу кто-то пожмет вам руку и скажет: "Как это мшю, что вы пришли", или "Que tal"["Как поживаете" (исп.).], или еще что-нибудь такое же нежно-ласковое. 
И так тут по-домашнему чисто, пахнет цветами и постным маслом, шипящим на сковородах, каждые решетчатые воротца ведут в маленький райский сад, который зовется патио, есть тут и собор с майоликовым куполом и с таким пышным порталом, словно всю жизнь не кончается великий праздник, и надо всем этим - светлый минарет Хиральды. А эта узкая петляющая уличка называется Sierpes, должно быть потому, что вьется, как змея; тягучей тоненькой струйкой вливается в нее севильская жизнь: клубы, распивочные, лавки, полные кружев и цветастых шелков, кабальеро в светлых андалузских сомбреро -уличка, куда не смеют заезжать повозки, потому что тут слишком много людей; они потягивают вино, разговаривают, заходят в лавки, смеются словом, под разными предлогами не делают ровно ничего. И еще тут есть кафедральный собор, вросший в старый квартал между домами и патио, так что откуда ни посмотри - видна только его часть, словно он так велик, что взгляд смертного не может его охватить целиком. 
Потом еще какой-то изразцовый соборик, небольшие дворцы, со светлыми, веселящими глаз фасадами, аркады и балконы, чеканные решетки, зубчатая стена, за которой виднеются пальмы и широколистые музы - везде что-нибудь красивое, везде уголок, в котором тебе так хорошо и который ты бы хотел сохранить в памяти на всю жизнь. Вспомнишь когда-нибудь тот деревянный крест на маленькой площади, белой и тихой, как келья девы в монастыре, милые и кроткие barrios[предместья (исп.).], с самыми узкими уличками и самыми красивыми крошечными площадями на свете... 
Да, все это было, был сумрак, и дети на улицах плясали севильяну под ангельские звуки шарманки; там где-то есть casa de Murillo[дом Мурильо (исп.).] - боже, если бы я жил там, я бы мог писать только вещи, полные радости, неги; и неподалеку красивейшее место на земле, называется оно Plaza de Dona Elvira[Площадь доньи Эльвиры (исп.).] или Plaza de Santa Cruz[Площадь св. Креста (исп.).], впрочем, это, кажется, два места, и уж не знаю, какое красивее, и не стыжусь признаться, что чуть не плакал там от восторга и от утомления. 
Желтые и красные фасады, зеленый сад посередине - сад из фаянса, буксов, мирт, детей и олеандров, - чеканный крест, вечерний колокольный перезвон; и, потрясенный всем этим, я, недостойный, восклицаю: "Боже, ведь это сон! это сказка!.." 
А потом остается только молчать и раствориться во всей этой красоте. Быть бы тебе молодым и красивым, иметь прекрасный голос, ухаживать за красоткой в мантилье - большего, кажется, уж и не надо. Достаточно одной красоты. Красоты бывают разные; прелесть Севильи - особенно сладостная и роскошная, интимная, любовная, какая-то по-женски теплая, с крестиком на груди, благоухает миртой и табаком, блаженно раскинулась в сладострастной неге. Словно это не улички и площади, а коридоры и патио в доме счастливых людей; так и хочется идти на цыпочках, но никто вас не станет спрашивать: "Что вам здесь нужно, caballero indiscrete? [нескромный кабальеро (исп.).]" 
(Есть там один большой коричневый дворец, богато изукрашенный, в стиле барокко; я думал, это королевский замок, а оказалось, что это государственная табачная фабрика - та самая, на которой крутила сигареты Кармен. Таких Кармен там и сейчас сколько угодно, за ухом у них цветок олеандра, и живут они в Триане, дон Хосе стал жандармом в треугольной шляпе, а испанские сигареты и теперь очень крепкие и черные, оттого, наверное, что их делают жгуче-черные девушки из Трианы.) 

REJAS Y PATIOS 

Если севильские улицы похожи на коридоры и дворики, то окна людских жилищ похожи на птичьи клетки, развешанные по стенам. Все они зарешечены и выдаются вперед; решетки называются rejas, и некоторые так изумительно выкованы спиралями, пальметтами и разными затейливо перегнутыми и перекрещенными прутьями, что действительно остается только петь под ними серенаду о sus ojitos negros или о mi triste corazon[о ее черных глазах или с моем печальном сердце (исп.).] (м-брум-брум, м-брум-брум,под аккомпанемент гитары). 

Oiga, nina: 
Para cantarte mis penas 
hago ha-ablar mi guitarra; 
Si no entiendes lo que dice-e 
no digas que tienes alma (м-брум). 

[Слушай же, девочка: 
Чтобы спеть тебе о моих муках, 
заставил я заговорить свою гитару; 
если тебе непонятен язык ее, 
не говори, что у тебя есть душа (исп.).] 

Ибо вы даже не представляете себе, до чего выигрывает такая nina, когда она, как редкостная птичка, виднеется из-за решетки. 
Вообще, кажется, кованые решетки - национальное испанское искусство; мне в жизни не выкрутить и не выплести из слов ничего, что могло бы сравниться с решеткою храма, а что касается светских решеток, то у каждого дома вместо дверей - красивая решетка, окна так и подмаргивают решетками, с решетчатых балконов свисают лианы цветов, из-за чего вся Севилья походит на мусульманский гарем, на клетку птицы, или нет, постойте: походит на музыкальный инструмент, обтянутый струнами, и их перебирают глаза ваши, аккомпанируя серенаде своего восхищения. Решетка в Севилье не загораживает - она обрамляет; это декоративная рамка, в которой виден дом. Ах, до чего же хорош вид на севильское патио, на беленькие сени, выложенные фаянсом, на открытый дворик, выстланный цветами и пальмами, этот маленький рай человеческих семей! 
Дом за домом дышит на вас тенистой прохладой своего патио; и даже в самом бедном домике, пусть на кирпичной настилке, - крошечные зеленые джунгли цветочных горшков, всякие там аспидистры, олеандры, мирта, вероника, словно брызжущая из земли драцена и еще разная дешевенькая райская ботва, а на стенах вдобавок висят горшочки с традесканцией, аспарагусом, карделином и паникумом и клетки с птицами, а во дворике на соломенном кресле отдыхает какая-нибудь почтенная матушка; а ведь есть и патио, выложенные майоликой, окруженные прелестными аркадами, где журчит фаянсовый фонтанчик и раскрывают свои веера латания и хамеропс, раскидывают непомерно длинные листья музы, кокосы, кентии и фениксы из густой листвы филодендронов, аралии, кливии, юкки и эвонимуса, да еще папоротников, мезембриантемумов, бегонии, камелии и прочей кудрявой, перистой, саблевидной и буйной листвы потерянного рая. И все это размещено в горшочках во дворике величиной с ладошку, и каждый домик кажется вам дворцом, когда вы сквозь красивую решетку заглядываете в его патио, напоминающее рай и знаменующее семейный очаг. 
Семья и семейный очаг. Везде на свете есть семьи и жилища, но лишь в двух уголках Европы люди создали семейный очаг в особенно полном, традиционном и поэтическом смысле слова. Один такой уголок - старая Англия, заросшая плющом, с ее каминами, мягкими креслами, книгами; другой уголок Испания с обрамленным решеткою видом на царство супруги, на средоточие жизни семьи, на цветущее сердце дома. 
В этой пылкой и теплой стране нет семейного очага - есть семейное патио, в нем вы видите семейный уют, детей, каждодневный праздник человеческой жизни. И держу пари, что тут хорошо быть женщиной, ибо она коронована славою и величием семейного патио, венчана пальмами, лаврами и миртами. Я убежден, что красота дома - своего рода могучее прославленье жены; оно возглашает ее устав, возвеличивает достоинство и украшает трон ее. Я имею в виду не тебя, большеглазая muchacha, а твою матушку, почтенную даму с усиками, восседающую на соломенном кресле, в честь которой я и пишу эти строки. 

ХИРАЛЬДА 

Хиральда - опознавательный знак Севильи; она так высока, что видна отовсюду. Если, блуждая по свету, вы увидите высоко над крышами галерею и башенку Хиральды - знайте, что вы в Севилье, за что воздайте хвалу добрым джинам и святым угодникам. 
Итак, Хиральда - это мавританский минарет с христианскими колоколами, увитый всякими красотами арабской орнаментации, на самом верху ее - статуя Веры, а низ ее сложен из римских и вестготских каменных плит. Это как во всей Испании: римский фундамент, мавританское великолепие и католический смысл. Рим почти не принес сюда своей городской цивилизации, но оставил тут нечто более долговечное: латинского земледельца, а следовательно, латинский язык. И вот в эту-то латинскую провинцию вторглась высокоразвитая блестящая, почти декадентская культура мавров. По манере своей это была культура парадоксальная: и в тончайшей своей изысканности сохраняла она кочевнический дух. По дворцам и замкам мавров всегда узнаете исконных обитателей шатра. Мавританское патио - это сладостный образ оазиса; журчащий фонтанчик испанского дворика и поднесь воплощает мечту кочевника о прохладных родниках; сад из цветочных горшков - сад переносный. 
Обитатель шатра свернет свой дом со всем его убранством и роскошью и взвалит на осла, поэтому дом его из текстиля, а роскошь его филигранная. Шатер - вот его замок; он устлан всяческим великолепием и славою, но великолепие это такое, что его можно вынести на спине: оно тканое, оно вышитое, оно вязанное из козьей или бараньей шерсти. Дворцы кочевников - из крашеных нитей, и мавританская архитектура сохраняла изысканнейшую красоту и плоскость ткани. Вот и возводил такой мавр кружевные аркады и вышитые своды и стены, затканные орнаментом. И хоть не мог он скатать Хиральду и вывезти на вьючных мулах, покрыл ее стены ковровым узором и тонким плетеньем, словно сидел, поджав под себя ноги, и всю ее выткал и вышил. И когда потом латинский земледелец с вестготским рыцарем мечом и крестом выгнали восточного кудесника, никто уже не мог стряхнуть с себя этот роскошно вытканный сон; готический estilo florido[стиль флоридо - Флорида направление в испанском готическом искусстве средневековья. (исп.).], ренессансный estilo plateresco, барочный estilo churriguerresco[стиль чурригерреско (исп.).] - все это сплошь архитектурное изукрашивание и вышивание, филигранные позументы и кружева, которые обволакивали, словно в волшебном сне окутывали камень стен, превращая их в причудливо переливающиеся драпировки. Исчез народ, по живет его культура. Страна, самая что ни на есть католическая, так и не перестала быть мавританской. 
Все это и еще многое другое вы увидели бы своими глазами на севильской Хиральде. 
С Хиральды вам открывается вся Севилья, белая и ясная, так что глазам больно, розовеющая плоскими черепичными крышами, прошитая фаянсовыми куполами и колокольнями, зубчатыми стенами, пальмами и кипарисами, а прямо под вами - огромный, почти чудовищный кров собора: каскады колонн, шпплей, круто изогнутых арок, контрфорсов и башенок, а вокруг неоглядная зеленая и золотая равнина Андалузии, искрящаяся белизной человеческих домиков. 
Если глаз у вас зоркий, вы увидите больше того: увидите семьи на дне патио, увидите садики на балконах, на террасах, на плоских крышах - везде, где только можно поставить цветочный горшочек, увидите женщин, . которые поливают цветы или белят беленькой известью белоснежный кубик своего дома, словно весь смысл этой жизни в ее красоте. 
Теперь, когда перед нами весь город, заглянем в два места, особенно почитаемых и изукрашенных всеми дарами искусства. Одно из них кафедральный собор. У каждого порядочного кафедрального собора - две функции. Во-первых, он так велик, что порывает все связи с окружающими его домами людей; он стоит среди них, как священный слон среди овец, одинокий и чужеродный - божий утес в гуще людского муравейника. Во-вторых, войти туда-значит сразу же очутиться среди широкого простора, свободно раскинувшегося в утробе города; он шире городской площади, больше базара; из узких улочек, двориков и чуланчиков человеческого жилья вы словно всходите на вершину горы; все эти своды, колонны простор не стесняют, наоборот, еще раздвигают его вдохновенным размахом, оставляя широкую, уходящую в небо пробоину в тесноте средневекового города. 
Тут уж дыши полной грудью, вот где тебе раздолье, душа. Вот где во имя божие вздохни с облегчением. 
Что там внутри, об этом я уже не буду говорить. Алебастровые алтари и грандиозные решетки, гробница Колумба, резьба, Мурильо, золото и инкрустации, мрамор, барок, ретабло, пюпитры и еще много всяких католических вещей, которые я даже не видел, потому что смотрел на то, что над всем этим - на пять огромных, круто уходящих вверх нефов, на эти божьи корабли, на этот величавый флот, плывущий по сверкающей Севилье; какой груз искусства и культа отягощает борта их, и, несмотря на это, сколько там еще священного и вольного простора! 
Второе место - ayuntamiento, то есть - ратуша. 
Севильская ратуша снаружи вся расшита рельефами, фестонами и медальонами, гирляндами, колоннами, кариатидами, гербами и масками, а внутри от потолка до пола сплошь покрыта резьбою, балдахинами, позолотой, фаянсом, лепными завитушками и всем добром, какое только могут изготовить мастера всех цехов. Есть что-то помпезное и немного наивное в этом самолюбованье городской общины, в нем что-то от добродушной спесивости бубнового или червонного короля. Эти старые ратуши всегда умиляют меня своим откровенным провозглашением славы и блеска общины; в них, я бы сказал, старая городская демократия воздвигала себе самой трон и украшала его, как алтарь; или - как резиденцию короля. 
В наши дни демократия, если и разорится на какойнибудь дворец, то обязательно построит банк или торговый дом. В эпохи менее передовые строили храм и ратушу. 

АЛЬКАСАР 

Снаружи это средневековая зубчатая стена из голых каменных плит, а внутри - мавританский замок, исписанный стихами из корана и от потолка до пола изукрашенный невообразимыми причудами и чарами Востока. Знайте же, что этот замок из тысячи и одной ночи мавританские зодчие построили для христианских королей. В лето тысяча двести сорок восьмое от рождества Христова (если говорить стилем исторических романов) христианнейший король Фердинанд[Фердинанд II - Арагонский, он же Фердинанд V Католик (1452-1516)-король Арагона с 1472 года. В результате его брака с Изабеллой Кастильской была заключена уния Арагона и Кастилии (1479). Являясь фактически первым королем объединенной Испании, Фердинанд стремился к установлению королевского абсолютизма и опирался на католическую церковь.] в день св. Климента вступил в отвоеванную у мавров Севилью; но совершить этот христианский подвиг помог ему некий Ион аль Ахмар, султан Гренадский, из чего явствует, что религия издавна заключала контракты с политикой. После этого христианский король изгнал из Севильи триста тысяч богом проклятых мусульман по соображениям, разумеется, религиозным и просветительским; но еще целых триста лет потом продолжали мавританские искусники строить христианским королям и идальго дворцы и расписывать стены их своей нежной орнаментикой и куфическими сурами[Куфические суры - главы корана, написанные так называемым куфическим письмом - арабским орнаментальным письмом.] корана, что проливает некоторый свет на вековую борьбу христиан с маврами. 
Ну, а если бы мне пришлось описать словами залы, покои и патио Алькасара, я бы взялся за это, как каменщик- сначала навез бы строительный материал: камень, майолику, алебастр, мрамор, драгоценное дерево и целые фуры красивейших слов, чтобы замешать из них стилистический раствор, потом, по-строительски, начал бы снизу, от фаянсовых полов, на которые поставил бы тонкие мраморные колонны, потрудившись больше всего над их основанием и капителью, но особенное внимание обратил бы на стены, облицованные чудесными майоликовыми изразцами, окутанные кружевом алебастра, покрытые нежными, переливчатыми многоцветными арабесками, прорезанные окнами, аркадами, ажурами, павильонами, ахимезами, галереями - целым набором изысканно вычерченных подков, ломаных дуг, кругов и провесов; а надо всем этим раскинул бы потолки, сводики, перекрытия из сталактитов, алебастровых кружев, сеток, звезд, ячеек резьбы, золота и росписи и, проделав все это, устыдился бы своей грубой халтурной работы, ибо так, как это сделано, нельзя описать словами. 
Возьмите лучше калейдоскоп и вертите его, пока голова у вас не пойдет кругом от этой нескончаемой геометрии; глядите на водную рябь, пока у вас не начнет мутиться в глазах; курите гашиш, пока свет не заменит для вас нескончаемая череда исчезающих и проступающих образов; прибавьте к этому все, что есть одуряющего, галлюцинаторного, переливчатого, сладострастного; все, что туманит разум; все, что можно сравнить с кружевом, филигранью, парчой, дорогими каменьями, сокровищами Али-Бабы, драгоценными тканями, сталактитовыми дворцами и сладостным сном; и все это прихотливо мерцающее, фантастическое, почти бредовое, разберите вдруг удивительно стройным, аккуратным и строгим рядом, подчините законам какой-то тихой и созерцательной сдержанности, какой-то мудрой мечтательной отрешенности, расстилающей эти сокровища сказок самой тонкой, почти невещественной, неосязаемой пеленой, вздымающейся на легких аркадах. Это непередаваемое великолепие так лишено ощущений рельефности, что становится почти нетелесным, кажется, что это фантом, неуловимый отблеск, упавший на стену. Как материально, как примитивно и тяжеловесно наше искусство по сравнению с этими дивными маврами: оно скорее для осязания, а не для зрения, как будто мы обеими руками держим и ощупываем то, что нам нравится; мы хватаем это сильно и грубо, как свою собственность. Бог знает, какая оторванность, какой чудовищный восточный спиритуализм привел мавританских зодчих к их чисто оптическому чародейству, к этим словно пригрезившимся нетелесным постройкам, сотканным из кружев, блесток, ажура и калейдоскопических образов; это насквозь мирское, чувственное, сладострастное искусство уничтожает самую материю, превращая ее в волшебную дымку. "Жизнь есть сон". И тут вы уже начинаете понимать, что латинский земледелец и римский христианин должны были смести эту слишком утонченную украшательскую расу. 
Европейская массивность и трагичность должна была перевесить духовный сенсуализм одной из самых изысканных культур. 
Говоря короче, отличие стиля европейских построек от мудехарской архитектуры состоит уже в том, что готика, да и барок рассчитывали на человека, стоящего или коленопреклоненного, тогда как мавританские зодчие возводили свои постройки, по-видимому, для духовных сибаритов, которые, лежа на спине, услаждали свой взор всеми этими сводами, арками, фризами, раскинувшимися у них над головой, дабы служить неиссякаемым источником мечтательного созерцания. 
Тут неизвестно откуда на эти фантастически нежные патио, сокрытые зубчатой стеной, слетает стайка белых голубей, и, словно удивившись, вы постигаете вдруг настоящий смысл этого чародействующего зодчества: это сплошная лирика. 

JARDINES 
[Сады (исп.).] 

Сады Алькасара устроены так же, как все испанские сады; впрочем, там есть вещи, которых вы не найдете в другом месте, например, сводчатая купальня доньи Марии де Падилья, любовницы христианского короля Педра Жестокого[Педро Жестокий - португальский король Педро I (1357-1367), боролся против феодальной знати за укрепление абсолютизма.]. Говорят, по правилам тогдашнего этикета, придворные кавалеры должны были пить воду из ее купальни, но я этому не верю, потому что в Севилье едва ли видел кабальеро, пьющего воду. 
Я попытался нарисовать по памяти вид обычного испанского сада, и так как на одном листе это не поместилось, вынужден был рисовать на трех. 
1. Испанский сад составляют прежде всего кипарисы, подстриженные буксы, мирты, волчьи ягоды, лавры, лавровишни, остролист, жимолость и все эти декоративные кустарники, пирамиды и шары, из которых тут выстрижены, вывязаны и выложены шпалеры, аллеи и коридоры, своды и арки, живые изгороди, стенки, бордюры, загородочки, окна, кулисы, лабиринты - целая умная геометрия старой и строгой школы садового искусства; в этой солнечной стране человек понимает, что главное тут не садовая зелень, а садовая тень. 
2. Во-вторых, испанский сад составляют прежде всего изразцы, кирпичи, глазурь, майоликовые лестницы, фаянсовые стенки, ниши, скамьи, а также майоликовые бассейны, фонтаны, водоемы, водопады, фонтанчики и канавки с журчащей водой, фаянсовые павильоны, беседки, своды и балюстрады, причем вся майолика выложена прехорошенькими черно-белыми шашками, сетками, полосками, узор-ами или раскрашена охрой, индиго и венецианской красной краской; этот фаянсовый мир целиком заполняют цветочные горшки: горшки с камелиями, фикусами, азалиями, абутилонами, бегониями, колеусами, хризантемами, астрами - целые аллеи и рощицы хорошо обожженных цветочных горшков; они стоят на земле, на ограде фонтанов, на террасах, на лестницах. 
3. В-третьих, испанский сад составляет прежде всего буйная зелень джунглей, густая тропическая поросль, из которой вздымаются пальмы, кедры, платаны, а их обвивают лианы, бугенвилеи, клематисы, аристолохии, бегонии и еще лозы с такими большими листьями и цветами, похожими на повилику, их здесь называют "campanilla", и лозы, цветущие, как дурман, которые тоже называются "campanilla", и еще ползучие растения с цветами, похожими на огромные клематисы, и тоже носящие имя "campanilla"; ну и затем драцена, фикусы, хамеропсы, акации, фениксы - да и бог их там ведает, как они все называются! А каких только тут нет листьев! Лоснящиеся и кожистые, бахромчатые, как страусовое перо, вытесанные, как палаши, колыхающиеся, как хоругви; ну, скажу вам, если этакий листик надела Ева, то уж это не из стыдливости, а из желания щегольнуть и пофорсить. 
В этом девственном райском лесу нет места ни цветочкам, ни травке, возможно, что траву выращивают здесь только в цветочных горшках. 
Я изобразил вам это на трех рисунках, но в действительности это одно целое, что изобразить, разумеется, невозможно. Испанский сад одновременно и подстрижен по всем законам садового искусства, и пронизан фаянсовыми фонтанами, террасами, нишами и лестницами, и заставлен цветочными горшками, и покрыт дикими зарослями пальм, перевитых лианами, и все это иногда умещается буквально на клочке земли, изрытой канавками и водоемами. Я в жизни не видел сада такой страшной скученности и насыщенности, как в Испании. Английский парк - облагороженная природа; испанский сад искусственный рай. 
Французский парк - монументальная архитектура; испанский сад - это сладкая греза. В упоительных тенистых уголках его, полных журчания струй, майоликовой прохлады, пьянящего аромата и тропической листвы, и поныне слышны тихие шаги другой, более сластолюбивой расы. И здесь прошли мавры. 

MANTILLAS 

Все нижеследующее да послужит к чести и прославлению севильянок. Они миниатюрны, смуглы, черноволосы, с черными игривыми глазами и ходят большей частью в черных платьях; руки и ноги у них маленькие, как и требуется по канонам старой рыцарской лирики, и вид у этих женщин такой, будто они сейчас идут к исповеди - то есть полный святости и немножечко грешный. Но особенное величие и торжественность придает им peineta, высокий черепаховый гребень, словно короной венчающий каждую севильянку, гребень пышный и триумфальный, подобный царскому венцу или нимбу. Эта хитроумная надстройка превращает каждую чернявую чикиту в величавую знатную даму; с такой вещью на голове надо ступать гордо, нести голову, как святыню, и только постреливать глазками, что севильянки и делают. 
Еще более возвеличивает севильянок mantilla, кружевная накидка, наброшенная на этот королевский гребень; мантилья черная или белая, похожая на чадру мусульманки, на капюшон затворницы, митру архиерея и шлем крестоносца, мантилья, которая одновременно и венчает женщину, словно короной, и защищает ее от нескромных глаз, и приоткрывает для взора самым соблазнительным образом. Отродясь не видел на женщине ничего более строгого и изощренно изысканного, чем эта смесь монастыря, гарема и вуали любовницы. 

Но позвольте мне здесь остановиться и воздать хвалу женам севильским. Какая уверенность в себе, какая национальная гордость нужна была для того, чтобы эти черноволосые chulas ради старинной традиционной мантильи и пейнеты презрели все модные кодексы мира! Севилья - это не деревня. Севилья - веселый, богатый город, где самый воздух напоен любовью; и если севильянки ие расстаются со своей мантильей, то это, во-персых, потому, что она им к лицу, а во-вторых, потому, что хотят быть просто испанками, славными, издавна чтимыми испанками, но, главное, потому, что им это к лицу. 
Если уж на голове у севильянки не корона, то, во всяком случае, венец: за ухом в черные волосы вколот целый букет или хотя бы красная роза, камелия, цветок олеандра; а с плеч приспущена шелковая шаль с большими вышитыми розами и тяжелыми кистями, узлом завязанная на груди; или manton.de Manilla - такой просторный шелковый плащ, шаль, или облачение, расшитый розами и оканчивающийся кистями, но, чтоб носить его, нужно особое уменье. Его присобирают и спускают с плеч, затем туго перехватывают в талии, руку упирают в бок, стан прогибают и откидывают немного назад и при этом пристукивают деревянными каблучками; говорю вам, носить мантои правильно - большое танцевальное искусство. 
У меня такое впечатление, что испанки сохранили две важные женские привилегии: зависимость и честь. 
Испанку стерегут, как клад; после вечерни вы не встретите на улице ни одной девушки, я даже видел, что девиц легкого поведения сопровождают дуэньи - очевидно, чтобы охранять их честь. Говорят, будто здесь каждому мужчине в семье от самого дальнего прадяди и до внука предоставляется право и вменяется в обязанность, что называется с мечом в руке, блюсти девическую честь своих сестер, кузин и прочих родственниц. Конечно, в этом что-то от гарема, но есть тут и большое уважение к достоинству женщины. 
Муж гордится своим саном рыцаря и стража; жена окружена вниманьем и почетом, как сокровище, которое стерегут, и в деле чести - обе стороны квиты. 
А народ тут и правда красивый: парни в широкополых андалузских шляпах, дамы в мантильях, девушки с букетиком у уха и обжигающим взглядом, искоса брошенным из-под стыдливых ресниц; как грациозно они выступают, красуются, словно голубки; как здесь красиво ухаживают, сколько страсти и деликатности в их нескончаемой любовной игре! И сама жизнь здесь звучная, но без гомону; во всей Испании ни разу не слышал я никакой перебранки, ни одного грубого слова, оттого, может быть, что браниться здесь означает пускать в ход ножи. Это мы на севере без конца ссоримся, потому что не размахиваем при этом ножом; и простите меня, если я не скажу вам, какая из этих двух норм поведения выше. 

ТРИАНА 

Триана - цыганское и рабочее barrio Севильи, на другом берегу Гвадалквивира; кроме того, триана - особый вид танца, и особый вид песенки так же, как гранадинас - типичные песни Гранады, мурсианас - Мурсии, валенсианас-Валенсии, картахенерас - Картахены, а малагеньас - Малаги. Представьте себе, что Жижков имел бы свой собственный танец, а Дейвице[Дейвице - предместье Праги.] - свою народную поэзию, что Градец Кралове[Градец Кралове - городок на юг от Праги.] музыкальным фольклором резко отличался бы от Пардубице, а что Часлав[Пардубице, Часлав - дачные места возле Праги.] бы, скажем, всегда можно было узнать по особенно самобытной и огневой пляске. 
Насколько могу судить, Часлав едва ли выдержал бы такую нагрузку. 
Разумеется, я побежал в Триану поглядеть на цыган. 

Был воскресный вечер, я ждал, что на каждом углу под звуки бубна будут плясать gitanas[цыганки (исп.),], что они заманят меня в свой табор и что там со мной случится что-то ужасное; и я покорился своей участи и пустился в Триану. Но ничего решительно не случилось, не потому, что там не было цыган и цыганок,их там полно, - но никакого табора нет, а есть только маленькие домики с чистенькими патио, где действительно целые оравы цыганских ребятишек, кормящие матери, девушки с миндалевидными глазами и красным цветком в иссиня-черных волосах, стройные цыганы с розой в зубах, мирный воскресный люд, сидящий на завалинке, и я сидел среди них и со смаком поглядывал на тамошних девушек. Могу дать о них следующие сведения: они большей частью красивого чистого индийского типа, у некоторых немного косой разрез глаз, с оливковым цветом лица и крепкими зубами, а в крестце они прогибаются еще резче, чем девушки из Севильи. Полагаю, что вам этого достаточно; мне тоже в ту теплую трианскую ночь этого было вполне достаточно. 
И за то, что я довольствовался малым, бог триапский послал мне в награду целую ромерию. Издали неожиданно послышался стук кастаньет, и на уличку, влекомая волами, вплыла высокая повозка, увешанная венками и множеством тюлевых занавесочек, балдахинов, вуалей, вся в оборках, воланах и разных фестончиках; в ее белоснежном кузове было полным-полно девушек, которые трещали кастаньюэлями[От castanuelas - кастаньеты (исп.).] и распевали во все горло, как это делают в Испании. Свидетель бог, эта устланная белым повозка, освещенная красным лампионом, казалась какой-то роскошной и дивной, как свадебная постель, полная девушек. Одна за другой голосисто запевали они сегидилью, пока остальные стучали в такт кастаньетами, хлопали в ладоши и гикали. А из-за другого угла плыла другая такая же повозка с грузом нарядных стучащих и хлопающих девушек. И экипаж с упряжкой из пяти ослов и мулов, которым правили кабальеро в широкополых андалузских шляпах. За ними еще кабальеро верхом на танцующих конях. 
Я спросил у местных, что все это значит; мне ответили: 
- Vuelta de la romeria, sabe? [Возвращение с богомолья, понятно? (исп.) ] 
Ромерия, да будет вам известно, - это такое паломничество к какому-нибудь святому в округе; со всей Севильи съезжается и сходится туда народ, и заметьте, народ обоего пола. Подолы юбок у этих девушек обшиты были широкой оборкой, или какова там называется, и чирикали они, будто целый воз воробьев. 
И когда эта веселая ромерия исчезла в трианских улицах под стук кастаньет, мне вдруг открылся секрет этого национального инструмента: кастаньюэли напоминают одновременно и соловьиное щелканье, и стрекот цикад, и мерное тиканье ослиных копытцев по мостовой. 

CORRIDA 

На колени ко мне, пока я пишу эти строки, невзначай забралась кошка и мурлычет не переставая. 
Должен сказать, что хоть это животное мне очень мешает и никак не хочет от меня отвязаться, но умертвить его за это копьем или эспадой, в пешем бою или a caballo[на коне (ucn.)] я все-таки, надо думать, не смог бы. 
А посему не сочтите меня кровожадным или садистом, если на глазах у меня забили шесть быков, а я ушел, только когда готовились приступить к седьмому, да и то не столько по соображениям морального порядка, а потому, что мне это уже начало надоедать. Коррида оказалась не совсем удачной, и главным образом из-за того, по-моему, что быки были очень живучие. 
Хотите знать, какие ощущения испытал я во время боя быков - они были очень разнообразны: были и восхитительные мгновенья, которые я никогда не забуду, и мучительные минуты, когда хотелось убежать, провалиться куда-нибудь, лишь бы уйти от этого. Самым красивым, конечно, был торжественный въезд всех кадрилий на арену; но это надо видеть своими глазами: желтый песок под синим небом, круглая plaza de toros[арена для боя быков (исп.).] в сплошном кольце человеческих лиц, потом блеск фанфар, и на арену въезжают расшитые альгвазилы, за ними в сверкающих куртках и затканных золотом плащах, в треугольных шляпах и коротких шелковых панталонах вступают матадоры, эспады, бандерильеро, пикадоры на своих клячах, чуло и четверка мулов, увешанных бубенцами; и все они идут так величественно, так грациозно - ни один оперный хор в мире не смог бы так пройти. 
В тот день в программе было кое-что необычное: состязание "frente a frente" - лоб в лоб двух матадоров-солистов, придерживающихся старой аристократической традиции конной корриды. Это были: кордовский капитан кавалерии дон Антонио Каньеро, одетый a la andaluz[по-андалузски (исп.).], и португальский рехонэадор Жоао Бранко Нунсио, на котором был пышный голубой наряд в стиле рококо. Сначала на арену, танцуя, въехал дон Антонио на андалузском жеребце, он рыцарски приветствовал инфанту и президента, потом конем и шляпой свольтировал приветствие всей публике, и тут распахнулись ворота, и на арену вылетел черный ком мускулов - бык с каменной глыбой груди и шеи, остановился, ослепленный солнечным горном, взмахнул хвостом и с какой-то веселостью припустился за единственным неприятелем, с тоненькой пикой в руке поджидавшим его на лошади посреди арены. Я с удовольствием стал бы описывать вам шаг за шагом все, что произошло дальше, но разве можно передать словами этот танец быка, коня и наездника? До чего красив этот боевой бык, когда он стоит вот так, фыркая, блестящий словно асфальт, огнедышащий зверь, которого только что раздразнили в клетке до бешенства; вот он остановился, зарывшись ногами в песок, и горящими глазами ищет соперника, чтобы его разорвать. А к нему красивым парадным шагом пританцовывает конь, крутит боками, словно байладорка[от bailadorca - танцовщица (исп.).] мягко подкидываясь на пружинящих ногах; черная, как смоль, глыба мускулов приходит в движение и стремительно, как стрела, с неожиданной упругостью каучуковой массы, опустив чуть не до земли голову, бешеным рывком кидается в атаку. Признаюсь, в эту минуту мне стало так жутко, что у меня сразу же вспотели ладони - как когда-то в горах, когда одна нога моя вдруг поехала вниз. Но это была только секyнда, два скачка - и танцующий конь изящным галопом, высоко подбрасывая ножки, уже кружит за костистым крупом быка. Аплодисменты, прогремевшие как выстрел, остановили упрямый бег резинового танка - тут уж бычка взорвало: он ударил хвостом и галопом помчался за лошадью. Однако тактика быка - атаковать по прямой, а тактика коня и всадника - ускользать в крутых поворотах. Бык, выставив вперед голову, летит, чтобы сокрушительным ударом поднять на рога, и перебросить через себя противника, и неожиданно останавливается с удивленным и глуповатым видом, когда перед ним оказывается пустая арена. Но бык не только поддает рогами, он еще вспарывает страшным боковым рывком, его стремительный разбег иногда кончается неожиданным завалом в сторону, так что концы рогов приходятся как раз против лошадиного паха; не знаю уж, конь или всадник угадывает первым этот предательский поворот, но только я с невероятным облегчением кричал и хлопал в ладоши, когда еще через секунду красавец конь уже опять выделывал свои пируэты в пяти шагах от быка. Я думаю, что и коню игра эта стоит предельного напряжения нервов, потому что каждые пять минут рехонэадор, ускакав за барьер, возвращается на свежей лошади. 
Изумительно красивое и возбуждающее зрелище весь этот танец, и я едва не забыл вам сказать, что в нем убивают; если говорить честно, я даже сначала забыл об этом и тогда, когда смотрел на арену. Я, правда, видел, как один раз рехонэадор с разбегу оперся своей пикой о бычий затылок, но бык только тряхнул головой и галопом помчался дальше - это казалось игрой. Другая пика осталась торчать у него в шее, подрагивая, как ручка с пером, вонзившаяся в половицу. 

Бык отчаянно старался стряхнуть этот впившийся ему в шею предмет, мотал головой, вставал на дыбы, но копье крепко засело в этой стокилограммовой груде мускулов. Тогда бычок остановился, начал рыть ногами песок, словно собираясь в него закопаться, и заревел от боли и гнева, с морды у него капала слюна - должно быть, по-бычьи это означало плакать. А перед ним уже снова легко и плавно подкидывается конь с неприятелем. Раненый бык перестает мычать, фыркает, горбит холку и бешеным рывком кидается в атаку. Я закрыл глаза, думая, что сейчас на песке арены будет сплошная каша из растерзанных и растоптанных тел. Но когда я открыл глаза, бык стоял с поднятой головой, в затылке у него качалась переломленная пика, а напротив балетным шагом переступал с ноги на ногу конь, и только в его прижатых ушах виден ужас. Какое доблестное сердце у этого коня; сколько отваги, сколько изящества в этом красивом наезднике, который, впиваясь глазами в глаза быка, направляет коня коленями; несколько стойкости, сколько врожденного героизма и в этом бычке, который плачет, но не сдается! Конем правит человек, а человеком - тщеславие; бычок же хочет только одного: остаться на арене в одиночестве. Кто осмелится встать между мною и всеми коровами света? Глядите, он уже наклоняет лоб и опять бросает всю свою страшную тяжесть против единственного соперника, приплясывающего по арене; бык обрушивается на него, как каменная глыба, но уже минутами сухожилия ног его как-то вяло оседают. Он пошатнулся? Нет, это пустяки; вперед и только вперед! ура, за честь быков! Тут, словно молния, сверкнула третья пика. Бычок оступился, но тут же встряхнулся, и кажется, что уже наливаются силой его мускулы для нового разбега... но неожиданно он ложится- спокойно, будто жующая корова. Наездник с конем кружит около отдыхающего бойца. Бык распрямился, словно хотел вскочить, но как будто раздумал: нет, полежу еще капельку. Тогда наездник завертел лошадь кольцом по арене и галопом ускакал за барьер под ураганным огнем рукоплесканий и криков. Бык положил голову на землю: только минуточку, только мгновенье покоя... Тело его расслабилось и снова напряглось, ноги неуклюже напружились и как-то неестественно и странно выставились из черной груды его тела. Kigor mortis[Труппнoе окоченение (лат.).]. Из других ворот, гремя колокольчиками, выбежала упряжка мулов и через несколько секунд под хлопанье бичей рысью поволокла мертвого и тяжелого быка по песку арены. 
Ну вот, я рассказал вам, как все это было, не утаив ничего. Красиво это или жестоко? Не знаю; то, что я видел, было скорее красиво; и когда я сейчас думаю об этом... было бы лучше, если бы этот отважный и гордый бычок издох, оглушенный ударом на бойне? Было бы это человечнее, чем умереть вот так в битве, как подобает бойцу с храбрым и страстным сердцем? Не знаю; но я почувствовал удивительное облегчение, когда несколько минут можно было смотреть на пустую арену, огненно-желтую под синим небом посреди возбужденной, шумящей толпы. 
Теперь в этот круг галопом въехал голубой искрящийся португалец, пустив коня карьером, объехал арену, закружился, приветственно помахал шляпкой; конь его был еще грациознее, еще красивее поднимал ножки по правилам высокого искусства верховой езды, Черны'й бык, вырвавшийся из ворот, был зверь упрямый и злокозненный; он сгорбился, выставив рога для удара, но не поддался соблазну броситься в атаку сразу; и лишь когда подрагивающий конек переступал с ноги на ногу в двух шагах от него, вылетел на врага, как камень из пращи. Он был так уверен в исходе дела, что едва не перекувырнулся в том месте арены, где должен был прийтись удар в грудь коня; но как раз в ту секунду, когда всколыхнулась черная масса бычьего тела, конь, повернутый коленями всадника, взвился, как пущенная из лука стрела, помчался во весь опор, в мгновенье ока сделал разворот и, высоко закидывая ножки, словно танцуя гавот, уже опять скакал к храпящему быку. Я в жизни не видел такого наездника, не представлял себе, что можно так слиться с конем, не шелохнуться в седле, когда конь идет рысью и вскачь, поворачивать его в десятую долю секунды, останавливать, швырять во все стороны, переводить с галопа на испанский шаг, на переступь, и уж не знаю, как там все эти балетные коленца называются, и при этом держать поводья в одной руке с такой легкостью, словно это и не поводья, а паутинка, пока в другой стережет свою жертву жало клинка. А теперь представьте себе, что этот кавалерийский танец всадник, разряженный, как игрушечка, исполняет перед рогами рассвирепелого быка - правда, на этот раз концы их обезопасили латунными шариками, - что он убегает, отскакивает и нападает, летит, как стрела, и возвращается, как резиновый мячик, на лету жалит быка пикой, переламывает древко и безоружный, преследуемый храпящим зверем, скачет к барьеру за новой пикой. Три копья всадил он с молниеносной быстротой и, уже не глядя на быка, отгарцевал с арены; ревущее животное предстояло еще ударить мечом, и, наконец, пунтильеро заколол его кинжалом. И это было отвратительно, как бойня. 
Третий бык предназначался обоим конкурентам. 
Первое копье было за португальцем; пока его конь поигрывал перед неприкрытыми рогами быка, жеребчик андалузца переступал с ноги на ногу, готовый включиться в игру в любую минуту. Но с третьим быком шутить было опасно: воинственный и фантастически быстрый, он с того самого момента, как ворвался на арену в облаках песка и пыли, не переставая нападал. Разбег следовал за разбегом, бык этот был подвижнее коня и прогонял своего всадника по всей арене; потом вдруг бросился на выжидающего андалузца. Андалузец повернул коня и начал удирать, бычок упрямо следовал за ним и уже настигал его. И тут в какой-то момент рехонэадор, спасая жизнь себе и лошади, поднял копье, чтобы остановить быка; но ведь первый удар принадлежал португальцу! 

Андалузец опустил копье, уж и не знаю, каким напряжением воли рванул коня в сторону и поскакал прочь под бурю аплодисментов и криков - такие вещи испанцы умеют ценить. Португалец перехватил своего бычка и галопом повел за собой; на скаку всадил в него пику, но бык только тряхнул головой - и копье отлетело далеко в песок. Теперь настает очередь испанца; он перехватывает быка и старается измотать его, заставляя гоняться по всей арене. Дон Жоао тем временем, возвратившись на свежей лошади, присматривается к происходящему. Можно подумать, что у этого бычка своя стратегия: он гонит андалузца к барьеру и метит в его левый бок. Зрители взволнованно поднимаются с мест: еще секунда - и бык настигнет всадника с незащищенной левой стороны; тут прямо наперерез быку кинулся голубой разряженный наездник, конь вздыбился и отскочил, бык дергается головой к новому противнику, тот отступает; но тут уж андалузец поворачивает коня и втыкает пику быку в затылок, как нож в масло. В эту минуту все как один поднялись с мест, люди кричали от восторга; и даже у меня, хоть я и не терплю игру со смертью даже в литературе, потому что смерть - это не забава и не зрелище, даже у меня в эту минуту как-то странно сжалось горло: от пережитого страха, разумеется, но, думаю, что и от восхищения. Впервые в жизни видел я рыцарство, как сказано о нем в книге: с мечом в руке, лицом к лицу со смертью, с готовностью положить жизнь за честь игры. Нет, думайте обо мне, как хотите, но что-то в этом есть; что-то великое и красивое. 
Но и третье копье не доконало этого удивительного быка, опять пришлось подскочить человеку с кинжалом... Потом люди разровняли арену граблями, и она лежала чистая и желтая в синем воскресном полудне Севильи. 

LIDiA ORDINARIA 
[Состязание в обычном стиле (исп.)..] 

Второй частью корриды было состязание в обычном стиле, в нем больше драматизма, но смотреть его тяжелее. Я не хочу судить о бое быков по этому состязанию: то был несчастливый день. Первый же бык, получив бандерилью, рассвирепел и упрямо пошел в атаку; но кричавшая толпа не хотела, чтобы он был сначала "измотан" - затрещали фанфары, арена опустела, и сверкающий золотом эспада Пальменьо пошел эстоковать быка. Но бык был еще слишком подвижен, он с первого же разбега боднул Пальменьо в пах, перебросил через себя и ринулся к его распростертому телу. 
Перед этим я видел, как разъяренный бык рвал и топтал кем-то брошенный плащ. И в эту минуту у меня, кажется, в самом прямом смысле слова остановилось сердце. 
В тот же миг подскочил тореро с плащом и бросился прямо быку на рога, закрыл ему плащом глаза и повел наступающего быка за собой; а два чуло тем временем подняли несчастного Пальменьо, красивого даже в бесчувствии, и быстро унесли с арены. "Pronostico reservado"["Исход не ясен" (исп.).], писали на другой день газеты о его ранении. 
И скажу вам, что, если бы я ушел сразу же после этого случая, я бы навсегда унес с собой одно из самых сильных впечатлений моей жизни: безымянный чуло, которого не упомянут газеты, подставил бычьим рогам свой живот, чтобы отвести их от раненого матадора; без колебаний привлек на себя бешено ринувшегося в атаку быка и еле успел увернуться в последнюю секунду; и сейчас же другой тореро приманил быка плащом на себя, чтобы первый мог золотым сверкающим рукавом отереть со лба пот. 
Потом оба эти безымянные отошли в сторону, и новый эспада со шпагой .в руке заступил место раненого матадора. 
У мадатора sobresaliente[высшей квалификации (исп.)] длинное и грустное лицо; он явно непопулярен, и быка, которого он принимает, зовут "Преступник". С этой минуты коррида превратилась в чудовищную бойню, озверевшая толпа криком и свистом толкала нелюбимого эспаду прямо на рога дикого зверя; и он шел, стиснув зубы, как идут на смерть, и рукою, хотя и нетвердой, эстоковал быка. Бык вышиб у эспады шпагу, и она, раскачиваясь, так и осталась торчать в ране. Новые крики протеста. Тореро бегут, чтобы отвлечь быка плащами. Толпа яростным криком гонит их обратно: подавай им геройскую смерть быка да и только. 
И опять бледный матадор со шпагой и мулетой идет убивать по правилам игры; но бык уперся и стоит, задрав голову, шея его утыкана бандерильями и словно прикрыта кровяным плащом. Эспада острием шпаги пробует наклонить ему голову, чтобы можно было проколоть лопатку, но бык стоит и мычит, как корова. Тореро накидывают плащи на торчащие из его шеи бандерильи, чтобы, растревожив боль, вывести его из этой упрямой неподвижности; но бык ревет, мочится от боли и роет песок арены, словно хочет укрыться в земле. Наконец матадор нагибает быку голову и эстокует недвижное животное, но и эта рана не последняя: пунтильеро, как ласка, кидается на бычий загривок и докалывает его кинжалом. Под злобный смех и выкрики двадцати тысяч уходит верзила-матадор, весь так и сверкая золотом, с черным традиционным узелком волос на затылке; глубоко запавшие глаза его устремлены в землю. 
Никто не протягивает ему через барьер руку, и этот осужденный толпой человек должен забить еще трех быков. 
И опять, как тяжелый сон, закружилась, завертелась коррида во всем ее ужасе и искрящейся красоте. Опять засверкали тореро в золотых пелеринках и куртках, въехали золотые пикадоры верхом на жалких клячах с завязанными глазами, чтобы, стоя на одном месте, поджидать быка; им пока занимаются тореро: взмахивают плащами, подскакивают, увертываются. Он небольшой, но проворный, как бешеная кошка. Тореро стараются заманить его к пикадору, тот поднял пику, а его кляча с завязанными глазами трясется от страха и хочет вздыбиться, только недостает на это сил. И бык поддается на провокацию: он с готовностью кидается на пикадора, наталкивается шеей на древко, едва не выбив пикадора из седла, но тут же встряхивается и опять бросается вперед, поднимает на рога костлявую кобылу вместе со всадником и швыряет о доски барьера. 
В наши дни по приказу диктатора брюхо и грудь кляче пикадора обязательно защищают специальным волосяным матом, так что бык, который обыкновенно поднимает и швыряет эту лошадь, теперь уже редко вспарывает ей бок, как это бывало раньше. 
И все-таки у пикадоров тяжелая и нелепая роль. 
Слышите, нехорошо смотреть, как этот поработавший на своем веку мерин бьется в судорогах страха, тащить его, подставлять страшным ударам быка, потом поднимать на ноги и опять гнать на бычьи рога; ведь от этих двух пикадоров быку предстоит получить три глубокие раны тупым копьем, чтобы он потерял немного крови и был "castigado"["таким, как полагается по правилам игры" (исп.).]. Бой может быть прекрасен; но страх, друзья мои, будь это страх человека или животного - невыносимое и унизительное зрелище. Так вот, когда лошадь, седок и копье сплетаются в один клубок, подскакивают тореро с плащами и уводят за собой храпящего быка, всегда выигрывающего это первое сраженье ценою страшной раны между лопаток. 
Пикадоры ускакали. Бык некоторое время бешено кидается на красные шелковые подкладки плащей, и на арену стремглав вбегают бандерильеро. Они искрятся и сверкают больше остальных, если только это еще возможно; в руках у них тонкие копья, или, вернее, длинные деревянные стрелы, украшенные бумажными лентами и розетками. Бандерильеро скачут перед быком, орут на него, машут руками, бегут ему навстречу, и, наконец, он, склонив голову и выгнув шею, бросается в слепую яростную атаку. Но как только бык делает рывок, бандерильеро поднимается на носки и весь напрягшийся, прогнутый, словно лук, держа наготове бандерильи в высоко поднятых руках, ждет. Пусть говорят, что угодно, но эта легкая танцевальная поза человека перед разъяренным зверем - прекрасна. В последнюю долю секунды, как молнии, сверкают обе бандерильи, бандерильеро отскакивает и отбегает в сторону, а бык неистовыми прыжками силится стряхнуть две качающиеся у него в шее рогатины. Через минуту в нее уже воткнута вторая пара убранных лентами бандерилий, а легконогий бандерильеро, спасаясь, прыгает за барьер. 
Раны быка теперь уже сильно кровоточат, его огромная шея залита целыми пластами крови и из-за торчащих бандерилий напоминает пронзенное семью стрелами сердце Девы Марии. 
И снова выбежали чуло, чтобы выматывать и одновременно дразнить быка своими плащами, потому что нельзя допускать, чтобы бык сделался вялым. 
Они машут перед ним красными подкладками, бык кидается на самое большое красное пятно, на плащ, иначе говоря, и тореро едва успевает увернуться от удара. Но этот бык решил, кажется, позабавить публику. Он неожиданно бросился на тореро с таким проворством и такой отчаянной воинственностью, что все, как блохи, поскакали за барьер. Бычок только взмахнул хвостом, с разбегу вслед за ними перевалился через барьер и погнал их по коридорчику между ареной и публикой. Весь персонал корриды опрометью бросился спасаться на арену; бычок, победоносно проскакав весь коридор, возвращается на арену, гордо помахивая хвостом, и сейчас же новым стремительным натиском швыряет всех, кто там есть, за барьер. Теперь он полновластный хозяин арены, и весь его вид говорит об этом; кажется, он так и ждет, что амфитеатр разразится овацией. Опять выскочили чуло, чтобы немножко его погонять. 
Толпа взревела: она хотела швырнуть эспаду на быка, когда тот еще в полной силе. Искрящийся золотом эспада с запавшими глазами и плотно сжатым ртом встал перед ложей президента, держа красную мулету в левой руке и склоненную шпагу в правой; было видно, что ему уже все едино: он ждал знака, но президент медлил. Тореро скакали вокруг бычка, который гонялся за ними, выставив рога и не отставая ни на вершок. Зрители угрожающе поднимались и вопили. Ожидающий знака эспада наклонил голову с черным узелком волос, и президент кивнул: заиграли фанфары, арена мигом опустела, и эспада с бесстрастным лицом, подняв шпагу, дал клятву, что бык примет смерть. Потом, помахивая мулетой, пошел по арене к быку. 
Это была нехорошая коррида. Эспада рисковал жизнью с какой-то отвагой отчаяния; бык даже не давал ему возможности эстоковать, он стал гонять его по песку арены, унес на рогах его мулету и яростно преследовал незащищенного матадора, пока тот не прыгнул за барьер, потеряв при этом шпагу. 

Бывают минуты, когда этот танец человека и зверя красив; эспада, держа перед собой мулету, старается приманить животное; бык бросается на красный лоскут, тело человека подается в сторону, запавшие глаза выбирают на бычьей шее место для удара. 
Все это не занимает и секунды, и снова рывок, скачок в сторону, и удар, который не попадает в цель. 
Этот поединок быка и человека до того напрягает нервы, что уже через несколько минут все ощущения притупляются. Несколько раз выбегали чуло, чтобы сменить измаявшегося эспаду, но публика ревом загоняла их обратно. Эспада, слегка пожав плечами, снова пошел на быка. Он сделал красивый выпад, но эстоковал плохо. И только после пятого удара бык растянулся на песке. Творилось что-то страшное; эспада шел как побитый, освистанный целым амфитеатром, и мне было жаль его еще мучительней, чем издыхающего быка. 
Шестой бык был огромный и белый, неповоротливый и мирный, как корова; его чуть не силой заставили, спотыкаясь, побежать к лошади пикадора. Тореро с плащами тянули его за рога, чтобы он хотя бы отмахивался, а бандерильеро скакали перед ним, как ошалелые, махали руками, ругали его, высмеивали и, наконец, вызвали на вялую и неуклюжую атаку. Толпа раздраженно шумела, она хотела, чтобы бык сражался, и ревущее, залитое кровью животное терзали еще больше. Я хотел уйти, но люди повставали с мест, грозили кулаками, орали; пройти не было никакой возможности, я закрыл глаза и приготовился ждать, пока это не кончится. Когда, просидев так целую вечность, я снова открыл глаза, пошатывающийся на ослабевших ногах бык еще жил. 

И только, когда должны были выпускать седьмого быка,- я протиснулся к выходу и побрел по севильским уличкам, я испытывал странное чувство: мне было как-то стыдно, но вот не знаю хорошенько - своей жестокости или своей слабости. Там, в амфитеатре, была минута, когда я начал кричать, что это бесчеловечно; возле меня сидел голландский инженер, постоянно живущий в Севилье, и он удивился моему крику. 
- У меня это двадцатая коррида,-сказал он, - и только первая казалась мне жестокой. 
- Это плохая коррида, - утешал меня какой-то испанец, - а посмотрели бы вы настоящего эспаду. 
Зато едва ли мог бы я увидеть более трагическую фигуру эспады, чем этот сверкающий верзила с лицом скотника и грустными запавшими глазами, на своем горбу вынесший неприязнь двадцатитысячной толпы. И если б я настолько знал испанский, я бы пошел за ним и сказал: 
- Что делать, Хуан, иногда не выходит, служить публике - горький хлеб. 
А после я думал: в Испании мне никогда не приходилось видеть, как бьют коня или осла; собаки и кошки на улице доверчиво ластятся к чужим, и это значит, что человек с ними хорошо обращается. 
Испанцы не жестоки к животным. Коррида - это по сути своей от века начавшийся бой человека и зверя; в ней вся красота боя, но и вся его тяжесть. Вероятно, испанцы так ясно видят эту красоту и этот бой, что уж не замечают жестокости, которая им сопутствует. 
Тут столько восхитительной красочности, крутых ловких вольтов, риска и великолепной отваги... но во второй раз я бы на корриду не пошел. 
Но какой-то искусительный голосок во мне добавляет: разве что эспада будет совершенство. 

FLAMENCOS 

"Flamenco" означает фламандский; но по странной случайности flamenco не имеет решительно ничего фламандского, наоборот, скорее что-то цыганское и мавританское, что-то идущее и от Востока и от разгула ночных кутежей; никто не мог мне объяснить, почему это так называется, но на севере Испании не любят flamenco как раз потому, что в нем столько восточного. Flamenco поют и танцуют, бренчат на гитарах, выбивают ладонями, выстукивают кастаньетами и деревянными каблучками да еще при этом покрикивают. И flamenco - также певцы и певички, танцоры, байладорки и гитаристы, которые от полуночи и до утра откалывают разные штучки в ночных кабаре. Такого певца-самоучку зовут обычно Красавчик из Кадиса или Хромой из Малаги, Курносый из Валенсии или Мальчик из Утреры; часто это цыган и иногда с такой ловкостью выводит свои трели, что слава о нем разносится далеко за пределы провинции. Не знаю, право, с чего начать, чтобы показать вам, как все это происходит; начну по алфавиту. 
Alza! Ola, Joselito! Bueno, bueno! [А ну, давай, Хоселито! Хорошо, хорошо! (исп.).. ] 
Baitar[Танцевать, плясать]. Андалузский танец танцуют обычно соло; забряцают и разразятся стремительной рокочущей прелюдией гитары, в группе сидящих начнут покачивать бедрами и подергивать плечами, притопывать, хлопать в ладоши, начнут трещать кастаньетами, и вдруг кого-нибудь словно подхватит, руки взметнутся вверх, и ноги пойдут отплясывать яростный танец. Тут надо было бы взять словацкий одземок, негритянский cake-walk[кек-уок (англ.).], танго du reve[мечта (франц.).], казачок, разные блатные притаптыванья, приступ бешенства, откровенную демонстрацию распутства да еще всякие порывистые жесты восторга, раскалить все это добела и начать при этом греметь кастаньетами и покрикивать; и тогда бы все это забурлило, закрутилось, как танец flamenco, со страстными музыкальными и пластическими замедлениями в оглушительном ритме кастаньет. В отличие от северных танцев испанский танец танцуют не только ноги, а и все выгибающееся тело и особенно щелкающие кастаньетами, легко взмывающие руки, а ноги, почти не отрываясь от земли, притаптывают и выбивают дробь. Я бы сказал, что ноги лишь сопровождают то, что вытанцовывают бедра, плечи, руки, дугою выгибающийся стан, который так и ходит волнами между неистово стучащими кастаньетами и каблучками. Испанский танец- это какая-то необъяснимая и предельная оркестровая слитность острого, отрывистого ритма струн, кастаньет, бубна и каблуков с плавной, тягучей волной танцующего тела. Музыкальное сопровождение и все, что к нему относится, включая вскрикиванья и хлопки, идет в каком-то вихревом такте, то учащающемся, то замирающем, как биенье сердца, но тело танцора при этом ведет, словно на скрипке, какую-то свою, плавную и упоительную, страстную мелодию, она ликует, о чем-то молит и жалуется, подхлестываемая стремительным ритмом танечного угара. Вот так это и происходит. 
Brtndar[Поднимать тост, подносить, предлагать (исп.)] 
Потом затрещат гитары суровым, словно разрывающим струны аккордом, зрители закричат и начнут подносить танцору вино из своего бокала. 
Cantar[Петь (исп.).]. Cantos flamencos[Песни фламенко (исп.).] поются вот как: певец, которого зовут Nino de Utrera[Мальчик из Утреры (исп.).] или что-нибудь в этом духе, садится на стул между гитаристами, начинающими гулкое рокочущее вступление, пронизанное дробными пиччикато, замедлениями и прерывами, и, поднявши голову и закрыв глаза, со сложенными на коленях руками начинает, как канарейка, петь. 
Распоется, что твоя птица: во всю силу легких резнет протяжным, тонким, уходящим вверх воплем, страшно интенсивным и долгим, словно он побился об заклад, что сумеет столько выдержать на одном дыханье; неожиданно этот предельно напрягшийся голос рассыплется длинной трелькой, тягучей и ноющей колоратурой, которая поиграет немного сама с собой и штопором пойдет книзу, раскрутится каким-то особым причудливым зигзагом и, тут же упав, затихнет в звучных гитарных перекатах. И опять, вторгаясь в их аккорды, разливается этот нагой, кричащий патетический голос, страстным речитативом поведывающий о каких-то своих мученьях, расширяется тягуче и упоенно на стремительном ритме гитар и одним духом соскальзывает в эту волнистую длинную голосовую арабеску, умирающую в треске гитар. Словно блестящий и гибкий клинок, мелькая, описывает в воздухе восьмерки и зигзаги; это похоже и на призывы муэдзина, и на захлебывающиеся переливы поющей на жердочке канарейки; какая-то дикарская монодия и при этом дьявольская профессиональная виртуозность; страшно много в этом природы, цыганских заклятий, какой-то мавританской культуры и безудержной откровенности. Это вам не медовый воркующий голосок венецианских гондольеров и неаполитанских мазуриков; в Испании кричат в голос, грубо и исступленно. В песнях этих обычно несчастная любовь, угрозы, ревность и месть; это такие поющиеся эпиграммы в одну строфу, продолженные длинной волной раскручивающейся и замедляемой трельки. Так поют seguidillas, но и malaguenas, granadinas, tarantas, soleares, vidalitas, buleries и другие cantos поют тоже так - все они отличаются друг от друга скорее содержанием, чем музыкальной формой, ведь даже и saetas, которые на святой неделе распеваются в Севилье во время крестных ходов, такой же страстный стиль дикого раздолья, как у любовных сегидилий. 
Castanuelas не только музыкальный инструмент, который щелкает, гремит, выводит трели, воркует и журчит (я брал его в руки, и даже просто выбивать такт им очень тяжело), но это еще больше - принадлежность танца, до самых пальцев доводящая его волну, и так же, как и бубен, резко взметывающая руки в прелестную исходную позицию испанских танцев. В звуках castanuelas целая Черная Африка с ее неистовой потребностью барабанного ритма. Когда в вихре такого танца среди пронзительных подхлестывающих выкриков и ритмических . хлопков трещат кастаньеты, так что чуть не лопается барабанная перепонка, то это, милые мои, такая зажигательная кутерьма, что впору самому вскочить и пуститься в огненный пляс - так это страшно ударяет в ноги и в голову. 
Девушки-цыганки, как правило, из Трианы; танцуют в длинной юбке с тяжелым сборчатым подолом, которую в прежнее время снимали; и самый танец их в сущности - танец живота, когда цыганка, упираясь ногами, легко запрокидывается чуть не до земли. Все жарче подхлестывает музыка танцовщицу, все резче ходит выпяченный живот, пупок и бедра крутятся, скользят по-змеиному руки, каблучки вызывающе топают, все тело выгибается, будто бьется в руках насильника, глухой вскрик - и цыганка опускается на землю, словно сраженная судорогой сладострастия. Это удивительный танец, мятежный и судорожный; какая-то агрессивная сексуальность, она крадется, идет на приступ и ускользает; фаллический культ[Фаллический культ - культ, обожествляющий органы оплодотворения, известен у многих древних народов.] какой-то страшной секты. 
Дети, танцующие на улицах севильяну, красивый танец, когда, подбоченясь одной рукой, другую заносят над головою, выставляя из-под юбочки ножку в легком шажке танца; танец надменный, гордо охорашивающийся и деликатный. Группки танцующих девочек, как кукольные байладорки, вытопывающих маленькими башмачками горячий штурмующий танец взрослых. 
Erotica[Эротика (исп.).]. У эротики испанского танца самый широкий диапазон - от любовных заигрываний до любовных спазм, и всегда, даже в самом достойном контрдансе, эта эротика чуточку подзадоривает, не прямо отдается, как в танго, а поддразнивает, ускользает и манит, бросает вызов, грозит и немножко высмеивает. Чертовский и обольстительный танец; но никогда не ослабевает в нем стальная пружина гордости. 
Fandango[Фанданго (исп.).] танцуют в длинной юбке со шлейфом; кружиться в такой юбке, легонько откидывая шлейф ножкой, вертеться волчком и притаптывать каблучками - большое искусство и восхитительное зрелище; весь этот танец чудесным ключом бьет из пены воланов и кружевных нижних юбок. 
Gitanos[Цыгане (исп.).] танцуют парой пантомиму полов, пантомиму завлечения и упрямства, любовных объяснений и мучительства - классическую партию мужчины н женщины, причем женщины, я бы сказал, - пройдохи, а мужчины - тирана, который волочит ее по земле. 
Но уж если цыган танцует один, он отбрасывает все условности пантомимы; тогда это уже чистое безумие поворотов, скачков и присядок, стремительных жестов и осатанелого топанья; танец такой безыскусственный, что уж не выражает ничего, кроме какого-то разбушевавшегося огня. 
Guitarra[Гитара (исп.).] звучит совершенно иначе, чем мы это здесь себе представляем; она металлически звякает, как оружие, бряцает воинственно и сурово; она не лепечет, не воркует, не сюсюкает медоточиво, не тренькает, а звенит, как тетива, гулко рокочет, как бубeн, гремит, как лист жести; это мужественный, бурный инструмент, и играют на нем молодцы, похожие на разбойников с гор, рвущие струны порывистым резким щипком. 
Hijal Ola, hija![ Дочка! Так, так, давай, дочка! (исп.)] 
Chiquita. Bueno, bueno, chiquita![ Хорошо, девчоночка, хорошо! (исп.)] 
Jota[Хота (исп.).]. Арагонская хота - это песня и танеп; песня с трудным кадансом, суровая, дикая, стремительно разбегающаяся и снова тягучая, с ярко выраженным мавританским влиянием, но без завитушек flamenco; каждая строфа соскальзывает в такую протяжную н круто замирающую жалобу. И хота - прелестный танец, стремительный, буйный, с мощным темпом галопа, прорывающимся из округлой и замирающей кантилены. 
May bueno, chica! Otra, otra![ Хорошо, малютка, очень хорошо! А ну, еще, еще! (исп.)] 
Ola, nina! Ea![ Ух, девочка! Эх! (исп.) ] 
Palmoteo, или хлопки. Пока один из группы танцует, остальные сидят вокруг и выбивают такт ладонями, словно не могут выдержать эти потоки ритма, хлещущие в гитарных каскадах. И кричат. И топают. 
А гитаристы ерзают на стульях, притопывают и покрикивают. Да тут еще кастаньеты... 
Rondaila - это такая пузатая арагонская мандолина, звенящая металлом и певучая, подыгрывающая хотам-песням. 
U. El U - это валенсийская песня, экстатический рев певца под треск труб и неистовый грохот кастаньет; отродясь не слыхивал такой знойной и яростной песни, как этот тягучий, надсадный вопль мавров, 
Zapatear, или топать ногами в каком-то угаре ритмов. 
Zamacuco[Опьянение (исп.).]. 

BODEGA 
[ Винный погреб (исп.). ] 

В Испании, как в каждой старой доброй стране, существует четкое деленье на провинции; есть тысяча и одно различие между Валенсией и Астурией, Арагоном и Эстремадурой; даже природа присоединяется к этому региональному патриотизму и родит в каждой провинции свое вино. Знайте, что вина кастильские придают храбрости, а вот вина провинции Гранада рождают тяжелую ожесточающую тоску; у вин андалузских приятельски-нежный вкус, вина из Риохи проясняют мысли, каталонские вина развязывают язык, а вина Валенсии так и хватают за душу. 
Знайте далее, что херес, который пьют там же, где производят, совсем не тот сладковатый херес, который пьем мы; это вино светлое, прожженное кисловатой горечью, мягкое, как растительное масло, но при этом крепкое, потому что родится у моря. Коричневая малага - густая и липкая, как ароматный мед, таящий в себе огненное жало. А потом винцо, которое зовется мансанилья, из Сан-Лукара; как о том свидетельствует его имя, это винцо молодое, проказливое, мирское и веселое; выпивши мансанильи, плывете, как парусник при попутном ветре. 
Знайте, что в каждой провинции - своя рыба и свои сыры, свои колбасы, бобы и дыни, маслины, виноград, сласти и прочие божьи дары местного производства. Вот потому-то старые, достойные доверия писатели и утверждали, что путешествия поучают нас истинам и добру, и каждый путешественник, отправившийся в дальние края, чтобы расширить свой кругозор, вам подтвердит, какая важная и редкостная вещь - хорошая таверна. Нет больше астурийских королей, но астурийский копченый сыр существует; "...златые дни Аранхуэса миновали..."["...златые дни Аранхуяса миновали..." - намек на первую фразу из драмы Ф. Шиллера "Дон Карлос"; г. Аранхуэс -летняя резиденция испанских королей.], но клубника Аранхуэса и теперь в зените своей исторической славы. 
Не будьте лакомками и обжорами, и да явится ваша трапеза данью богам места и времени. Хотел бы я всегда есть икру в России, а бекон в Англии; но, увы, меня кормили икрой в Англии и английским окороком на земле испанской. Патриоты всех стран, - это прямой заговор против нас; ни международный капитал, ни четвертый интернационал не представляют такой опасности, как Международный Владелец Отеля. Заклинаю вас, кабальеро, боритесь против его козней, выкрикивая, как когда-то встарь на поле брани, чтонибудь вроде Chorizo, Позор, Kalbshaxen[Телячьи ножки (нем.).], Ala lanierne[На фонарь (франц.).], Macaroni[Макароны (итал.).]; одну с верхом, Porridge[Каша (овсяная) (англ.).], Camembert[Головка сыра (в Нормандии) (франц.).], Pereat[Пропади оно пропадом (лат.).], Manzanilla[Мансанилья (исп.).] и прочее в таком роде в зависимости от того, где вы и насколько вы воинственно настроены. 

С A RAVELLA 
[ Каравелла (исп.). ] 

Пришвартована она недалеко от той Торре дель Оре[Торре дель Оре Золотая башня, старейший архитектурный памятник в Севилье (1220), куда складывали драгоценности, привезенные из завоеванных испанцами земель в Америке.] на Гвадалквивире, где испанские корабли выгружали перуанское золото; и будто бы до последней доски, до последнего каната воспроизводит ту самую каравеллу de Santa Maria, на которой Христофор Колумб открыл Америку. Я пошел посмотреть на нее в надежде, что там у меня зародится какой-нибудь замысел о Христофоре Колумбе; облазил всю ее от трюма до верхушки; ложился на постель в каюте Колумба и спрятал на память один номер "Ля вангуардиа" ["Ля вангуардиа" - барселонская газета.], лежавший там на столе, - очевидно, тоже со времен Колумба; пробовал поднимать эти самые фальконеты или кулеврины - не знаю уж, как эти старые пушечки называются, причем едва не перебил ногу железным ядром, потому что они были заряжены; ко не сделал для себя никакого открытия, только очень удивился, что это славное судно так мало. Пражский магистрат, мне кажется, не доверил бы ему перевозку пассажиров даже до Збраслава[Збраслав - предместье Праги.]. 
Но наверху, на палубе, я вспомнил, что за моей спиной иберо-американская выставка и что, когда она закроется, на ее месте в Севилье будет большой иберо-американский университет, в который, как мы, севильцы, надеемся, будут приезжать молодые кабальеро из Мексики и Гватемалы, Аргентины, Перу и Чили. 
В эту минуту мне страшно захотелось быть испанским патриотом и радостно выкрикивать: Hombres[Люди (исп.).], вообразите только, там, за морем, не знаю сколько миллионов людей, говорящих на языке словаря Мадридской академии! Пускай там государств столько же, сколько фиников на пальме, но ведь это один народ, и если взяться за дело как следует, была бы одна культура, sabe[понятно? (исп.)]? Представьте себе, кабальеро, что все люди, пользующиеся словарем Мадридской академии, выступили бы заодно, - тут бы тогда было такое, что и Лиге Наций не по плечу, тут была бы Евроамерика, тут была бы межконтинентальная антанта белой расы; helo, alii, была бы заново открыта Америка. Подумайте только, как мы, иберийцы, утерли бы нос этим великим державам с их вечными сварами из-за тоннажей и калибров! Amigos[Друзья (исп.).], каждый estranjero[иностранец (исп.] не успел притащиться к нам через Ирун или Портбу, а смекает уж, что мы, испанцы, люди некогда великой, всемирной славы; где это все теперь, черт возьми, я вас спрашиваю? Во имя Гойи и Сервантеса, покажем-ка себя еще раз! 
Так примерно стал бы я говорить, потому что если уж у человека под ногами палуба судна, напоминающего каравеллу Колумба, то он чувствует что-то вроде потребности открыть Америку. Америки я не открыл, но обнаружил, что в этой стране недалеко ходить за тем, что, если я не ошибаюсь, называется национализм. Народ этот, как никакой другой в мире, если не считать англичан, сумел сохранить свой особый уклад; и от женских мантилий до музыки Альбениса[Альбенис Исаак (1860-1909) - известный испанский композитор и пианист.], от повседневных привычек до уличных вывесок, от кабальеро и до ослов предпочитает свое, исконно испанское, единообразяшей лакировке международной цивилизации. Быть может, дело тут в климате или в почти островном положении, но главное, мне кажется, в характере людей. Здесь каждому кабальеро задирает нос региональное чванство; Gaditano кичится тем, что он из Кадиса, Madrileno - тем, что из Мадрида, астуриец горд тем, что из Астурии, а кастилец горд сам по себе, ибо каждое это имя овеяно славой, как герб. 
Вот почему, мне кажется, севилец не снизойдет никогда до того, чтобы стать добрым международным европейцем; ведь он не мог бы стать даже мадридцем. Одна из самых неразрешимых загадок Испании - ее провинциальный дух, особая добродетель, которая в остальной части Европы постепенно сходит на нет; провинциализм - валовой продукт природы, истории и людей. Испания еще не перестала быть природой и еще не опамятовалась от своей истории, потому-то она и сумела сохранить в такой степени это качество. Ну, а мы, прочие, можем только немножечко удивляться тому, как это прекрасно - быть нацией. 

PALMAS Y NARANJOS 
[Пальмы и апельсиновые деревья (исп.). ] 

Край Ламанча проехал я темною, как слепой цыган, ночью, и потому не могу вам сказать, были ли там действительно великаны, или всего только ветряные мельницы; но зато могу дать вам перечень целого ряда предметов, встречающихся в провинциях Мурсия и Валенсия, а именно: скалы, желтые или красные, белые известняковые утесы и синие горы вдали; на каждой скале, утесе или горе - руины мавританской крепости или христианского замка или хотя бы отшельническая обитель, часовня или колоколенка; огромные бурые развалины Монтесы, городище Хативы, ощетинившееся башнями и зубчатыми стенами, всякие мелкие замки, форты, донжоны; замок Пуиг и крепостной вал Нулеса, руины Сагунтума, целый акрополь на вершине скалы; и кубик замка Беникарло, бурые и красные пустоши, у которых обрывистые скаты, поросшие вихрами дрока, летними дубками, пучками тимьяна, теукриума и шалфея; пустынные склоны, обожженные, как керамика, только что вытащенная из печи и еще не успевшая остыть, а прямо под ними сады олив, серо-серебристых, похожих на наши вербы, с узловатыми скрюченными стволами, напоминающими корневища мандрагоры, домовых и вообще что-то отдаленно человеческое; а между оливами - каменное пересохшее пуэбло с собориком, как у замка, с коробочками домов и какими-то обширными развалинами наверху; дальше - сады смоковниц, неряшливых деревьев с большими листьями; густые пышные algarrobos[рожковые деревья (исп.).] с цареградскими стручками; и финиковые пальмы, все больше и больше финиковых пальм, высоко вздымающих свои победоносные кроны; пальмовые рощи, городки, утопающие в пальмах, сияющие фаянсовые купола и минареты среди пальм и бананов, и над этим какой-то замок; орошенные huertas[сады (исп.).], рисовые поля, бескрайние плантации шелковиц, виноградники, гектары апельсиновых деревьев, шарообразных, с тугими глянцевыми листьями и золотеющими апельсинами, и лимонньге деревья, более крупные, похожие скорее на груши; край благодатнейший из благодатных, tieras de regadio[орошенная земля (исп.).], по которой во рвах и канавках животворная влага течет еще со времен римских земледельцев и мавританских зодчих; а над этой золотой землей на синих холмах - бастионы, башенки и зубчатые стены мавританских замков; Валенсия, где синие и золотые купола из azulejos, смуглые люди и золотистый воздух, мешающий дыханье моря и рыбную вонь с ароматом апельсинов и фруктовых сиропов; море, море, море, светлое, пылающее, опаловое, с морщинками ряби, пенящееся у подножия бурых скал, лижущее песчаные пляжи, море лазурное, море неоглядное; картинные лагуны, заливы среди скал, косячок рыбацкого паруса на горизонте; alcornoques, рощи пробковых дубов, у которых почти черные кожистые листья, свернутые фунтиком; рощицы пиний на соленых песках мертвого берега; на горах крепости и скиты; итак, справа море, слева горы - куда смотреть, чтобы ничего не пропустить? - плыть вот так по морю или быть пустынником вон в тех горах, выезжать на рыбалку, а может быть, давить вино или отжимать масло - ух, какие пурпурные скалы, нигде в мире нет таких красных скал; смотрите, Оропеса, городок, повисший на скале, наверное, тысячу лет назад он выглядел точно так же, хоть я и не знаю, какой в нем тогда жил народ; каждый раз, как только выедешь из туннеля, является такое ощущение, будто поставлена точка и начата новая глава, и все-таки я бы не смог сказать, на каком именно месте край этот так изменился и в чем эта перемена; он вдруг начал напоминать что-то другое, уж это не Африка, а что-то знакомое: такой могла бы быть Корниш в Марселе или Ривьера ди Леванте; это снова латинская земля, влажная и сверкающая котловина Средиземноморья; и когда хочешь определить по карте; где ты, видишь, что это называется Cataluna[Каталония (исп.). ]. 

ТИБИДАБО 

Тибидабо - холм над Барселоной; наверху собор, кафе, качели и главное - вид на море, на землю и на город, причем это море светится мглистыми испарениями, земля вся в розовом и зеленом сиянье, а город удивительно нежно искрится белыми домиками. 
Или еще с террасы Фонт дель Льео... до чего же красив оттуда сверкающий город между теплыми волнами холмов и моря - панорама, бодрящая, как легкое вино. 
Или вечером на склоне Монхич, на выставке, когда все фонтаны, каскады, каналы, фасады и башенки так засияют переливами огней, что уж не описать это никакими словами, и только смотришь, пока, наконец, все не поплывет перед глазами. 
И уже на втором месте после этих сказочных вещей- Барселона сама: город богатый, не старый, немного бахвалящийся своими деньгами, своей промышленностью, новыми улицами, торговыми домами и виллами; все это на бесконечные километры расходится вправо и влево, и лишь в самом центре, словно на дне кармана, около горстки таких стародавних и достославных вещей, как кафедральный собор, ратуша и Diputacion[Diputacion - здание, в котором, начиная с XIV века, заседал парламент.], теснится старый город, узенькие кишащие улички, прорубленные славными рамблами, где барселонский люд толчется под платанами, чтоб покупать цветы, оглядывать девушек и делать революцию. В целом город бойкий, красивый, хвастливо побрякивающий преуспеванием и атакующий окрестные холмы, город парадный и фанфаронящий, где этот фантастический зодчий Гауди[Гауди и Корнет Антонио (1852-1926)-испанский архитектор-модернист, строитель храма Святого Семейства, о котором упоминает Чапек; храм не был завершен.] с таким неистовством замахнулся в небо недостроенным куполом и шишкообразными башнями огромного храмового торса Sagrada Familia. 
И порт, грязный и шумный, как все порты мира, окруженный поясом баров, зал для танцулек, кафешантанов, с вечера, как жеребец, учуявший течку, ржущий всеми своими оркестрионами, подмигивающий цветными огоньками, вульгарный, с железной силищей, с этим своим удивительным населением из грузчиков, матросни, поденщиков, пухлых девок, буянов и портовых крыс бордель, пожалуй, побольше Марселя, гнездо, сомнительнее, чем Лайм-Хаус, сливная яма, в которую земля и море скидывают свою накипь. 
И рабочие предместья, где сжатые кулаки в карманах и глаза, в которых фанатическая непреклонность и вызов; это уж вам не беззаботный люд Трианы; принюхайтесь - тут пахнет паленым. Настал вечер, и к центру города потянулись какие-то тени; на ногах эспадрильи, бедра обмотаны красным поясом, в углу рта сигаретка, кепка надвинута на глаза. Это лишь тени, но оглянитесь - их уже горсточка. Горсточка пристальных упрямых глаз. 
И здесь, внутри города, - люди, которые не хотят быть испанцами; и кругом, вон в тех горах, крестьяне, которые не испанцы. С высот Тибидабо это такой искрящийся и благодатный город; но чем ближе подходишь к нему, тем ясней различаешь, как словно тяжелое и учащенное дыханье вырывается сквозь стиснутые зубы. 
А Барселона тем временем брызжет огнями и веселится почти лихорадочно; чуть ли не с полуночи начинают в театрах, к двум часам ночи заполняются бары и дансинги; тихие хмурые группки стоят, не двигаясь, на paseos и ramblas и быстро, неслышно расходятся, как только из-за угла вынырнет такая же тихая хмурая кавалькада жандармов, держащих в седле наготове винтовки. 

САРДАНА 

А ну, каталонцы, послушаем вашу сардану, музыку резкую и обстоятельную, с козлиным блеяньем и посвистом пастушеской свирели, настоящую музыку Средиземноморья. Это уж не тягучий вопль мавров, не темная страсть гитар, а что-то сельское, грубое и веселое, как весь каталонский край, 
А край этот уже напоминает Прованс; например, скалы здесь не такие, как в остальной Испании, а такие, как в холмистом Провансе; пальмы здесь не растут так, как в Мурсии, а растут так, как на Ривьере. 
Различие, сами видите, очень тонкое, и не так-то легко, его объяснить; оно в самом воздухе, которым вы дышите, в людях, в их домиках с зелеными ставнями - словом, главное, что оно просто есть. 
Ну, а что касается людей, то они в этом крае носят белые плетеные шлепанцы, которые зовутся alpargatas и напоминают римские сандалии; и кое-где красные фригийские шапки (называемые barretinas или что-то в этом роде). И уже много их тут, синеглазых и русых, приземистых и кургузых; здесь во все уже словно подмешано немного севера: в музыку и во вкус вина, в человека и природу. В природе берет перевес уже лист опадающий, - первый желтый листок платана был для меня чем-то вроде привета из дома. Жизнь людей протекает тут уже не в патио, как там, внизу, а на улице; дети, собаки, матери, пьянчужки, читатели газет, мулы и кошки - все тут обитает на завалинке и на панели; потому-то, наверное, здесь так легко возникают толпы и вспыхивают уличные скандалы. 
Но что меня удивило здесь больше всего, так это гвардейцы перед королевским замком: на ногах у них белые каталонские шлепанцы, а на голове цилиндр. 
Надо сказать, что цилиндр, шлепанцы и винтовка со штыком - аккорд несколько необычного звучания; но ведь это в конечном счете олицетворение всей каталонской земли, такой деревенской, купеческой на фоне прочих испанских королевств. 

ПЕЛОТА 

Баскская пелота - это такая игра с твердым мячиком из собачьей кожи; если смотреть с некоторого расстояния, можно подумать, что там какая-то свалка и что среди диких криков началась, должно быть, стрельба; но когда вы подходите ближе, вы видите, что орут не игроки и не болельщики, а маклеры, которые мечутся перед зрителями и выкрикивают ставки на Синих или на Красных - это опознавательные знаки команд. С точки зрения драматической, эти маклеры - самая занимательная часть зрелища. Они вопят, как ревуны, скачут, размахивают руками и объявляют ставки на растопыренных пальцах; а ставки и выигрыши в виде надутых мячиков летают между маклерами и публикой, как орехи у дерева, облепленного стаей обезьян. 
И пока идет эта азартная игра в ставки, у ног зрителей разыгрывается партия пелоты в более узком смысле слова; ее играют по два человека с каждой стороны с таким длинным плетеным стручком, или корытцем, прикрепленным кожаной рукавичкой к правой руке. Этим стручком синьор Элола подхватывает летящий мячик... и хлоп - бьет им об стену, которая называется фронтон. Звучно шлепнувшись, мячик отскакивает и стрелой летит обратно; бум - синьор Габриэль уже поймал его своим стручком и метнул в стену. Хлоп теперь его поддел в воздухе синьор Угальде, завертел палкой и, как бомбу, швырнул мячик на фронтон. И бум! Мяч уже словил корытцем синьор Теодоро и ударил им так, что стена загудела; и снова очередь синьора Элолы ловить отскакивающий мяч. Но это мы пустили пленку замедленно: в действительности видишь только четыре белые фигурки, скачущие каждая на своей черте, и бум, хлоп, бум, хлоп, бум, хлоп - проносится над ними почти невидимый мячик; если он пролетит мимо игрока, или стукнется об землю два раза, или выйдет другая какая-нибудь непонятная для непосвященных ошибка, то значит, один кон окончен, команде противника засчитывается очко, маклеры начинают махать руками и со страшным криком объявлять новые ставки. Так продолжается до шестидесяти или скольких-то там очков; после чего приходят новые Rojos[Красные (исп.)] и Azules[Синие (исп.).], и все начинается сызнова, а зрители все это время меняются, как игроки у рулетки. 
Как видите, игра эта довольно однообразна, особенно, если придерживаться таких примитивных и светских терминов, как "брать мяч", это совсем не то, что "взять мяч", то, что тут происходит, в сущности волшебство. Этот стручок, называемый la cesta, не шире ладони, а мяч летит чуть ли не со скоростью метеора; говорят, однажды он отскочил от стены и полетел в публику; всех четырех игроков мгновенно и след простыл - они решили, что мяч убил кого-нибудь из зрителей. Так вот, ловить такой мяч все равно, что ловить ложкой пули, выпущенные из ружья, а эти pelotaris[игроки в пелоту (исп.).] ловят каждый мяч, где бы и как бы он ни летел, с такой звериной меткостью, с какой касатка ловит мух. Вытянут руку - и готово дело. Взметнутся в воздух - и готово дело. Загребут позади себя корытцем - и готово дело. Играть в тенис по сравнению с пелотой - все равно, что хлестать мух полотенцем. 
При этом все эти прыжки, ухватки и развороты делаются без малейшей рисовки, без всякого напряжения, как будто птица ловит комаров. Только и слышно бум, мяч хлопается об стену - вот и все; даже не чувствуется, какая атлетическая сила нужна, чтобы его бросить. 
Вот какая это игра, фантастическая и однообразная. 
И играют в нее только баски и наваррцы с гор; те самые баски, что дали миру свою круглую шапочку - "берет", которая называется boina и производится, правда, у нас в Страконице; те самые баски, которые, как. уверял в разговоре со мной профессор Мейе[Мейе Антуан (1866--1936) - видный французский языковед, профессор сравнительного языкознания в Коллеж де-Франс.], были праобитателями всего Средиземноморья, родственники некоторых племен высокогорного Кавказа. 
Язык их так сложен, что еще не изучен до сих пор; а музыка - дудка, похожая на кларнет, называемая dulzaina, которой подыгрывает тамбурин. Это чуть ли не самый маленький народ в Европе; быть может, это выходцы с исчезнувшей Атлантиды. Грешно было бы допустить, чтобы когда-нибудь исчезла и эта доблестная горсточка оставшихся. 

МОНСЕРРАТ 

Издали это почтенная и коренастая гора, по грудь выставившаяся из остальных каталонских холмов; но чем ближе вы к ней подходите, тем больше начинаете удивляться, качать головой и, наконец, бормотать: '"с ума сойти" и "нет, я в жизни ничего подобного не видел", подтверждая тем самым старую истину: вблизи в этом мире все удивительнее, чем издали. 
Так вот, то, что из Барселоны представляется монолитным массивом, при более близком рассмотрении оказывается чем-то вроде горы, стоящей на сваях; скорее даже и не горы, а архитектурного сооружения, какого-то храма. Внизу - цоколь из красной скалы, с которого устремляются вверх высокие, как башни, колонны из скал; на них нечто вроде портика с новым рядом гигантских колонн, а над этим на высоте тысячи двухсот метров - третий ярус этой циклопической колоннады. С ума сойти; нет, говорю вам, я в жизни ничего подобного не видел. Чем выше ввинчивает вас красивая шоссейная дорога, тем сильней у вас занимается дух; внизу отвесная пропасть Лобрегатнад головой отвесные башни Монсеррата; а между ними висят, словно на выступающем от стены балконе, святой монастырь, кафедральный собор, гаражи на несколько сот автомобилей, автобусов и шарабанов и монастырская гостиница монументальная гулкая пустынь, где можете остановиться у отцов бенедиктинцев; книг в этом монастыре - как, верно, ни в одной монастырской библиотеке: от старых фолиантов в переплетах из дерева и свиной кожи до целых полок, посвященных кубизму. 
Но есть еще вершина горы - Сант-Херони; вас поднимает туда вагончик совершенно отвесной канатной железной дороги; представьте себе коробку из-под сардин, которую по веревочке стали бы поднимать на соборную башню, а вы сидите в этой коробочке с нарочито веселым и бодрым видом, словно у вас сердце не замирает от страха, что все это сейчас оборвется - и конец. Потом, когда вы уже вышли и разминаетесь, то буквально не знаете на что раньше смотреть; я вам это подскажу: 
1. На растительность, которая снизу выглядит, как пучки волос под огромными закинутыми за голову каменными руками, но которая вблизи оказывается прекрасной порослью вечнозеленых барбарисов и остролиста, буксов, эвонимуса, цистусов, мирт, лавров и средиземноморского вереска; с ума сойти, - такого естественного парка, как там, на вершинах и в расселинах этих твердых, будто подклеенных друг к другу скал, словно залитых бетоном из голышей, я в жизни еще не видел. 
2. На башни и колоннады скал Монсеррата, на страшные и голые обрывы Юдоли Скорби, которая будто бы отверзлась в день распятия Христа. Существуют разные ученые теории о том, что напоминают собой эти скалы: по одним - сторожевые башни, по другим - процессию монахов в клобуках, флейты, корни выдернутых зубов... а я скажу: пусть я ослепну, если они не напоминают воздетые пальцы, сложенные, как для молитвы; ведь гораМонсерратвоздевает в молитве тысячу дланей, приносит клятвы, подняв указательные пальцы, и благословляет путников крестным знамением. Я верю, что за этим именно она была сотворена и поднята над всеми остальными горами; неважно в данном случае, верю ли я во что-нибудь еще, но так я думал, сидя на вершине Сант-Херони, самом высоком куполе и центре этого гигантского и фантастического созданного природой храма. 
3. А кругом, насколько хватает глаз,-земля в волпах зеленых и розовых гор: Каталония, Наварра, Арагон, Пиренеи с искрящимися глетчерами; беленькие города у подножий; удивительные округлые холмы, до того слоистые, словно это кудрявая прядь волос, расчесанная гигантским гребнем, или даже скорее словно они до сих пор хранят отпечатки бороздок, которые были на пальцах, творивших эту землю. С вершины Монсеррата вам виден отпечаток божьих пальцев, с особенной творческой радостью лепивших этот теплый пурпуровый край. 
Поглядев на все это и подивившись, отправляется путник домой. 

VUELTA 
[Возвращенье (иср.). ] 

Возвращенье домой. Мне еще ехать через четыре страны. Но уже все, что я вижу, я, не задумываясь, пропускаю между пальцев, как бусины четок, потому что это уж возвращенье. Человек, который возвращается, сидит, забившись в угол вагона, устало прикрыв глаза; довольно, довольно всего, что проходит мимо и остается позади, довольно всего, что, едва поравнявшись с тобой, убегает назад. Скорей бы уже быть дома, на месте, как кол, вбитый в землю; утром и вечером видеть вокруг одни и те же привычные вещи. 
- Да, но ведь мир так велик! 
Видали умника! Что же теперь, сиди, повесив нос, и мучайся оттого, что не все еще посмотрел? Что не побывал в Саламанке или Сант-Яго, что не знаешь, как выглядят ослики в Эстремадуре и старухи в Ансо, что не поглядел на цыганского короля и не послушал свист баскской txistularis[свирели (баскск.).]. Человеку все надо видеть, ко всему прикоснуться, вот так, как в Толедо ты похлопывал ослика или трогал ствол пальмы в саду Алькасара. До всего хотя бы дотронуться пальцем. Весь мир погладить ладонью. Сколько радости - видеть и трогать то, что тебе еще не знакомо! 
Потому что каждая особенность в вещах и людях обогащает жизнь. 
С благодарной радостью принял ты все, что было тебе непривычно; да и каждый путник, который тебе встречался, готов был скорее изранить в кровь ноги, но не пропустить чего-нибудь своеобразного и живописного, такого, что не увидишь в другом месте; потому что во всех нас живет любовь к бесконечности и разнообразию жизни. Но послушайте, ведь это богатство жизни творят народы - ну конечно, еще и природа, история... Но ведь и то и другое слито в народе. И если бы нам пришло в голову определять все решения мировых проблем любовью к жизни, мы бы выразили это примерно так (на всех языках мира): Caballeros, нельзя отрицать, что все люди есть люди, но нас, путешественников, изумляет так радостно не тот факт, что, скажем, севильцы тоже люди, а то, что они - севильцы. Нас приводило в восторг, что испанцы это самые настоящие испанцы, и чем они были испанистей, тем были нам приятней и тем больше мы их уважали за это. Представьте себе, что мы точно так же стали бы уважать китайцев на том неоспоримом основании, что это китайцы, португальцев за то, что они португальцы и что когда они говорят, мы не понимаем ни слова, и так далее. Есть люди, которые могут любить весь мир, если он согласится иметь асфальтированные шоссе, или верить в единого бога, или закрыть бодеги и таверны. Есть люди, которые готовы любить весь мир, если у всего мира будет одно лицо - и лицо именно их цивилизации. Но поскольку с любовью мы, кажется, далеко не ушли, попробуем взяться за дело с другого конца. Куда больше радости любить целый мир за то, что он тысячеликий и всюду разный, а потом провозгласить: Ребята, раз уж нам так приятно глядеть друг на друга, учредим Лигу Наций; но только, черт возьми, пусть это будут нации со всем, что сюда относится, со своим цветом кожи и языком, со своими обычаями и культурой, а если надо, так бог с ними, пусть будут и со своим богом; ибо всякую особенность стоит любить потому уже, что она обогащает жизнь. 
Так пускай же объединит нас все то, что нас разделяет! 
Тут человек, который возвращается, обнимает взглядом холмы с виноградниками Франции, любовно ерошит немецкие хмельники и начинает, сгорая от нетерпения, ждать, когда, наконец, покажутся пашни и яблоневые сады за той, за последней границей. 
Перевод в. ЧЕШИхиной 

О ЗНАКОМСТВЕ С ЧУЖИМИ СТРАНАМИ 

В большинстве случаев нынешний путешественник проделывает в чужих странах, так сказать, обратный путь по истории. Начало его новым познаниям обычно кладет центральный вокзал в столице; только после этого, постепенно, шаг за шагом он переходит к все более и более старинным предметам, как то, скажем: кафедральные соборы, старинное искусство и амстердамское гетто, и только напоследок, в конце своих странствий, он открывает и голос самой страны, вроде мычания черно-белых коров или скрипа крыльев ветряных мельниц. Словом, как правило, ему сперва кажется, что все страны на свете совершенно одинаковы (кроме-будь она неладна! - денежной системы) ; а в конце концов он убеждается, что всякая страна по-своему бесконечно прекрасна и не похожа ни на какую другую; но это впечатление обычно складывается у него с запозданием, когда он снова садится в поезд на центральном вокзале столицы и постепенно забывает то, что видел. 

О НИДЕРЛАНДСКИХ ГОРОДАХ 

Итак, если начать по порядку - первое чисто голландское впечатление (не считая зеленых паровозов с медной каской .на спине) -это кирпичи. И окна. 
И главное - велосипеды. Но самое главное - кирпичи и окна. Кирпичный цвет характерен для Голландии так же, как и зелень и среди нее домики из мелких красных кирпичей, с белыми швами между ними, домики с большими светлыми окнами; зелень - и мощенные кирпичом дороги, по которым бесшумно несутся велосипедисты от одного красного домика к другому. Эти домики, не считая кирпичей, сделаны преимущественно из окон, больших прозрачных окон с белыми наличниками; окна самым причудливым образом делятся на части разной величины; потому что, да будет вам известно, в нидерландской архитектуре окнам отведено очень большое место: стена - это стена, а окно-отверстие, пластичный элемент, оно может быть больше или меньше, выше или ниже, что, как кажется, почти удовлетворяет индивидуалистические наклонности этой страны. 
А затем - велосипеды. Я повидал их немало, но столько велосипедов, как, например, в Амстердаме, еще не встречал; это уже не просто велосипедисты, а некая масса, рои, стада, колонии, нечто вроде бурно размножающихся бактерий, кишащих инфузорий или облаков толкущейся мошкары; самое красивое зрелище-это когда полицейский на минуту останавливает поток велосипедов, чтобы прохожие могли перейти улицу, а затем снова великодушно открывает путь: целый рой велосипедистов бросается вперед, ведомый несколькими лидерами, и все это катит дальше с фантастическим единодушием комариной пляски. Знатоки местных обычаев уверяют, что в Нидерландах в настоящее время насчитывается до двух с половиной миллионов велосипедов, а это значит, что на каждых трех жителей, включая грудных младенцев, матросов, королевскую семью и призреваемых в богадельнях, приходится один велосипед. Я не считал, но мне кажется, что их будет, пожалуй, чуточку побольше. Говорят, что здесь достаточно сесть на велосипед, а он уж поедет сам, настолько ровна и гладка эта страна. 
Видел я монахинь на велосипеде и крестьян, которые, сидя на велосипеде, вели корову; на велосипеде люди завтракают, на велосипеде возят своих детей и своих собак, а влюбленные, держась за руки, нажимают на педали и мчатся навстречу восхитительному будущему; говорю вам, это нация, посаженная на велосипед. Но если велосипед становится до такой степени национальным обычаем, следует подумать, какое влияние он может оказывать на национальный характер. Ну что ж, я сказал бы следующее: 
1) человек на велосипеде привыкает заботиться о самом себе и не путаться под колесами других велосипедистов; 
2) он ждет удобного случая и тотчас нажмет на педали, как только перед ним окажется пядь свободного пространства; 
3) он мчится вперед, но не слишком утруждая себя и не поднимая при этом никакого шума; 
4) и хотя иной раз встречаются пары и даже целые толпы велосипедистов - все равно человек на велосипеде более изолирован и замкнут в себе, чем пешеход; 
5) велосипед устанавливает между людьми известное равенство и однородность; 
6) учит их полагаться на инерцию; 
7) и воспитывает в них любовь к тишине, в которой слышно, как пролетит муха. 
Этим я сказал о велосипедах больше хорошего, чем я о них думаю; а теперь, когда они уже не могут мне отомстить, заявляю публично, что не люблю их, так как считаю несколько противоестественным, чтобы человек одновременно и сидел и шагал вперед. 
Ходьба сидя в конце концов может повлиять на темп и развитие нации. Можно ведь медленно нажимать педали и все же быстро двигаться вперед. Это видно по тому, как далеко ушли голландцы, хотя и жмут на педали неторопливо, почти как при замедленной съемке. Но я, пешеход, размахивающий руками, не стану совать голландским велосипедистам палки в колеса; пусть каждая нация странствует за своей звездой как умеет. 
Еще одно обстоятельство бросается в глаза на нидерландских улицах: собаки. Дело в том, что они без намордников; вследствие этого они сплошь да рядом смеются почти во весь голос, не дерутся между собой, никого не кусают и не ворчат друг на друга с этакой среднеевропейской раздражительностью; отсюда видно, что свобода без намордника - эта свобода существует не только для красного словца, она существует не только для собак, но и для нас, людей, - и есть благословенный дар божий, аминь. 

Г PAХТЫ И КАНАЛЫ 

Дело вот в чем: там, где у нас между рядами домов тянутся мостовые, в Голландии просто находится вода, так называемые грахты, а там, где такая же вода течет от города к городу, - это уже канал. Берега тихой воды ничем не ограждены, вдоль них стоят только тихие большие деревья и тихие фасады домов со светлыми окнами; и все это тихо отражается в грахтах, как в зеркале. 
Говорят, эти грахты, в сущности, водные дороги, и в старину голландцы развозили по ним товары во все концы города. Не думаю отрицать это; иногда действительно по ним важно, бесшумно проплывает лодка с бидонами молока или грудами цветов. Посмотрев более внимательно, я скорее сказал бы, что в старину голландцы строили свои города из домов и воды главным образом для того, чтобы, как говорится, одним махом построить два города: один обычный, а второй - отраженный в воде. Из-за размеров своей страны они не могли очень уж распространяться вширь; тогда они увеличили ее размеры вдвое вертикально: с помощью отражения в воде. А так как на своих песках голландцы не могли размахнуться ввысь, то они взяли и сделали наоборот: отразили все в глубине. 
Наверху тихо, достойно живут люди; внизу еще тише и еще достойнее движутся их тени. Я бы не удивился, если бы в зеркале грахтов двигались отражения людей прошлых столетий - мужчин в пышных брыжах и женщин в чепцах. Ведь грахты очень стары и потому как-то не совсем реальны. Города стоят словно не на земле, а на своих собственных отражениях; эти солидные улицы словно вынырнули из бездонных глубин снов; точно дома должны быть одновременно и собственным . отражением. 
Есть живые грахты, по которым плывут суда и лодочки; грахты, затянутые зеленым покровом ряски; грахты, высохшие, пахнущие болотом и рыбой, и грахты самодовольные, назначение которых - в полном блеске отражать фасады домов крупных буржуа; священные грахты, в которые смотрятся церкви,и запущенные каналы-тупики, в которых не отражается даже око божье; грахты в Дельфте, где в них, как в зеркало, глядятся красные домики, и грахты в Амстердаме, в которые глядятся черные и белые фасады верфей, и грахты в Утрехте, глубоко зарывшиеся в землю, и заброшенные, маленькие грахтики, на которые, кажется, до сих пор не ступала нога человеческая (обутая в челнок), и грахты засыпанные, от которых осталось лишь название. 
Но самое характерное для грахтов - вечерний час, когда на темные каналы с колоколен падает колокольный звон. Словно тяжкие капли со звоном разбиваются о темную, спокойную гладь, и кажется, что вековой дождь этих набожных звуков и образовал тихие грахты. 

СТАРИННЫЕ ГОРОДА 

Они все похожи друга на друга, будь это Дельфт, Гауда или Лейден: ленты тихих вод и старинные кирпичные соборы с деревянными сводами, похожими на брюхо купеческого парусника, пышные ратуши и маленькие ратуши, которые разукрасила мишурой кичащаяся своим богатством буржуазия, и почтенные городские весы, и ворота с башнями, и рыбные базары, и прославленные в веках университеты, и исторические дома, в которых когда-то был убит кто-то из графов Оранских[Графы Оранские - старинная дворянская фамилия, представители которой играли большую роль в истории Нидерландов.] или еще кто-нибудь, и тихие улички без истории, которые сами являются частью шестнадцатого или семнадцатого столетия и дремлют вне времени над своим сонным канальчиком. 
И дома эти стоят наклонно, как башня в Пизе, потому что построены на песке; иногда ширина их не больше двух локтей, потому что стоят они на сваях, а каждая пядь твердой суши в этой стране воды и песка ценится на вес золота; чтобы сэкономить место, в верхние этажи вместо лестниц ведут этакие узенькие крутые жердочки с перекладинами, вроде куриного насеста, так что мебель приходится втаскивать в дом через окна - по таким лестницам она не пройдет; для этого на фронтонах домов сделаны щитки, чтобы было к че"му прикрепить балку с веревкой, и потому так широки окна; по этой же причине, наконец, голландцы - люди усидчивые; они попусту не шляются по улицам и трактирам, потому что человек, однажды взобравшись к себе домой по крутым лесенкам, радрадехонек, что ему не нужно снова слезать вниз; он предпочитает сидеть дома за протертым до блеска окном и в косо прикрепленное зеркальце следить за происходящим на улице (но там ничего не происходит, потому что все сидят по домам, не выбегают зря, а смотрят в косо прикрепленные зеркальца) - вот как все связано с характером почвы! 
Поэтому же голландская городская архитектура в течение веков никак по существу не изменилась: таков нынешний Оуд или Дудок; он мог перенять те же самые доморощенные гладкие кирпичи и те же светлые большие окна, из каких возведены старинный Дельфт или Утрехт - разве что в современных городах чуть побольше места для постройки новых кварталов; в остальном новые улицы так же конструктивны и так же современны, как и старые, отражающиеся в зеркале вековых грахтов. 
Загляните в полуоткрытые двери и посмотрите на человеческое жилье: и сегодня вы увидите то же, что и на картинах старого Вермеера ван Дельфта[Вермеер ван Дельфт (1632-I675J - выдающийся голландский художник, автор сцен городской жизни и видов Дельфта, замечательных по яркости и поэтичности образов.]. 
Сказав ван Дельфт, говорю еще - Ван-Гог[Ван-Гог Впнцент (1853-1890)-голландский художник, работал также во Франции. В его картинах, многие из которых изображают тяжелую жизнь бедноты, проявлялись в известной степени модернистские увлечения художника.]. 
Совершенно иначе понимаешь колорит Ван-Гога, увидев колорит Голландии: эти нежные, как эмаль, краски, красные кирпичи, сочную зелень, желтый песок, пестрые вывески, радостные чистые тона, искрящиеся в прозрачном воздухе, - все это Ван-Гог принес из своей Голландии, потому что краски Франции совсем другие; они серебристо-зеленоватые, голубоватые и опалoВО-серые; достаточно было слегка осветить этого голландца южным солнцем, и получился ВанГог в наилучшем виде. 
Города построены на сваях, что придает им еще одну своеобразную черту. Делалось это так: когда нужно было построить город, брали участок воды, огораживали его плотиной, осушали, а затем строили домики. 
Голландские города росли, не протягивая щупальцев во все стороны, а сосредоточиваясь на ограниченных участках; поэтому у них нет городских окраин, они не расползаются как сыпь, а сидят очень плотно на зеленом лугу. Я сказал бы так: там, где кончается собор, начинаются коровы и vice versa[наоборот (лат.).] - на зеленом пастбище вдруг возникает красный городок, что очень красиво и совершенно в голландском духе. 

ОТ ГОРОДА К ГОРОДУ 

А от города к городу ведут ровные шоссе со старыми аллеями, как и в старые времена старого Гоббемы;[Гоббема Мейндерт (1638-1709)-известный голландский художник-пейзажист.] вдоль шоссе - каналы, бесконечные каналы, разрезающие вдоль и поперек бесконечную ровную местность; каналы с барками, каналы с небольшими парусными судами, каналы с цветущими кувшинками; а на горизонте - тополевые аллеи, ряды верб, семьи ветряных мельниц, церковные колоколенки; кайалы вместо межей, каналы вместо дорог, каналы вместо заборов, каналы вместо тропинок. Крестьянин свозит сено на барке, ездит в лодке доить коров, осматривает свое поле, стоя в лодке и отталкиваясь шестом; он перебирается с места на место стоя; не знаю, может, он и пашет и жнет, стоя в своей лодочке. Вместо ограды вокруг домика у него канал; вместо калитки просто подъемный мост - и достаточно. 
От города к городу ведут прямые каналы; но эти каналы не выкопаны в земле, как в других странах, а проложены, так сказать, над землей: уровень воды выше поверхности земли, вода течет вверху, а люди шагают внизу, суда плывут у них почти над головой, но люди вполне доверяют своим плотинам и своей воде; быть может, этим доверием плотины только и держатся. И к вашему сведению: вода здесь течет как-то совсем наоборот, то есть снизу вверх; с лежащей внизу земли и из ее каналов и канавок воду перекачивают насосами вверх, в реки и большие каналы; и поэтому вдоль каналов целыми аллеями стоят ветряные мельницы, но мелют они не зерно, а воду; они тянут ее из канавок в каналы, из каналов в большие каналы, из больших каналов в реки; а уж из рек вода вытечет сама, я бы сказал per vias naturales[ естественным путем (лат.).]. 
По теперь большинство этих мельниц не машет крыльями и не мелет воду, а служит лишь символом Голландии; воду же перекачивает электричество. 

ЧЕЛОВЕК И ВОДА 

Я видел собственными глазами, как создается Голландия. Так же, как и ее города: ограждается участок моря, и вода выкачивается насосами; остается дно, на которое реки изрядной части Европы нанесли наилучший ил, а море мелкий песок. Голландец высушит это дно и посеет на нем траву, коровы съедят ее, голландец подоит их и сделает сыр, который в Гауде или Алькмааре продаст англичанам; между прочим, это наглядный пример превращения материи. 
Такое бывшее дно называется "польдер", и его можно узнать по его в высшей степени аккуратному, привлекательному виду и жирной почве; оно ничем не напоминает о таком полном пафоса деле, как борьба человека с водой. Эти знаменитые польдеры иеобыкновенно прямолинейны; взявшись создавать землю своими руками, голландец сделал ее как подобает человеку, то есть по линейке, так, как режут доски. Извилиста история человека; но прямолинейно дело рук его... 
Я видел работы по осушению Зейдер-Зе. Представьте себе настоящее море, которое поместилось бы примерно между Кладно, Пршибрамом, Табором и Колином; море с бурями и островами, пароходами и всякими морскими атрибутами. С одной стороны моря люди строят плотину-в ней тридцать километров длины, но это всего лишь детская запруда по сравнению с обширным водным пространством; по этой плотине снуют крошечные поезда с шведским гранитом, каждый день продвигаясь на метр-другой; а когда все будет готово, в центре этого моря сделают протоку, а посреди нее - остров; затем море выкачают насосами, и через какиенибудь тридцать лет сюда придут черно-белые коровы... 
Да, но и сейчас уже возникают заботы - между кем разделить это морское дно. Крестьянин из Фрисландии не уйдет со своих пастбищ, а садовод с Гарлемского польдера не захочет покинуть свои грядки; пройдут десятки и десятки лет, прежде чем засоленное пастбище превратится в луг с жирной и сухой почвой. 
Но крохотные поезда и игрушечная плотина вклиниваются в море все дальше; и голландский народ день за днем создает то, что лишь через одно поколение принесет шары сыра и тюльпанные луковицы. 
А там, где нет плотин, морские берега просто плетут из прутьев, чтобы песчаные дюны не обваливались в воду. Представьте себе, что только плетень да песчаный вал отделяют море от земли; если эти плетни ослабнут, половина голландцев промочит ноги. Вот зачем там растет столько вербы: чтобы было из чего плести берега. 

Н А  П Л Я Ж Е 

Но прежде чем соприкоснуться с открытым морем, эта страна чуть-чуть взбугрится продолговатыми холмиками и пригорками; это старые дюны - сыпучий песок, выброшенный морем, пустыня в миниатюре, окаймляющая страну польдеров, сначала на них еще растут кустарники и рощицы, а потом редкие пучки травы, а там уж и вовсе ничего, кроме сыпучих песков, а на них гнутся под вечным морским ветром лишь жесткие стебли осота и осоки; знайте же, что эти трепещущие стебли все время подсаживают и подсаживают; знайте, что эти сухие стебли выполняют великую миссию: они держат своими корешками сыпучие дюны, защищая берега Голландии. 
А у подножия песчаных дюн тянется мелкий песок пляжей, омываемый приливами и отливами, полный ракушек, морских курортов, курортиков и купален; куда хватает взор и даже дальше-палатки, палатки, плетеные кабины, семьи, расположившиеся табором, детвора, играющая песком, - весь народ с удовольствием загорает под умеренным солнышком; а дальше уже только море, седое, грохочущее, пароход, который торопится откуда-то из Хук-ван-Холланд, влажное дыхание океана, запах рыбы, ослепительный блеск воды и отражений; можно сидеть часами, всматриваясь в горизонт и пересыпая теплый песок между пальцами; вряд ли ты поплывешь туда, но это неважно - мир велик... 
И я видел, - не помню, где это было, в Нордвике или Катвике, Нашествие Медуз. Весь пляж был густо усеян их прозрачными, студенистыми останками, подобными радужным лепешкам помета, оставленного какими-то фантастическими коровами, а когда я влез в море, то не мог избегнуть мягких, похожих на плевки, прикосновений их щупальцев и бежал с ужасом и сожалением; море в этот день было так прекрасно, как всего трижды за всю геологическую историю мира. А однажды ночью я видел светящееся море; где-то на гребне волны вспыхивало зеленоватое сияние и разливалось во всю ширь, как молния, растворенная в воде; минутами вся водная гладь пылала холодным фосфоресцирующим пламенем, которое катилось к берегу и угасало. У меня даже есть свидетели. 
Но всего красивее море в воскресенье - демократическое море, усеянное детьми и перегороженное их ямками и плотинами из прогретого песка; и странноэто детское море кажется вам таким же великим, как море океанских пароходов. 

ГАВАНИ 

Не отрицаю, я - жалкая сухопутная крыса; быть может, именно поэтому меня так очаровывают пристани, какие бы я ни увидел, вплоть до простого черного кола с привязанной к нему утлой скорлупкой. 
Я определенно предпочитаю пристани, где швартуются рыбацкие баркасы, суденышки с мачтами и реями, парусами и такелажем; потому что это суда моей мечты, парусники воображаемых приключений. 

- Взять рифы! - всдричал капитан. - Шесть человек к насосам! Рубите канаты! 
Где вы, старинные бриги и шлюпы, трехмачтовые корабли, вооруженные кулевринами, где вы, пьяные капитаны, размахивающие девятихвостою кошкой и скупо оделяющие ропщущую команду заплесневелыми сухарями и протухшей водой? От этих старинных прелестей сохранились лишь баркасы с красным парусом, издали он кажется белым, - на которых ловят сельдь, с развешанными сетями и неторопливой толпой рыбаков в монументальных штанах; но и здесь хорошо постоять, небрежно опершись о парапет и профессионально поплевывая в воду, и думать думы, глубокие и извилистые, как отражения мачт... 
Спустите паруса, ребята, и сверните канаты... Что делать бригам и шхунам здесь, в водах Ии или Мааса, в роттердамских бассейнах, доках и вартах Амстердама; что делать им среди всех этих пузатых барж с зерном, неповоротливых угольщиков, танкеров, элеваторов, лебедок, портальных и мостовых кранов, землечерпалок и белых пакетботов с Явы, из Индии и Гвианы, среди коренастых моторок и лоцманских катеров, среди этих грузовых махин, которые имеют дело со сбродом всех проклятых портов мира, и серых men-o'war[ военных кораблей (англ.).], и ленивых буксиров? И зачем ты лезешь, приятель, со своим сухопутным словарем к этим мычащим морским коровам, слонам и черным свиньям, в этот огромный морской хлев, где все пыхтит, кормится, спит, звякает и гремит цепями, смотри, вон коричневые малайцы в цветастых тюрбанах, а вон ослизлая, маслянистая вода: да это раствор золота, собранного со всего мира! 
И это называется "малой страной"! Страна, чьи корабли бороздят воды по всему божьему свету. Крохотная страна, но она присосалась к щедрым сосцам Великой Воды; и здесь вы услышите, как сна пьет, захлебываясь. 
А по вечерам в портовых уличках зажигаются огни за опущенными красными занавесками, гремят оркестрионы, и в черные воды ночи выплывают пухлые девки,-старые, истасканные баржи, ожидающие своей добычи. 

ПО РАЗНЫМ ДОРОГАМ 

Безусловно, если ты хочешь познакомиться со страной, то должен выйти из поезда и передвигаться пешком или на велосипеде, автомобиле, в автобусе, на пароходе, хоть на самокате; ведь рельсы перерезают страну, так сказать, хирургически, между тем как шоссе и реки проникают в нее органически, путями, по которым столетиями двигалась жизнь. Из поезда ты видишь местность, однообразную и лишенную очарования; отправься по ней другими путями и ты обнаружишь деревья, людей, деревни, частицу истории и даже душу страны. 
Но, путешествуя по Нидерландам, смотри, не очень спеши: то и дело у тебя перед носом поднимают мосты, чтобы пропустить судно с грузом салата или масла и чтобы genius loci[дух места (лат.).] успел шепнуть тебе: "Некуда торопиться, друг; я жду здесь уже каких-нибудь шестьсот лет..." 
Голландские польдеры - как жаль, что я прозевал время цветения тюльпанов, нарциссов и тацет, всей этой красы голландских полей; я увидел лишь, как выкапывают луковицы - так у нас роют картошку; зато я хоть застал ирисы в цвету и поля дельфиниума, десятины золотых лилий и роз, гектары однолетников, полосы питомников и теплиц; видел целые области под стеклом, километры парников; крупное производство флоры, индустрию цветов, бесчисленные фабрики для выгонки растений; вагоны цветов, цветы, погруженные на-пароходы, самолеты с цветами, уносящиеся в Англию. И в человеческих жилищах окна утопают в цветах, на каждом столике - букеты, на каждом углу - цветочница, на грахтах-баржи с цветами. Разгар сезона роз, пионов, кувшинок, латиров и сибирских ирисов. Розарии, пенящиеся розами алыми, желтыми, бронзовыми, прохладно-белыми. Боскеты азалий, чащи рододендронов, джунгли падубов и лавровишневых черемух. 

И самые красивые садики в мире - садики при нидерландских домиках: миниатюрные, изумительно свежие от обильной небесной поливки, кипящие серебряной, золотой и багряной листвой, засыпанные благодатью цветов; крохотные терраски с коврами шанты и торички, малюсенькие, в ладонь величиной, водоемы с красными водяными лилиями, заросли барбариса, рощицы золотого можжевельника и синих кипарисиков... Ну и что же (говорил в моем сердце завистливый садовник), им-то легко; будь у меня такая рыхлая почва, удобренная торфом, приноси мне дождик столько благословенной влаги, будь у меня такая мягкая зима, и эти культуры, и деньги, и вообще, - так разве у меня, братец, не разрослось бы все так же буйно, как ты полагаешь? 
Да, садовник, разрослось бы; но в этих голландских цветочках есть и еще кое-что. Да, дружище, пятьсот лет садоводства сказываются и на этих букетиках; вон., какое в них особое благородство и - как это еще называется... словом, этакая distinguee;[ утонченность (франц.).] нет, сотню-другую лет ни в чем не перескочишь. И затем, скажу тебе, есть в Голландии еще нечто удивительное - это свет. 

СВЕТ В ГОЛЛАНДИИ 

Изобразить свет в Голландии не в моих силах, в его лучах воздух так чист и прозрачен, что вы различите любую линию, любую деталь даже на самом горизонте - вот почему старые голландские художники так тонко, чуть ли не с лупой, отделывали свои картины до мельчайших подробностей: а все - здешний омытый росой воздух. И нроме того, свет в Голландии придает краскам особенную сочность; они беспредельно чисты, но не ярки, не крикливы; они как свежий цветок под каплями росы. Они чисты и холодны. Да будет вам известно, свет имеет большое значение в искусстве и придает особую прелесть цветам, а также - девичьей коже. 

ПАСТОРАЛЬ 

Голландия - это вода. Голландия - это цветочная клумба. Голландия это пастбище. Зеленый польдер среди каналов, а на нем пестрые коровы: либо черные с белой головой, либо черные с белой полосой на лбу и синеватой мордой, либо в черных и белых пятнах, как фасоль; коровы, прикрытые попонами, чтобы не промокли; стада, пасущиеся, дремлющие или жующие жвачку; коровушки, важные и родовитые, как mewrouws[дворянки (голланд.)..] настоящие коровьи аристократки с родословными, важные персоны среди коров. Куда хватает взгляд, всюду шелковистые луга, усеянные черно-белыми стадами. Это и есть настоящая Голландия. 
Это и есть настоящая Голландия: зеленый польдер среди каналов, и на нем табуны коней - могучих фризских першеронов, горбоносых, с широченной грудью, с ногами, как колонны, и развевающейся гривой. Их пастбища ничем не ограждены, кроме канавок, которых даже не видно в высокой траве; кажется, кони могут взять да и помчаться куда угодно, хоть до самого Утрехта или Зволле, точно весь этот беспредельный край принадлежит им, тяжеловесным графам свободной конской империи. Это и есть настоящая Голландия. 
Зеленый польдер среди каналов - и на нем белые овечки, кудрявые души праведников в зеленых райских лугах. Зеленый польдер среди каналов - и на нем черные свинки, хрюкающие в знак единодушия. 
Зеленый польдер среди каналов - и на нем сотни и сотни кур. Либо мохнатые козы. И нигде ни одного человека: это и есть настоящая Голландия. 
Только под вечер приплывет человек на лодочке, сядет на скамеечку и подоит величавых коров. Зазолотится небо на западе, где-то вдали прогудит пароход - и все; не закричит во весь голос пастух, не зазвенят колокольцы коров,возвращающихся в свой хлев, даже и человек, который их доит, не скажет "эй" или "но-о". 
По каналу бесшумно скользит лодка, нагруженная бидонами с молоком; по шоссе катятся вереницы грузовиков с бидонами молока; и поезда с молочными, бидонами пыхтят, спешат к городам. Потом прекратится и это, и настанет полная тишина: ни собачонка не тявкнет, ни корова не замычит в хлеву, ни конь не стукнет копытом в перегородку своего стойла, - ничего; только где-то за горизонтом, за черными, немыми польдерами, где спят стада, маяки молча шарят во тьме щупальцами своих огней. 
Это и есть настоящая Голландия. 

OLD HOLLAND 
[ Старая Голландия (голланд.). ] 

Рядом с настоящей Голландией есть еще так называемая Старая Голландия; но прошу вас не путать: настоящая Голландия в значительной своей части старая; зато Старая Голландия по большей части не настоящая. 
Есть, скажем, рыбацкие деревни, промышляющие не рыбой, а туристами и художниками (в особенности халтурщиками); в такой старинной деревне культивируют старинные дома, старинные суда, старинные народные костюмы и старинных рыбаков с бородой веночком и в широченных штанах. На острове Волендам мужчины культивируют самые широченные штаны и бараньи шапки, а женщины - полосатые юбки и крылатые чепцы; на острове Маркен люди добывают себе пропитание с помощью коротких широких штанов, пестрых жилетов и распущенных волос; за это они получают от государства пособия и продают деревянные башмаки, открытки, кружева и прочие сувениры туристам, которые приезжают на переполненных пароходиках, фотографируют старух и детей в старинных костюмах (полгульдена с персоны), вламываются в частные дома (вход свободный, продажа открыток), словом, все страшно романтично; жители говорят главным образом по-английски, по-французски и по-немецки. 
Не хочу выдавать себя за тонко чувствующего человека, но мне было чуточку стыдно; меня как-то унижало, что эти люди продают себя чужеземным voyeurs[зевакам (франц.).]. Крадучись, отошел я в сторону, чтобы сфотографировать рыбачьи баркасы (на случай, если бы мне вздумалось когда-нибудь построить корабль моих грез); из одного баркаса выскочил разгневанный костюмированный рыбак и погнал меня метлой: "Никто не имеет права меня фотографировать, никто!" У меня полегчало на душе: хоть этот человек был настоящим. Слышите, земляки, и нас ждет та же проблема: и нам хотелось бы хоть где-нибудь сохранить частицу народного своеобразия в костюмах и жилищах; и у нас высказывалась идея субсидировать фольклор как некий национальный заповедник. Мне будет жаль каждой исчезнувшей деревянной избы; каждой пары вышитых рукавчиков, которые перестанут носить; но не хотел бы я видеть Маркены и Волен - дамы в нашей Словакии! Это унизительно - и для фольклора и для людей. 
Но есть еще старая Голландия, которая не кажется ни чучелом, ни наряженным манекеном; здесь еще бегают служаночки в зеландских чепцах; еще надевают, идя в поле, деревянные башмаки - не потому, что это фольклор, а потому, что деревянные башмаки - это, собственно говоря, маленькая лодочка, в которой удобно бродить по воде. Есть еше женские монастыри, дома призрения для бедняков и убежища для престарелых, какие рисовал Израэльс; [Израэльс Иосиф (1824-1911)-голландский художник, создавший скромные, проникнутые поэзией бытовые сцены, посвященные тяжелой жизни голландских тружеников.] нигде вы не увидите столько старых людей, как в Голландии, они сидят на всех лавочках, греются на ласковом солнышке, не оставленные в злом одиночестве старики. Это христианское внимание к старости - тоже подлинная старая Голландия. 
Что касается национальной музыки, то она главным образом представлена гармоникой. Весьма полезный для здоровья музыкальный инструмент, поскольку чрезвычайно способствует развитию плечей. 

НОВАЯ ГОЛЛАНДИЯ 

Но если вы меня спросите, что мне понравилось в Голландии больше всего, то я скажу не задумываясь: жилища. И коровы. И порты. И Вермеер ван Дельфт. 
И цветы. И грахты. И небосвод. Но раз я назвал жилища первыми, займемся жилищами. 
Не знаю, каково положение женщины в Голландии, но полагаю, что (говоря профессиональным языком) - господствующее; ибо во всей Голландии царит чисто женская опрятность. Не думаю, что здесь все подчинено женскому обаянию, но мылу и щетке - безусловно. В Англии я удивился, как люди укрепляют свой дом - свою крепость - против улицы: решеткой, палисадником и еще завесой плюща. В Голландии я удивлялся еще больше тому, как люди соединяют дом и улицу: перед домом садик, ничем не огороженный, а широкие, протертые до блеска окна ничем не завешаны, чтобы каждый прохожий мог видеть благосостояние и образцовую жизнь семьи у домашнего очага. 
Голландская улица - это, скорее, интерьер; это лишь общий для всех соседей коридор - вот почему она так чисто и тщательно убрана. 
В Голландии строят не дома, а улицы; дома это уже нечто вроде внутренней обстановки. Это шкафы и шкафчики для расселения людей; с домов так же вытирают пыль, как с почтенной семейной мебели. 
И когда вы зайдете в них - всюду вы увидите окна, широкие раздвихшые двери, чтобы расширить тесное пространство. А на стенах - пейзажи, словно окошечки, через которые видны боскеты и польдеры, мельницы и каналы. Черт возьми, да ведь это старый Кейп[ Кейп Альберт (1620-1691)-голландский художник-пейзажист, мастер световых эффектов.], а там - старый ван де Вельде;[ Ван де Вельде - имя трех известных голландских художников XVII века.] вот старинный фарфор из Дельфта, а это - ампирная оловянная посуда; да, дружище, тут не только старинные вещи, но и старинные семьи! 
Или возьмите новенькие, с иголочки, улицы и кварталы. Чего только иной раз не наболтают о новой архитектуре, урбанизме, домах для рабочих и иных достижениях; здесь новые дома понастроены километрами, и некоторые рабочие улицы и кварталы выглядят, вероятно, так, как можно представить себе жилище через сто лет: очень широкие улицы с зелеными площадками для детей, солнечные, сияющие дома, унизанные балконами, сплошь стекло, один сплошной воздух - и всюду множество билетиков: "te huur"[сдается в аренду (голланд.).] или "te koop";[продается (голланд.).] эти прекрасные новые кварталы наполовину пусты. 
Голландия по-своему дает пример современным архитекторам: строить целесообразно, да; строить для современной жизни, с использованием всех бытовых удобств, да; но при этом надо проявить известную уверенность в себе и зрелость вкуса, чтобы остаться верным духу страны, традиции, национальному характеру - называйте, как вам угодно. Голландская современная архитектура очень современна, но в то же время и специфически голландская. 
И тут вы скажете с долей зависти: ни в чем, ни в какой человеческой работе не перепрыгнешь через столетия. Дайте нам несколько сот лет, и вы увидите, чего мы добьемся! 

СТАРЫЕ МАСТЕРА 

Хватит ходить вокруг да около самого главного, то есть Маурицхёйса, Риксмузея или как там еще называются все эти собрания картин, галереи, коллекции и музеи. Сколько насмотрелся я на старых голландских мастеров, в каких только галереях с ними ни встречался; иногда они меня радовали, иной раз лишь умеренно привлекали, но только в Голландии они стали мне близки по-настоящему. 
Их называют "малые мастера", потому что они писали по большей части небольшие картины; но эти небольшие картины они писали для небольших домиков и комнаток, которые до сих пор смотрят на маленькие улички и грахтики; ни соборных алтарей, ни дворцовых фресок и полотен; здесь, милый мой, приходилось экономить место и в живописи. 
Их называют "малыми мастерами" еще и за то, что вместо "Святых Себастианов" и "Вознесений", "Святых семейств", "Диан" и "Венер" они рисовали мелочи жизни, вроде зарезанной утки, почтенного дядюшки с маминой стороны, крестьянина на сельском празднике, пасущихся коров или баркас в море. 
Что касается святых Себастианов, то загляните в голландские соборы: кальвинизм очистил их от всяких украшений - тесаных, резных и написанных, и в соборах пусто, как на разгруженном корабле, вытащенном на песок; скульптура не оправилась от этого удара и по сей день, а живописи пришлось обратиться к земным мотивам. Изгнанная из храмов, она проникла в кухни, в трактиры, в мир мужиков, купцов, теток и благотворительных обществ и обосновалась тут с явным удовлетворением. А что до всех этих Диан и Венер, то им, вероятно, здешний пуританизм пришелся не по вкусу, а быть может, и климат; в этой влажной, ревматической атмосфере обнажаться просто опасно. 
Итак, отчасти из-за недостатка места, отчасти в результате реформации возникло голландское искусство- земное, малое и буржуазное. Но это еще не то, что я хотел сказать. Я сказал бы, что голландский живописец писал не стоя, как Тициан, не лазая по лесам, как Микеланджело, а сидя. И потому он мог работать тщательно, с наслаждением вникая в подробности, рассматривая предметы вблизи, интимно, на небольшом расстоянии. Сидя, он мог разместить на столе цветы или рыбу, чашу вина, кисти винограда, раковины, дыни и прочие предметы, ласкающие глаз, и любовно воспроизвести все это на полотне. Поттер[Поттер Пауль (1625-1654); - голландский художник-анималист и пейзажист.] рисовал своего быка, наблюдая за ним снизу, то есть сидя; Вермеер ван Дельфт рисовал свои фигуры в том ракурсе, который фотографы называют Bauchperspeklive[на уровне живота (нем.).], то есть сидя. Броуэр[Броуэр Андриан (1606-1638) - голландский художник, один из основателей школы голландской бытовой живописи.] и Остаде[Остаде Адриан ван (1610-1685)-голландский художник и гравер, мастерски изображал сцены народной жизни.] сидели в сельских корчмах. Ян Стен[Ян Стен (1626-1679)-голландский художник, мастер юмористических жанровых сценок.] сиживал среди сельских кокеток и дамочек. Кейп, усевшись на лоне природы, писал пейзажи. Рейсдаль[Рейсдаль Якоб ван (1628-1682)-крупнейший голландский пейзажист, картины которого проникнуты большой поэтической силой и драматизмом.] сидел дома и писал пейзажи. Только Брейгель Старший[Брейгель Старший Питер (1525-1569)-голландский художник, так же как его сыновья Пигер и Ян. Творчество Брейгеля Старшего является одной из вершин голландской реалистической живописи.] смотрел словно с крыши, - но ведь он был, собственно, бельгиец. 
Это искусство сидячих художников для горожандомоседов; городское искусство, которое иногда изобразит и крестьянина, но свысока, с усмешкой оседлых городских купцов. Они любят натюрморты. Они любят жанровые картинки, ведь анекдот-развлечение людей усидчивых. Эти картины написаны не. для галерей, по которым ходят, а для комнат, в которых сидят. Голландское искусство открыло новую сторону жизни, отправившись домой и усевшись. 
Мир, где все сидят, спокоен, отличается разговорчивостью и медлительностью; этот интимный, нисколько не торжественный, фамильярный мир любит немножко посплетничать; он замечает вещи, которые лежат совсем близко, чем, собственно, и открывает их; наблюдая вблизи, он любуется ими. Заставьте экзальтированного человека сесть; он мгновенно утратит свой пафос и все свои величественные жесты. Никто не может проповедовать сидя; так можно лишь разговаривать. Голландское искусство, прочно усевшись на соломенный стул, избавило себя и свой мир от жестикуляции и пафоса; оно начало видеть предметы ближе и немного снизу. 
Только Рембрандт, человек страшный и трагичный, стоит перед нами, окутанный широким черным плащом светотени. 

БЕРИ Е ЕР ВАН ДЕЛЬФТ 

Не стану перечислять вам всех этих милых, больших и малых мастеров пейзажа и жанра, натюрморта и портрета; это прекрасные имена, как то: Доу[Доу Герард (1613-1675)-голландский художник-реалист, ученик Рембрандта, изображал преимущественно бытовые сцены.] и Терборх[Терборх Герард (1617-1681)-крупный голландский художник, бытописатель жизни мелкой буржуазии.], Гоббема, Кейп и Метсю[Метсю Габриэль (1629-1667)-голландский художник, особенно мастерски изображал пышную одежду и обстановку.] и Питер де Гох[Питер де Гох (1629-ум. после 1684)-голландский художник, мастер жачровой живописи.], Воуверман[Воуверман Филип (1619-1668) - голландский художник-пейзажист.], ван дер Hep[Ван дер Hep Аарт (1603-1677)-голландский художникпейзажист, мастерски передавал эффекты вечернего и ночного освещения.], ван де Вельде, ван Гойен[Ван Гойен Ян (1596-1656)-голландский художник, превосходно изображал природу родной страны.] и столько еще иных. Я хотел бы вдобавок побеседовать с ними (сидя и поднимая в их честь пузатую, запотевшую чашу вина), но сейчас моя душа переполнена ослепительной чистотой, которая носит имя прекрасного города Дельфта, сияющей чистотой Вермеера. Девушка, читающая письмо, служанка, дама в синем, панорама Дельфта; это лишь несколько мимолетных взглядов на спокойную домашнюю жизнь, но никто другой не сумел так подметить этот ясный, прозрачный, словно омытый росой свет Голландии, эту женственную тишину, светлое достоинство и интимную святость домашнего очага, где пахнет утюгом, мылом и женственностью. Путешественник стоит у этих картин, затаив дыхание, и ходит на цыпочках, чтобы ничего не запачкать; ибо удивительна, торжественна и почти удручающа тайна чистоты. 

ФРАНС Г АЛЬС 
[Франс Гальс (ок. 1580-1666) - выдающийся голландский художник, мастер реалистического портрета. ] 

А теперь тебе не нужно, затаив дыхание, говорить вполголоса, потому что речь пойдет о мужчинах. Посмотри на этого господина, - художник изобразил самого себя: развалившийся, подвыпивший толстый верзила, задира в воскресном платье, голова, не обременяющая себя мудрствованиями, рука, которая не станет выписывать кисточкой, а кладет размашистые мазки с этакой дьявольской, чисто мужской, до бесстыдства самоуверенной твердостью. Поразительный мастер своей профессии. Он мажет портреты, с трудом размыкая сонные глазки, но у него все живет - шуршат складки, почтенные горожанки тяжело дышат в своих корсетах, пыхтит госпожа советница, а мастер почти в ярости набрасывает на полотне все изображаемое, потому что вся эта знать ничуть его, повидимому, не интересует. Гениальность прямо физически ощутимая. Один из тех цельных, полнокровных людей, которые отходят в мир иной от пьянства или апоплексического удара. 

РЕМБРАНДТ 

Рембрандт, или исключение. Правда, ему подражали многие и даже гораздо более многочисленная школа, чем ты думаешь, но свою тайну он унес с собой. Это было его личной тайной. Конфликт трагического романтика с миром благоразумных мингеров. 
Он был одним из величайших романтиков мира, а родиться его угораздило именно в этой ясной, мелкобуржуазной, плоской Голландии. До сих пор показывают его дом на окраине амстердамского гетто. Это не просто адрес Рембрандта, но и часть его духовной судьбы, Бегство от протестантской трезвости. Тоска и одиночество изгнания. Поиски тьмы, поиски Востока. Человек, сотканный из удивительного сочетания глубоких раздумий, сенсуализма, патетичности и страшного реализма. В теплом мраке его картин сияют драгоценные камни - и дряхлое тело, бородатые головы талмудистов - и влажные глаза Сусанны, Сын Человека- и лицо человека; но прежде всего и выше всего - тревожная и ужасная, тоскующая и невыразимая душа человека. Величайшая ирония судьбы: судя по множеству эпигонов, он пользовался в своей стране безусловно приличным успехом и, несмотря на это, умер в нищете, несостоятельным должником; и через четверть тысячелетия его потомки по всей форме требуют, чтобы honoris causa[почета ради (лит.).] с художника Рембрандта Гарменса ван Рейна было смыто пятно несостоятельного должника. 
Добрые люди всего мира благоговейно толпятся перед его картинами, сотканными из тьмы и блеска; но эти картины остаются неразгаданными. И путешественник, который стремился увидеть и постичь тайну малой нации хотя бы по ее искусству, остановится перед еще более удивительной: перед тайной великого художника. 

МАЛАЯ НАЦИЯ 

Ибо: не будь Рембрандта, путешественник вынес бы окончательное впечатление, что славное и хорошее дело - маленькое счастье малой нации. Такая красивая, ровная, привлекательная и разумная страна; и поведение хорошее, и жизнь благопристойная. Там нет гор, но там зияет бездна печали, сияния и ужасающей красоты. Это Рембрандт. 
А в остальном - такая довольная и практичная страна! 

ПУТЕШЕСТВИЕ НА СЕВЕР 
Перевод Ю. Молочковского 

ВВЕДЕНИЕ 

Давно, очень давно, начал я свое путешествие на север, еще в самые юные. годы. Где те времена, когда мы мысленно выплывали на "Веге"["Вега" судно, на котором совершал путешествия полярный шведский исследователь Адольф Эрик Норденшельд (1832-1901).] из Гётеборга или на "Фраме"["Фрам" судно, на котором совершал путешествия крупнейший норвежский исследователь Арктики и океанограф Фритьоф Нансен (1861-1930).] из Варде и "перед нами расстилалось спокойное, открытое море..." Да, это были чудесные деньки! Жизнь непостижима и полна неожиданностей: только по чистой случайности я не стал полярным исследователем. Ведь тогда, среди вечных льдов, на 89 градусе 30 минутах северной широты, ждал своего первооткрывателя неведомый остров, такой теплый благодаря вулкану, что там вызревали апельсины, плоды манго и процветала другая, еще не известная даже ботаникам растительность, и жил на этом острове высококультурный народ, питавшийся молоком морских коров. Нынче, видно, никто уже не откроет этот мой остров... 
Второе мое путешествие на север было более длительным и, видимо, никогда не закончится. Его порты и остановки называются Кьеркегор[Кьеркегор Серен (1813-1855) - датский философ-идеалист, считается предшественником современного реакционного философского течения экзистенциализма.] и Якобсен[Якобсен Иене Петер (1847-1885)-датский прогрессивный писатель-реалист.], Стрвдберг, Гамсун[Гамсун Кнут (1859-1952)-норвежский писатель. Наиболее известны его ранние произведения; уже в раннем творчестве Гамсуна проявлялся крайний индивидуализм, натуралистические и импрессионистские тенденции. В дальнейшем произведения писателя приобретают открыто антидемократический характер. Во время фашистской оккупации Норвегии Гамсун сотрудничал с нацистами.] и так далее. Пришлось бы исписать именами всю карту Скандинавии, такими именами как Брандес[Брандес Георг (1842-1927) - известный датский критик и историк литературы.] и Гьелеруп[Гьелеруп Карл (1857-1919)-датский писатель, произведения которого проникнуты пессимистическими и мистическими настроениями.], Гейерстам[Гейерстам Густав (1858-1909)-шведский писатель, испытавший влияние натурализма.], Лагерлеф[Лаеерлеф Сельма (1858-1940)-известная шведская писательница, ее лучшие произведения проникнуты гуманизмом и глубоко поэтичны.] и Гейденстам[Гейденстам Вернер (1859-1940)-шведский писатель, в творчестве которого сильны тенденции эстетизма и декаданса.], Гарборг [Гарборг Арне (1851-1924)-норвежский писатель, представитель критического реализма.] Ибсен, Бьёрнстон [Бьёрнсон Бьёрнстьёрне (1832-1910)-известный норвежский писатель-реалист, наибольшей популярностью пользовались его социально-критические драмы.] Ли[Ли Юнас (1833-1908) норвежский писатель, наиболее известен как автор романов и повестей из жизни простых людей Норвегии.], Кьелланд[Кьелланд Александр (1849-1906)-норвежский писатель, один из создателей реалистического романа в норвежской литературе, остро критиковал пороки буржуазного общества.], Дуун[Дуун Олаф (1876-1939)-норвежский писатель, автор романов из деревенской жизни.], Унсет[Унсет Сигрид (1882-1951) - норвежская писательница. Наиболее известна ее историческая трилогия "Кристин, дочь Лавранса", ярко изображавшая средневековье в Норвегии.] и мало ли еще какими- например, Пер Гальстром[Пер Гальстром (1866-1901) - шведский писатель и критик.]. А Ола Гансон[Ола Гансон (I860-1925) - шведский поэт и критик.], Иухан Бойер[Иухан Бойер (р. 1872)-норвежский писатель, автор романов из жизни крестьян и рыбаков.] и еще, и еще, например, Андерсен. А Нексе и другие! Разве я не жил вместе с их героями на Лофотенских островах или в Даларне, не бродил по проспекту Карл Иоганс Гате? Что поделаешь, надо же когда-нибудь взглянуть на те места, что так хорошо знал заочно. И тогда изумляешься и колеблешься между двумя крайностями: то ли ты уже видел все это, то ли не можешь никак постичь, что все это выглядит именно так. В этом особенность большой литературы: она - самое национальное из всего, чем владеет нация, и вместе с тем понятна и близка другим народам. Никакая дипломатия, никакие объединения наций не могут быть такими всеобъемлющими, как литература. Только люди еще недостаточно ценят ее, вот в чем беда; вот почему они все еще могут чуждаться и ненавидеть друг друга. 
Есть для меня и еще одно путешествие или даже паломничество на север: к природе севера, к ней одной. Ибо там растут березки и леса, зеленеет трава и журчат обильные животворные воды. Ибо там серебристая изморозь и росистый туман, и краса природы там нежнее и строже, чем в любом другом краю. 
Ведь и наша родина - уже север, и в глубине души мы всегда носим частицу этого прохладного и сладостного севера, которая не тает даже в знойные дни жатвы. Комок снега, лоскут березовой коры, белый цветок подснежника, и мы совершаем паломничество к белому северу, к зеленому северу, к северу пышному и грозному и отрадному! Не лавры и оливы, а ольха, береза и ива, мохнат-ые кисточки вербы, цветок- вереска, колокольчики и аконит, мох и папоротник, тальник над ручьем и черника в лесу, - никакой жаркий юг не бывает столь обильным, щедрым, как сочный от росы и живительных соков, как благословенный бедностью и красотой полночный край; если уж путешествовать - а ведь путешествие хлопотное дело, друзья мои, хлопотное и утомительное! - если уж путешествовать, говорю я, то сразу в самый прелестный рай. И тогда скажи - то ли это, чего ты искал? Да, слава богу, именно то! Я видел свой север, и это было хорошо. 
И еще одно путешествие на север. Нынче так много говорят о народах и расах; надо хоть взглянуть на них. Я, например, поехал посмотреть на чистокровную нордическую расу[Нордическая раса. - Чапек намекает на расистские теории нацистов, провозгласивших северную, "нордическую", расу высшей расой человечества, будто бы создавшей всю цивилизацию.] и вынес впечатление, что это отличный, смелый народ, который любит свободу и мир, высоко ставит личное достоинство, не очень-то позволяет командовать собой и совсем не нуждается в том, чтобы кто-нибудь руководил им. Если хочешь познать чужие народы, выбирай самые счастливые и духовно зрелые. Я ездил поглядеть на самый северный уголок Европы и вижу, что, слава богу, дела там еще не так плохи. 

ДАНИЯ 

Вот вы пересекаете германскую границу и продолжаете путь по ютландской земле. На первый взгляд почти никакой разницы. По обеим сторонам границы та же равнина, лишь слегка волнистая, словно для того, чтобы нельзя было сказать, что она плоская, как стол. Одинаковые черно-белые коровы на той и на другой стороне; только там, в Германии, почтальоны ходят в темно-синих куртках, а здесь - в красных. Там начальники станций похожи на начальников станций, а здесь они напоминают старых и добродушных морских капитанов. Лишь люди со своими правительствами и всевозможными режимами создают в мире большие и резкие различия. Наблюдая этих коров, которые мирно разглядывают вас своими датскими глазами, хочется засвистать веселый мотивчик. 
Дания - страна светло-зеленого цвета, каким на картах обозначают низменности; зеленые лужайки, пестрые стада, зеленые пастбища, темная листва бузины с белыми кистями цветов, голубоглазые девушки с молочно-белой гладкой кожей лица, неторопливые и рассудительные люди. Равнина всюду такая, словно ее вычертили по линейке. Говорят, правда, где-то тут есть гора, которая называется даже Химмельбьерг[Поднебесная вершина (датск.), ]. Один мой знакомый долго искал ее, разъезжая в автомобиле и, наконец, осведомился у местных жителей, как ее найти. Ему ответили, что он уже несколько раз въезжал на Химмельбьерг... Но это не беда, зато перед вами расстилаются необъятные просторы, а если стать на цыпочки, то, пожалуй, увидишь и море. Что поделаешь, маленькая страна, даже если перечислить все ее пятьсот островов. Маленький ломоть, зато густо намазанный маслом. Так пусть же будут благословенны эти мирные стада, полные амбары и тучные вымена, церковные башенки в зеленых кронах и мельничные крылья, крутящиеся на свежем ветерке... 
По красивому новому мосту переехали Малый Бельт и оказались на острове Фюн, больше похожем на сад, чем на обычный остров. Хотелось бы мне побродить вон по той тихой дороге, обсаженной ивами и ольхой, по дороге, что ведет к островерхой колоколенке на горизонте. Но мы здесь только мимоходом, милая дорога, и путь наш лежит на север, на север. 
Деревень, как у нас, тут нет, только хутора, обособленно стоящие на зеленых пастбищах, - домики с красными крышами. От хутора к хутору едет на велосипеде почтальон в красной куртке. Каждый хутор стоит посреди своих зеленых полей, и с западной стороны, откуда налетают ветры, до самых труб закутан густыми деревьями. Все лужайки огорожены проволочной изгородью, и на них пасутся медлительные белогривые кони или бурые коровы. Они привязаны к колышкам, но этого не видно, и мы удивляемся, как хорошо здесь воспитаны коровы - пасутся такими ровными рядами. Иногда все они ложатся, как одна, принимая одинаково величественные позы и в такт жуют свою жвачку. Встречаются стада овец, и среди них - ни одной черной или паршивой овцы, все овечки избранные, те самые, что пасутся одесную господа бога. Так же недвижно и блаженно пасутся здесь и кусты бузины, круглый приземистый ивняк и сочные упитанные деревья, мирно пережевывающие соки земли, ветер и серебристый свет дня. Сплошные стогны господни, огромный божий хутор, где даже не заметна работа человека, так споро и чисто она сделана. 
Похоже, что все здесь вынуто из гигантской коробки с игрушками и красиво расставлено на гладкой равнине: вот вам, дети, играйте! Вот домики и хлевики, вот коровки и белогривые кони. Вот белая церквушка, и я вам скажу, почему на башенке у нее тринадцать зубцов: это двенадцать апостолов, а над ними сам Иисус Христос. А теперь расставьте все это на зеленых лужайках рядами и квадратиками, чтобы все было аккуратно и радовало глаз. Сюда поставьте ветряную мельницу, а сюда почтальона в красной куртке, сюда кудрявые деревья, а вот тут пусть будут фигурки детей, которые машут вам (надо бы сюда еще игрушечный поезд!); а теперь скажите, разве не чудесная игрушка? Ах да, ведь здесь Оденсе, родина Андерсена[...Оденсе, родина Андерсена. - Выдающийся датский писатель, автор всемирно известных сказок Ганс Христиан Андерсен (1805-1875), родился и жил в Оденсе.]. Вот почему игрушки живые, коровки помахивают хвостами, кони поднимают красивые головы и фигурки людей передвигаются с места на место, пусть медленно и беззвучно. Вот какой этот остров Фюн. 
Ну, а если остров, значит, должно быть и море. 
Вон оно, гладкое и ясное, и на нем игрушечные лодки, белые треугольнички парусов и черный дым пароходов. 
А поскольку все это игра, давайте поставим наш поезд на корабль и переедем через море, не выходя из вагона. Не говорил ли я вам, что это игра? Вот и на корабле одни только дети; пароход, дымя, везет через Большой Бельт груз детишек - синеглазых, веснушчатых, непоседливых и писклявых мальчуганов, девчонок, рыжих малышей. Они кишат на палубе, как цыплята в птичнике; бог весть, куда везут этот товар! 
Чайки со всего Большого Бельта слетелись поглядеть на человеческий выводок и провожают пароход стаей, похожей на огромный, кричащий, трепещущий флаг. 
Вон те прямые, узенькие полоски на горизонте - это Дания. За нами Фюн, а перед нами Съеланд, Спрогё и Агерсё. Не верится, что на такой тонкой полоске умещаются люди, коровы и лошади. Видно, вся Дания состоит из сплошного горизонта; зато сколько у датчан неба над головой! 
Съеланд - зеленое пастбище для коров, овец и лошадей. Погляди, какая красивая местность, и всюду коровы, коровы. Благословенное коровье царство! На межах - бузина и ветла, на лужайках - ольшаник и ивняк. И над каждым хутором - тяжелые, раскидистые кроны деревьев, могучих, как храмы. 
Все- вместе похоже на парк, однако это фабрика масла, яиц и свинины. Но можно подумать, что коровы здесь только для украшения и умиротворенной благости пейзажа. Людей совсем мало. Если и увидишь кого, то разве огородника в соломенной шляпе или белогривого коня, который умным серьезным взглядом провожает поезд. Похоже, что он пожимает плечами: "Куда вы все спешите?" - "Да вот, едем на север, коняга". - "А зачем?" - "Поглядеть, узнать, как там живут люди, лошади и олени"."Олени? А что это такое?" "Это такие рогатые звери, на них надевают упряжь, и они возят сани, как и ты, коняга". - "Я ничего не вожу, человек! Разве ты видел здесь лошадей в упряжке? Мы только пасемся да размышляем, оттого и поседели наши гривы". 
Маленькая чистенькая милая страна. Вместо заборов - ряды молодых елок, - как будто хозяйки нарезали бумажных зубчатых салфеточек. 
И еще одно: датские леса. Вернее, не леса, а рощи. 
Буковые рощи и лесные храмы дубрав, толпы ольшаника, кудрявые рощицы, друидские[Друиды - жрецы у древних кельтов.] капища - тысячелетние лесные великаны. Одни рощи словно созданы для влюбленных, другие - для поклонения, но нет той могучей шумной стихии, которая называется лес. Во всем милая, приветливая, ласковая, спокойная и благопристойная страна. Даже не назовешь ее страной, а скорее большим, хорошим имением, которое сам творец постарался благоустроить и наладил там исправное хозяйство. 

КОПЕНГАГЕН 

Упитанный крестьянский ребенок со слишком крупной и умной головой вот что такое Дания. Подумать только: миллион жителей столицы на три миллиона населения страны! Столица - красивый королевский город, обновленный, просторный и оживленный. Каких-нибудь сто лет назад Копенгаген запирали на ночь и ключи от городских ворот клали королю на ночной столик. Сейчас городских ворот уже нет, а Копенгаген называют северным Парижем (на Лофотенских островах и на Вестеролене "Парижем севера" счтттают Т-ромсё, но там совсем другие мерила). Нынешний Копенгаген слывет городом легкомысленным и даже распутным, посему ему предрекают плохой конец. В городе есть конная статуя какого-то короля. Она сделана из свинца. Под тяжестью свинцового государя свинцовый конь понемногу прогибается, и его живот медленно, но верно опускается к земле. Говорят, когда он коснется ее, - настанет гибель столицы. Я сам видел, как около этой статуи подолгу, до ночи, сидят на скамейках старые и молодые датчане: видимо ждут этого знамения. 
Говоря о Копенгагене, вспоминаешь копенгагенский фарфор. Но там есть много других достопримечательностей, и в первую очередь: 
1. Велосипедисты и велосипедистки. Их здесь не меньше, чем в Голландии; целыми стаями, косяками, иногда более или менее тесно соединившись в пары, они шуршат шинами по улицам столицы. Велосипед здесь перестал быть только средством передвижения, он превратился в одну из стихий, как земля, вода, огонь и воздух. 
2. Магазины готового платья. Нигде я не видел столько магазинов готового женского платья, как в Копенгагене. Это здесь массовое явление, как трактиры в Праге или кофейни в портах Заполярья. 
3. Ни одного полицейского на улицах. "Мы смотрим за собой сами". 
4. Королевская лейб-гвардия в огромных меховых шапках. Я видел двенадцать таких гвардейцев - импозантное зрелище! "Перед вами половина нашей армии", - гордо сказал наш гид. 
5. Художественные коллекции. 
Кто хочет видеть работы французских скульпторов, Фальера[ Фальер Александр (1841 - 1900) -французский художник и скульптор.], Карпо[Карпо Жан Батист (1827--1875)-французский скульптор.], Родена, кого интересуют картины Поля Гогена[Поль Гоген (1848-1903) -французский живописец, особенно известен своими картинами, изображающими экзотическую природу и жизнь на острове Таити.] - пусть едет в Копенгаген. Все это там есть благодаря пиву! Большая часть дохода громадной карлсборгской пивоварни поступает в знаменитый карлсборгский фонд поощрения науки и искусства. Господи, если бы и у нас пили на благо искусства, то-то было бы в Праге изваяний и полотен! Но не в каждой стране рождается Карл Якобсен и его супруга Оттилия[Карл Якобсен и его супруга Оттилия - датские фабриканты, основатели Карлсборгского фонда поощрения наук и искусств.]. Куда там! Это было бы слишком хорошо. 
6. Свенд Борберг[Свенд Борберг (1888-1947) - датский литературный и театральный критик.]. Журналист, писатель, танцор, актер и скульптор, женатый на правнучке Ибсена и Бьёрнсона, превосходный человек с худощавым лицом дипломата времен Венского конгресса. Кто побывал в датской столице и не познакомился с Борбергом, тот не знает ничего и понапрасну бегал вокруг Тиволи, от Вестербогад до Амалиенборга. И все-таки сходите в Тиволи, ибо 
7. Тиволи - это столица Копенгагена, город качелей, тиров, фонтанов, трактиров и аттракционов, это город детей, влюбленных и вообще - народа, огромный парк отдыха и развлечений, быть может, единственный в мире по популярности, простонародной сер дечности и наивного, веселого, праздничного буйства. 

8. Что же еще? Ах, да - каналы и рыбные базары, королевские дворцы и портовые таверны, где до поздней прозрачной ночи не умолкают гармоники, и респектабельные старые дома почтенных негоциантов, и каменные руны, и веселые девушки в пестрых платьицах из магазина готового платья, и толстые, здоровые дети... 
9. Да, толстые и здоровые дети, вскормленные на молоке и сыре, как, например, юная жительница Копенгагена Аннеке из светлого датского домика, которую я для наглядности нарисовал... 
10. И нигде нет нищих, вообще ни следа грязной нужды; недавно, под рождество, в целой Дании насчитали только шестнадцать бездомных. Никто здесь не смотрит на тебя с недоверием. Закажи в трактире виски, и тебе принесут целую бутылку: пей, потом скажешь, сколько рюмок ты себе налил. Что и говорить, хорошо бы здесь пожить, но, ничего не поделаешь, друзья, мы здесь только мимоходом, так будьте же здоровы! 
11. Прозрачной северной ночью пройдемся в последний раз по Лангелинии, полюбуемся на сияющие огнями пароходы, что идут в Гётеборг или из Мальме. 
Странное дело, почему-то всегда завидуешь отходящему пароходу и удаляющемуся берегу. 
Еще мы увидим Хельсингёр - гамлетовский Эльсинор[ Гамлетовский Эльсинор - старинный замок, место действия трагедии В. Шекспира "Гамлет".], и замок Кронборг. Мы минуем датские пляжи на перламутровом взморье, коттеджи, сплошь увитые ползучими розами, буковые рощи и стада бурых коров. И вот он, Кронборг, или Эльсинор. Правда, трудно себе представить, чтобы он мог повергнуть принца в меланхолию - разве что своими громадными размерами; на бастионе, где орудовал призрак, теперь стоят восемь орудий, и одинокий датский солдатик грозно поглядывает на противоположный шведский берег. Когда-то тут взимали морскую пошлину, а теперь только дают салют, если мимо проходит военный корабль. Битвам тут уже не бывать. 
Вон та синеватая узкая полоска впереди - это уже шведский берег. Попрощаемся же с милой и приветливой Данией по датскому обычаю: это значит надо поднять рюмку, стать очень серьезным, губы поджать и сосредоточить взгляд, словно в эту минуту у вас рождается глубокая мысль. Затем выразительно, горячо, почти влюбленно, взглянуть в глаза Свенда Борберга, воскликнуть "Skale!"["Ваше здоровье!" (нор.)] и с грациозным поклоном опрокинуть в себя содержимое рюмки. Это довольно трудно, особенно если проделывать такую церемонию неоднократно и осушать рюмку до дна. 
И долго еще добросовестный путешественник будет вспоминать единственные горы в Дании, которые он преодолевал стеная, в поте лица: горы еды. 

НА ТОЙ СТОРОНЕ ЭРЕСУННА 

От Дании до Швеции буквально два шага, особенно, если вы делаете эти шаги от Копенгагена до Мальме или от Хельсингёра до Хельсингборга. Тем не менее, высадившись на шведской земле, вы должны заполнить пространную анкету: кто вы, где и почему родились и что вам вообще нужно в Швеции. 
Вероятно, власти хотят официально удостовериться, что вы отнюдь не датский король, приплывший завоевывать лены нижней Швеции, как это когда-то бывало в обычае. 
Ибо в давние времена датчане владели обоими берегами пролива Эресунн и собирали здесь упомянутую пошлину с купеческих кораблей. И местность по обе стороны сунна почти одинакова: гладкая, приятная для глаза равнина, чуть волнистая, ровно настолько, чтобы нельзя было сказать: плоская, как коровий блин. На пастбищах стада пегих коров, сквозь кроны деревьев видны зубчатые башенки церквей, крылатые мельницы и белые домики, обширные усадьбы, прикрытые от ветра вековыми дубами. Полные вымена, тучные нивы и сочные луга - и здесь обилен божий дар. Потом вдруг вместо белых домиков вы видите деревянные строения, выкрашенные в красный цвет с красиво обведенными белой краской оконницами и коньком крыши; вот мелькнула белая березка, их становится все больше, все больше и хвойных лесов, белоствольных берез и красных домиков. 
Земля начинает горбиться холмами и пригорками, и то здесь, то там, все чаше торчат из земли гранитные валуны. Здесь, видно, никогда не правили датчане - в противном случае не было бы столько валунов; в Дании их нет, разве что на могилах древних героев. 
А Швеция - страна гранита. 
Черные камни и зеленые луга, черные леса и белые березки, красные домики с белой отделкой, чернобелые коровы, черные вороны, черно-белые сороки, серебристая водная гладь, черный можжевельник и белый тальник; черное и белое, красное и зеленое. 
А камней все больше и больше: вот они торчат в море, вот разбросаны по лесу, там выпирают из земли на лужайке или посреди поля. Перекатные камни, величиной с дом, тяжелые валуны и потрескавшиеся гранитные плиты. Камни, камни, и ни одной высокой скалы или утеса - только камни, наваленные кучей, лежащие грудами, нанесенные бог весть откуда - боже, да ведь это сплошная морена, о которой мы читали в книгах. Эту страну создал ледник. Только там, южнее, на датской стороне, он оставил немного места для аллювиальных наслоений - пусть, мол, покажут, на что они способны. Но они относятся всего лишь к кембрийскому и силлурийскому периодам, а Швеция - это геологический первенец, самая старая страна. Куда до нее меловым отложениям и песчанику! Помнишь, как ты, еще мальчишкой, находил на родине гранитныевалуны в лесу? Говорят, туда их тоже занес ледник. Значит, здесь, в этих древних горах, мы вроде как дома. 
Насколько я смог выяснить, гранитные камни в Швеции используются, во-первых, для устройства могил и надгробий каменного века, во-вторых, для высекания на них рун и, наконец, для огораживания дворов и полей. На каком-нибудь клочке земли посреди леса растет всего-навсего несколько валунов, кустики можжевельника да подушечки жесткой травы или мха, но огорожен он такой мощной каменной стеной, словно ее воздвигли великаны раннего каменного века. Что же касается домов, то их строят не из холодного камня, а из теплого и ароматного дерева. 
Я не мог наглядеться на вас, красные с белым шведские домики и усадьбы, такие однотипные по всей обширной Швеции и все же такие бесконечно и забавно разнообразные! Самая маленькая избушка лесоруба построена из таких же бревен и так же покрашена красной и белой краской, как самая просторная и богатая усадьба. Но как нет на свете двух совсем одинаковых человеческих лиц, так и среди тысяч шведских усадеб, которые я приветствовал по дороге, я не видел двух одинаковых. Каждый раз новая комбинация жилого дома, конюшни, хлева, амбара, сеновала и силосной ямы, сушильни и хозяйственных пристроек, сарайчиков и курятников; у каждой усадьбы - своя конфигурация крыш, навесов, фасада, крыльца и слухового окна. Фантазия здешних жителей просто неисчерпаема, когда дело касается того, как разместить и покрасить окна, прорубить их тесно одно возле другого или разбросать по всему фасаду, сделать их широкими или высокими, квадратными, треугольными, ромбовидными или полукруглыми, соединить попарно или по трое. Я готов был срисовывать все подряд, но без красной, белой и зеленой краски получится не то. 
Кроме того, когда рисуешь эти вросшие друг в друга, надстроенные и пристроенные домики, приходится страшно возиться с перспективой. Так что оставлю-ка я вас, шведские домики, среди ваших лужаек, гранитных оград, ив и старых деревьев и обращу взгляд на что-нибудь иное, например, на леса или озера. Хочу только еще заметить, что здешние крестьяне сушат сено совсем не так, как во всех других странах мира: с помощью жердей, соединенных проволокой или планками, они сооружают скирды, похожие на козий хребет. Хлеб в Швеции тоже сушат на жердях, наверное потому, что здесь много дерева и избыток влаги небесной. 
А теперь произнесем самое главное и веское слово: лес. Говорят, что шесть десятых поверхности Швеции покрыто дремучими лесами, но мне кажется, что их еще больше. И это такие леса, которые росли, вероятно, уже в первые пятьдесят или сто лет после сотворения мира, когда природа еще только экспериментировала, создавая северную флору: такое здесь, я бы сказал, изобилие буйной и самобытной фантазии. 
И не то чтобы растительность отличалась бог весть каким разнообразием: кругом только ель и пихта, сосна, береза да темная ольха, не говоря о можжевельнике. Подряд и без конца одно и то же, и все не наглядишься, не насладишься вволю этим зеленым изобилием. Мох по лодыжку, кустики черники по колено, папоротник чуть не по пояс; черные огоньки можжевельника, белые кораллы березок, валежник и бурелом, как в первобытном лесу, тяжелые хвойные ветви свисают к самой земле. Бесконечные, непроходимые чащи, деревья, старые и вечно обновляющиеся, растущие буйно и вольно, лес настолько густой, что представляет собой одну сплошную массу. Нет отдельных участков молодняка, подроста, строительного леса, старых деревьев, как у нас, - все растет вперемежку: березы, и сосны, и ели; тут и первобытная чаща и лесные культуры, северные джунгли, сказочный бор карликов и великанов, настоящий нордический лес - и гигантская фабрика лесоматериалов. Здесь еще водятся мордастые лоси с лопатовидными рогами, и я бы очень удивился, если бы здесь не оказалось волка, Красной Шапочки, единорога и прочих чудищ. 
Черный гранит, белые березы, красные домики к черный лес. Для полноты первого впечатления не хватает лишь зеркальных озер. Но вот и они уже мелькают среди леса - озерца самых разнообразных размеров и форм: то черный омут лежит в торфяном болотце, то длинный серебряный клин проникает, насколько хватит глаз, в темную массу леса. Вот озерца под серебристыми ивами, отражающие ясный небосвод и усеянные кувшинками и ряской. Озера, подернутые рябью, посреди которых возвышаются островки, подобные плавучим райским кущам. Вот холодные воды стального цвета - озера среди гранитных скал и густого леса. А дальше - необозримая водная гладь, она тянется до горизонта и ее бороздят пароходики и парусники. Люди добрые, как огромен мир! И снова закрываются просторы, с обеих сторон сомкнулся лес, над головой едва различишь полоску неба... Вот опять показалась сверкающая гладь озера и опять открылось небо и дали, засияли просторы... Узкое серебряное лезвие реки врезается в лес, поблескивает гладкое зеркало озера с кувшинками. В водной глади отражается красный домик, серебристые березы и темный ольшаник и черно-белые коровки на зеленом, как мох, берегу... Слава богу, тут снова люди, коровы и вороны на низких лесистых берегах глубоких вод. 

СТОКГОЛЬМ И ШВЕДЫ 

Стокгольм вот какой город: как раз посреди него - мост. По сравнению с знаменитыми мостами мира это только мостик, но он замечателен тем, что по одну его сторону вода сразу же разливается и образует всяческие viken, fjarden и sundet, сплошные sjonnholmen, заливы с пристанями, проливы и острова - и постепенно все это переходит в Балтийское море. А по другую сторону моста вода тоже разливается на сотни километров, образуя множество проливов, бухточек, суннов и стримов - сплошные "viken", "fjarden" и "sundet", "sjon" и "ho'lmen", а в целом получается пресноводное озеро Меларен. А так как Стокгольм частично расположен на этих островах, то иностранец никогда толком не знает, стоит ли он сейчас на материке, на острове или всего лишь на каком-то мысе, в море он или посреди пресноводного озера. Что же касается островов и островков (их там, в море, называют "skjaren"), то их столько, что любому состоятельному шведу по средствам иметь собственный остров и моторную лодку и купаться в собственном заливе. 
Моторных лодок здесь больше, чем мух, и каждую минуту какая-нибудь из них, фырча, бежит к скалистому островку, на котором виднеются тридцать сосен и семейный домик. А вот почтальонам тут, наверное, приходится нелегко, если каждый день нужно доставлять почту. 
Стокгольм - оживленный, красивый и, видимо, очень богатый город. В нем масса бронзовых статуй разных королей, множество велосипедистов и ладных длинноногих девушек и юношей, почти сплошь сверхнатуральной величины. Шведы отличная раса, хотя они обходятся без всякой расовой теории. В большинстве это рослые, светловолосые люди, широкоплечие и узкобедрые; а главное спокойные. Здесь не гудят автомашины и не ругаются шоферы. Пусть каждый следит за собой и за другими - поздоровайся и не поднимай шума. 
Есть тут королевский замок, похожий на громадное квадратное пресс-папье над морем; есть погребок Беллмана[Беллман Карл (1740-1795) шведский поэт, автор стихов, проникнутых эпикурейскими настроениями.], где еще и сейчас вкусно едят и славно пьют в память этого поэта-эпикурейца. В Дьюргардене старые дубы растут в память того же Беллмана. 
В Скансене мы видели старые хижины и ветряные мельницы, привезенные сюда со всех концов страны, вместе со старушками в национальных костюмах, белыми медведями, тюленями, лосями и северными оленями; а в "Nordiska Museet"["Северном музее" (шведск.).] собраны богатейшие коллекции предметов народного художественного творчества - расписные и резные изделия. Да, нужны долгие северные ночи, чтобы человек взял нож и долго, терпеливо вырезывал, выпиливал, например подножку для прялки, пока не получалось нечто ажурное, легкое, как кружево. А по стенам сельских домов тянутся длинные панно, расписанные человеческими фигурками - для того, видимо, чтобы и в долгие полярные ночи обитатели избы не чувствовали себя одинокими. 
Сколько все-таки творческого начала в человеческой натуре! Какую наивную радость доставляют ему все эти рисунки, эти резные, чеканные, тканые и вышитые изделия! От островов Фиджи до полярного крута всюду один закон: человек существует не только для того, чтобы есть, а для того, чтобы улучшать окружающий его мир, создавать вещи ради их красоты, себе на радость; только сейчас он уже не вырезывает орнаменты и фигурки, а чинит свой мотоцикл или расширяет кругозор чтением газет. Что поделаешь, прогресс... 
Есть еще в Стокгольме громадная ратуша Эстберга[Эстберг Рагнар (1866-1945) - известный шведский архитектор.], самый обширный современный дворец, какой мне доводилось видеть, с такими величественными залами, что они годились бы для богослужений, всемирных конгрессов или даже для заседаний правления акционерных обществ. Есть чистые улицы с оранжевыми, синими и красными маркизами на всех окнах. 
В рабочих кварталах стандартные домики поставлены в шахматном порядке, так, чтобы соседи не могли заглядывать друг другу в окна; загородные кварталы Стокгольма расположены уже совсем в лесу, и на каждой вилле весело развевается флажок, а в каждом садике есть отдельный домик для детей, где они играют в собственном мирке. Есть и телефон, по которому вы всегда можете справиться у телефонистки о точном времени и прогнозе погоды. Она же вас разбудит в нужный час и сообщит вам, кто звонил и что просил передать, пока вас не было дома. 
В этой стране много новых мостов и дорог и мало политики, псы здесь без намордников, девушки не накрашены, улицы без полицейских, купальные кабины без ключей, калитки без щеколд, автомашины и велосипеды остаются на улице без присмотра и жизнь проходит без вечного страха и недоверия. 
Но главное и самое удивительное - это бесконечный полярный день и белая ночь, когда не хочется идти спать и не знаешь - уже день или еще день, и по улицам уже ходят или еще ходят люди. Здесь даже не смеркается, только все вокруг делается бледным, прозрачным и призрачным. Потемок нет совсем, есть неестественный, жутковатый свет, исходящий неизвестно откуда; похоже, что его источают стены, дороги, воды. Тогда люди только понижают голоса и продолжают сидеть. 
...Продолжают сидеть, потому что шведы очень гостеприимны. Гости не могут уйти спать, пока хозяйка дома после всех других напитков не подаст им по чашке чая. А вот еще местные обычаи: гость, сидящий по правую руку хозяйки, обязан произнести тост или речь в честь хозяев дома, хозяин же поочередно поднимает тосты по возможности за всех гостей. 
Едва отложив салфетки, гости вереницей подходят к хозяйке дома поблагодарить за еду. Говорят, этот обычай сохранился с тех времен, когда не помню, в каком столетии, - в Швеции был голод. Наверное это было давно, потому что в нашу эпоху в голодные годы едой не угощают, а ее продают. 
Вообще похоже, что шведы склонны к церемонности. Они, несомненно, обладают сильным чувством собственного достоинства и степенны по натуре. Я видел, как в здешнем Тиволи выступал под открытым небом кубинский джаз из Гаванны. Стокгольмцы молча и серьезно сидели в ожидании шайки креольских комедиантов, словно дожидались воскресной проповеди. Я отнюдь не низкорослый человек, но среди этих долговязых и тихих шведов мне казалось, что я - мальчик с пальчик, заблудившийся в лесу. 
Или, например, я видел наплыв посетителей в загородном ресторане. Вместо того чтобы препираться из-за мест, как это бывает в других странах Европы, шведы стали в очередь и терпеливо ждали, пока представительный, как сановник, метрдотель проводит их к освободившемуся столику. Если шведы таковы во всем, то в этой стране, вероятно, нетрудно быть королем; ибо, конечно, править людьми, которые ведут себя как хозяева жизни, задача не из самых сложных. 
Видит бог, я не могу сказать, что я близко познакомился со шведским народом, его нравами и обычаями. Но, знаете ли, иностранец и путешественник приглядывается к таким мелочам, как, например, закусочная или дорога. Дело не в том, что закусочные здесь чистые и благоустроенные - это само собой разумеется, но вот вы приходите в такую закусочную и заказываете "frokost"[завтрак (шведCк.)] за две кроны и какую-нибудь "or" [еду (шведск.).] - и после этого, пожалуйста, берите с большого стола посреди зала какие хотите холодные закуски: тут и рыбки, и салаты, и мясо, и сыры, булочки и ветчина, раки и крабы, селедка и масло, и угри, - прямо глаза разбегаются. Потом вам подадут заказанное вами горячее и, если вы съедите все, принесут вторую полную тарелку и еще очень обрадуются, что блюдо пришлось вам по вкусу. А когда вы уже думаете, что совсем разорили хозяев, вам поднесут гостевую книгу и любезно попросят расписаться на добрую память. 
И черт с вами, если вы съели больше, чем полезно для здоровья. Здесь речь идет не о желудке, а о другом, чего не измеришь деньгами: об уважении и доверии к гостю, пришедшему в дом, пусть он даже совершенно чужой вам человек. 
Или вот дороги. В Швеции строят так много шоссе, что часто приходится пускаться в объезд, по узким проселкам. Вы встречаете грузовик - и он, чтобы пропустить вас, сворачивает в канаву. Встречный автомобилист, издалека завидев вашу машину, дает задний ход, чтобы вы могли проехать. И чужой шофер не клянет вас при этом, а здоровается, приложив руку к козырьку. Вообще человек за рулем всегда поздоровается со встречным коллегой; поздоровается он и с каждым велосипедистом и пешеходом, а те, в свою очередь, приветствуют автомобилиста, чья машина обдает их пылью. 
Я знаю, все это мелочи. Но путник хранит их в памяти, как цветок, сорванный у обочины. И, пожалуй, вовсе не мелочь, если в этой чужой стране путник больше чувствует себя хозяином и человеком, чем в любом другом месте на свете. 

ОКРЕСТНОСТИ СТОКГОЛЬМА 

Окрестности Стокгольма - это главным образом море, Меларен и разные озера и озерки. Не сразу разберешься в том, что видишь: всюду островки, заливчики, бухточки, а кругом леса и леса. Разумеется, Меларен- самое большое из озер и встречается всюду, куда ни пойдешь. В какую бы сторону вы ни выехали из Стокгольма, обязательно увидите залив озера - и вам скажут, что это рукав Меларена. Будь я шведом, я бы считал все Балтийское море, Хардангер-фьорд, Зейдер-Зе, Ламанш, Атлантический океан, всю Атлантику, Женевское озеро, Магелланов пролив, Красное море, Мексиканский залив, Еванские пруды и все другие воды филиалами озера Меларен - такой это обширный и удивительный водный бассейн. Чтобы вы поняли, до чего оно прекрасно, я нарисовал разные его берега, островки и растительность, то есть ели, сосны, ивы, ольхи, дубы, камыш и осоку, кувшинки и гранитные валуны. 
В некоторых местах, где случайно нет озера Меларен, расположены разные старинные замки, например, Ско-Клостер. Это огромное частное владение со старым парком, но туда открыт доступ для публики, ибо в замке хранятся всякие коллекции. Только перед самым замком для его владельца из рода Браге огорожено проволокой метров десять газона с надписью "Частное владение". Ниже, разумеется, - озеро Меларен. 
Другой замок, Дротнингхольм, немного похож на Версаль, только поменьше. В парке бьют фонтаны и стоят скульптуры работы Адриена де Фриза[Адриен де Фриз (1560-1627) -голландский скульптор, был придворным мастером императора Рудольфа II (ум. 1612) в Праге.], которые, как известно, когда-то хранились в Вальдштейнском дворце в Праге. Триста лет назад шведы отобрали эти статуи у нас, а у шведов потом их оттягали датаане, но через некоторое время вынуждены были возвратить свои трофеи шведам[ ...возвратить свои трофеи шведам. - Имеются в виду события Тридцатилетней войны (1618-1648), в которой принимали участие шведские и датские войска и которая разворачивалась главным образом на территории Чехии.]. Таковы превратности истории. 
Видел я еще старинный театр в стиле рококо. Его построил, сам играл в нем, писал для него пьесы и рисовал эскизы костюмов развеселый король Густав III[Густав III. - Шведский король Густав III (1771-1792); увлекался литературой, написал несколько драм, которые ставились в стокгольмском театре; был убит па балу участником заговора высшего офицерства, мстившего ему за ограничение дворянских вольностей.]. Но, как известно, наш брат, писатель и художник, редко стяжает признательность публики, а потому король Густав был заколот на балу каким-то придворным. В театре сохранились тогдашние декорации и театральные механизмы. Даже "морские волны" до сих пор функционируют безупречно и скрипят так же громко, как и самые современные наши театральные машины. Сохранились и уборные господ участников спектаклей, различный реквизит и подлинные костюмы того времени. Все это пахнет пылью, отдает затхлостью и мерзостью запустения, как всякий театр во время вакаций. Но удивительно, как все сохранилось! В зрительном зале - трон и ряды кресел, на каждом ряду табличка - для кого он: для дипломатов, придворных дам, камергеров, офицеров, пажей и так далее. Тогда еще люди делились на первых и последних, а не на правых и левых, как теперь. 
В парке пасутся овечки, а перед замком, конечно, расстилается озеро Меларен... 
Есть еще место под названием Сигтуна, оно славится руинами целых четырех храмов, народной высшей школой и... озером Меларен. Прежде тут была королевская резиденция. Таких мест в Швеции множество. 
Упсала. Здесь нет озера Меларен, зато есть старинный замок с прекрасными залами, обшитыми дубом, и кафедральный собор упсальских архиепископов. 
Здесь почитают Линней и Сведенборг[Здесь почитают Линней и Сведенборг... - Выдающийся шведский естествоиспытатель Карл Линней (1707-1778) и шведский теолог Эммануэль Сведенборг (1688-1772) - похоронены в кафедральном соборе т Упсалы.], здесь проповедовал д-р Содерблом[Содерблом Ларе (1866-1931) - профессор теологии и религии, архиепископ лютеранской церкви is Швеции, активный пацифист и сторонник дружбы между народами.] (и он уже покоится в земле, но я как сейчас его вижу: сидит у нас, в Словакии, на меже, поросшей тимьяном, и утверждает, что когда-нибудь человечество образумится, и будет один бог, одна церковь и мир между всеми народами); есть знаменитый университет со студенческими общежитиями для тринадцати "народов" - это всего лишь уроженцы разных областей Швеции, но, вероятно, они ведут себя как подлинно цивилизованные нации, то есть вечно не ладят, спорят, питают друг к другу вековую вражду и воюют не на жизнь, а на смерть. Здешняя университетская библиотека владеет одной из редчайших книг в мире, среднеготической библией Вульфила[Среднеготическая библия Вульфила -перевод библии, сделанный вестготским епископом Вульфилом (ок. 311-ок. 383), насаждавшим среди племен готов христианство; является главным памятником готского языка.], называемой Codex argenteus. Вся она написана серебряными буквами на пурпурном пергаменте и разрисована аркадами и колонками. Во времена императора Рудольфа эта библия также хранилась в пражском Граде, но потом шведы увезли ее как ценный трофей. 
О, смотрите-ка, да ведь тут мы все равно что дома: в витринах выставлены собственноручные письма и документы Баннера и Торстенсона, Папенгейма и Вальдштейна, Густава Адольфа, Кристиана Ангальтского и Бернгарда Веймарского[...собственноручные письма и документы Баннера и Торстенсона, Папенгейма и Вальдштейна, Густава Адольфа, Кристиана Ангальтского и Бернгарда Веймарского. - Иоганн Баннер, Торстенсон, Бернгард Веймарский, Папенгейм, Вальдштейн (Валленштейн) - военачальники в Тридцатилетнюю войну. Густав II Адольф - шведский король (1611-1632), возглавлявший во время Тридцатилетней войны союз протестантских государств.]. Сплошь, так сказать, земляки по Тридцатилетней войне, старые, добрые знакомые, наши знаменитые враги; даже приятно встретиться с ними в чужой стране! 
Чуть подальше расположена Гамла Упсала, Старая Упсала. В языческие времена там была резиденция свейских королей, но сейчас в этом здании ресторан, где все стилизовано под старину; здесь из воловьих рогов пьют мед, который шведы называют "mjod". На каждом роге - серебряная пластинка, на ней выгравированы имена тех, кто пил из этого рога. Из "моего" пил принц Уэльский и другие высочайшие особы. Может, потому этот мед так бросается в голову. Перед рестораном высятся три "королевских холма"; это курганы шестого века высотой с пятиэтажный дом. 
Каждый турист обязательно взбирается на них, но тут же слезает обратно, потому что наверху ровно ничего нет: памятники давних веков, видимо, отправлены в стокгольмский музей. 
А вот уже и Уплан, окрестность Упсалы. Здесь Линней разводил, собирал и классифицировал все земные растения. Красивая равнина - всюду пастбища и луга, огороженные деревянными заборчиками, всюду сушится сено на длинных "козьих хребтах". И повсюду, среди сена и полей, торчат островки гранита, гранитные плиты и валуны, черные гранитные пригорки, поросшие старыми деревьями и красными домиками. Здесь каждый домик строится на скале, как крепость, - видимо, люди берегут каждую пядь живой земли. Вечерами эти домики, запрятанные в мшистой зелени садов и лугов, освещены закатными лучами солнца и похожи на стручки красного перца. 
Далеко в пространстве и времени разбросаны алеющие островки человеческого жилья. Говорю вам, мир прекрасен! 
Но есть гранитные пригорки, над которыми, видимо, тяготеет какое-то заклятье: на них не видно красных домиков, а лишь страшным силуэтом торчит ветряк или толпятся карликовые кусты можжевельника довольно мрачного вида. Или стоит камень с рунами в память какого-нибудь Гаральда или Сигурда, жившего тысячелетие назад. Прекрасная страна Швеция, но местами жутковатая. 
Едешь полями и лесами Швеции и часто замечаешь грубо сколоченный стол у самой дороги. Зачем он тут? 
Оказывается, крестьяне с окрестных хуторов приносят сюда бидоны с молоком и оставляют на этом столе. 
Из города им привозят муку или гвозди и тоже просто кладут на стол крестьянин придет за товаром, когда у него будет время. А иной раз в чаще леса, у дороги, висит на колу или на березовом стволе почтовый ящик. Люди с хуторов ходят сюда за почтой, которую для них оставляет почтальон. Нет, все-таки в Швеции не жутко. Может быть, у них есть и духи, и гномы, и прочая нечисть, но зато, я бы сказал, человек здесь доверяет человеку. 

ПО ДОРОГЕ 

Дорога из Стокгольма в Осло состоит главным образом из озер. Вот вам их перечень, если начать только от Лаксау: Тофте и Мёккельн, огромное гладкое Венерн, Вермельн и Чирквикен (это уже Вермланд, край йеста Берлинга.[Пест Берлина-герой популярного романа С. Лагерлеф "Сага о йесте Берлинге" (1891).]), потом Бергсёй, Флаган и Би-Сё. 
Любопытно: такое громадное озеро, как Венерн, совсем не романтично; я бы сказал, оно выглядит както слишком современно: Видимо, дело в размерах. 
Романтичное озеро должно быть маленьким; чем оно меньше, тем с виду как бы это сказать - стариннее, заброшеннее, сказочнее, что ли. Водяной в Венерн должен быть минимум в чине генерального директора или статс-секретаря - такое "крупное предприятие" это Венерн. Но есть тут и зеркально гладкие озера, отражающие синь небес, есть бездонные лесные озерца и длинные узкие приречные озера, встречаются и реки, или "эльвы"; медлительные, они текут, пробиваясь сквозь хвойные леса, и неторопливо, с каким-то извечным спокойствием несут стволы поваленных деревьев. 
А лес смотрит, как по реке неспешно, бесконечно и неудержимо уплывают его деревья. 
За "эльвами" и туннелями начинается Норвегия: там - горы и скалы и безрогие норвежские коровы. 
Видывал я косматых шотландских коров, и огромных фиолетовых, сизых коров в Озерном Краю, и черных испанских быков, и бело-рыжих альпийских коровенок, и белых венгерских волов, и пятнистых, как фасоль, голландок. Но безрогих коров я впервые увидел где-то около Скоттеруда. Они низкорослые, бурые и костлявые. Без рогов они выглядят трогательно, беззащитными и даже несколько растерянными, а глаза у них еще более кроткие, чем у всех других священных коров, каких я когда-либо встречал. 
Итак, мы уже в Норвегии. Леса здесь такие же, как по ту сторону границы, только больше исхлестаны ветрами и выстланы не мхом, а белесым лишайником; озера тоже, как на той стороне, только печальнее и страшнее: они словно врезаны в скалы; и горы здесь почти такие же, но выше и круче, и долины как там, только глубже. Такие же березы, но более косматые и приземистые. И такой же гранит, но словно тяжелее. Ну, да ведь мы в горах. 
Деревянные домики тоже такие, как по ту сторону границы, но беднее, и построены они уже не из вертикальных досок, а из горизонтально уложенных бревен, и они такие же бурые и серые, как скалы. Стоят они не прямо на земле, а на каменных или деревянных подпорках, чтобы снизу не проникала влага, и крыты не черепицей, дранкой или соломой, а... чем, собственно, они крыты? Дерном или кусками торфа? 
Я так и не узнал точно, но это был толстый слой чегото, густо поросшего мхом, травой, кустиками вербы и даже целыми елками и березками. Здесь и на крышах растет лес... 
Всюду сыро, влага проступает из-под круглых островков травы и камыша. Где нет скал, там торфяные болота, всюду режут и сушат торф; люди научились обращать себе на пользу все, кроме гранита. 
Безрогие коровыбродят по мокрым низинам, на жесткой траве пасется приземистый буланый черногривый конь - хвост и ноздри у него тоже черные. А людей не видно - странный край: .можно сказать, зеленая пустыня. Но вот поезд въезжает в широкую долину. Вон то озеро, широкое и тихое озеро, на котором, почти не шевелясь, плывут бревна, - это река Гломма. 
А поезд несет нас дальше, вдоль Гломмы, мимо пастбищ и людей, мимо островерхих церквушек, мимо зеленых гор и низин, мимо красных домиков - и вот, наконец, вдалеке среди горных хребтов блеснул серебром Осло-фьорд. 

НОРВЕГИЯ 

ОСЛО 

В нынешней Европе дела обстоят так, что путешественнику, прежде чем ехать в какую-нибудь страну, не мешает осведомиться, не происходит ли там гражданская война, государственный переворот или какой-нибудь конгресс. Когда мы приехали в Стокгольм, там как раз грянул международный конгресс Армии спасения. По улицам косяками носились довольно полные, но здоровые с виду мужчины и старые девы в соломенных шляпках, высматривая, кого бы спасти. Мы ретировались в Норвегию; но едва мы добрались до Осло, как там разразилось воскресенье, а сверх того еще всемирный конгресс учителей воскресных школ. Вы и понятия не имеете, сколько их на белом свете! 
Все Осло было заполнено благостной суетой и щебетом; каждую минуту кто-нибудь улыбался мне и с христианским смирением осведомлялся по-английски, не иду ли я на богослужение. На Карл Иоганс Гате веял дух не Ибсена и не Бьёрнсона, а англосаксонской церковной конгрегации. Я даже опасался, что хмурый Ибсен на пьедестале у театра поднимет голову и начнет проповедовать действенную любовь к ближнему или что-нибудь в этом роде. Но Ибсен не поднял головы, и вообще вид у него был сердитый. 
Бьёрнсон, кажется, легче сносил все происходящее. 
В Осло я попытался найти ответ на вопрос: как получилось, что такой малочисленный и, насколько я мог судить, бедный народ, как норвежцы, и такой небольшой и довольно заурядный город, как Осло, дали миру столь великую, замечательную литературу. Тогда, в тех обстоятельствах я не нашел ответа и сейчас удивляюсь этому даже больше, чем раньше. 
И еще один вопрос сверлил мне голову, - тоже из области литературы, вернее языка. Заметьте: всех норвежцев меньше трех миллионов. Пишут же они на двух или трех языках, причем ни один из них нельзя с полным правом назвать живым языком. 
В городах говорят на "riksmal", это стародатский язык, исторический, официальный и литературный. 
Язык крестьян-старонорвежский, "landsmal", но и на нем говорит только сельское население юго-запада страны, к тому же он еще искусственно обработан. 
Фактически же в деревнях говорят на полудюжине разных "лансмолей", в каждой долине есть свой. 
Кроме того, существует движение за "bymal", его приверженцы стремятся слить воедино оба эти языка;[ ...слить воедино оба эти языка... - В настоящее время в Норвегии два практически близких друг другу государственных языка: "ригсмол", берущий начало от датско-норвежского, и "лансмол", основанный на собственно норвежских диалектах, преобладающим языком литературы является "ригсмол".] создан проект реформы правописания, по которому "ригсмол" писался бы "по-лансмольски". В школах учат на "лансмоле" или на "ригсмоле", в зависимости от решения общин. Писатели пишут на "ригсмоле", как Гамсун и Унсет, или на "лансмоле", как Олаф Дуун, а то и еще как-нибудь. Согласитесь, что для трехмиллионного народа все это довольно-таки сложно. У меня впечатление, что, несмотря на замечательную терпимость норвежцев в вопросах языка, этот .отважный и сильный маленький народ чувствует себя тут как-то неуверенно. Правда, и в моей стране есть в какой-то мере сходные проблемы; только у нас различие языков и наречий любят обосновывать принципиально- национальными и политическими причинами. 
Литература, мне кажется, может извлечь из языковой путаницы в Норвегии один урок: она должна создаваться так, чтобы стать родной речью живого народа, на которой он говорит и мыслит в данную эпоху, стать речью всей нации - народа и знати, города и деревни. Я знаю, это не легко, но за то литературу и называют искусством, что она должна быть волшебником, должна творить чудеса, кормить толпу в пустыне хлебами познания, слов и чувств. 
А чтобы говорить со многими, ей нужно говорить на многих языках и диалектах. И да снизойдет на литературу пламенная речь всех лансмолей и древних памятников письменности, всего, что когда-либо было написано и сказано для всех людей. Ибо для того она и создана, чтобы силою слова раскрывать сокровищницы мира, аминь. В этой проповеди повинны учителя воскресных школ. В жизни я не видел такого количества людей, томимых необходимостью подавлять свою страсть ораторствовать и проповедовать: их там стояло тысячи четыре, а разглагольствовал только один. Что поделаешь, это заразительно, невольно сам начинаешь поучать и проповедовать. 
Тем не менее благодаря этим самым богослужениям в Осло нашлось несколько мест, где нам не встретился ни один учитель воскресной школы. Например, на Хольменколлене, где зимой устраивают прыжки с трамплина и откуда открывается один из самых красивых видов в мире: длинный, извилистый Осло-фьорд с его островами, пароходами и гребнями гор, подернутый туманной серебристой дымкой. Не встретили мы участников учительского конгресса и в тихой загородной уличке, где в доме за высокой оградой живет и никого к себе не пускает Эдвард Мунк - как видите, так поступает не только Гамсун. 
И странно, откуда в душе великих художников столько горечи к людям? 
В Норвежском музее я нашел, помимо прочего, прекрасное старинное полотно, на котором Иоанн Креститель крестит Иисуса Христа в студеных водах норвежского фьорда. Жаль, нет там картины, изображающей бегство евреев из Египта на лыжах... Зато лицо у Распятого на норвежских народных иконах спокойное, почти довольное, - как это не похоже на католический культ мук и смерти! 
И еще одно место было безлюдно, почти священное место: большой бетонный сарай, где покоится "Фрам". 
Правда, я осмотрел еще древние челны викингов, вырытые из курганов. Они превосходно сохранились и очень красивы. Норвежцы чуть ли не молятся на них. Я далеко не моряк, для меня даже поездка через Ламанш - незаурядное приключение. Но глядя на эти черные, хищные, великолепно изогнутые челны без единой железной заклепки, я где-то в самой глубине своей сухопутной души почувствовал, что мореплавание все-таки, в сущности, мужское дело даже более мужское, чем политика или попытки перестроить мир. 
Сесть в эту черную, дерзновенную осебергскую скорлупку[Осебергская скорлупка. - Чапек имеет в виду лодку викингов.] и пуститься в море, во мрак и туман... Смотри, девушка, какие смельчаки мы, мужчины! Да, я зашел посмотреть и поклониться им; но что они по сравнению с "Фрамом"! 
Кто бы сказал, что это прославленный корабль! 
Такое обычное, небольшое судно - правда, из прочного дерева, и широкие борта его укреплены балками и бревнами. Камбуз - просто коробочка, машинное отделение - курам на смех, трапы и двери такие низкие и узкие, что лоб расшибешь. Вот каютка, как для ребенка, и на ней надпись: Свердруп;[Свердруп Отто (1850-1930)-норвежский полярный исследователь, в 1893-1896 годы сопровождал Нансена в его путешествиях.] и другая, с койкой, где не смог бы вытянуться даже наш Франя Шрамек, а над дверью надпись "Нансен". И третья каюта, еще поменьше-"Амундсен". В каждой из этих дощатых каморок висит на крючке меховая доха с капюшоном и сапоги из тюленьей кожи; здесь грустно и пахнет нафталином. Вот секстант, бинокль и еще какие-то навигационные приборы - ими пользовались Нансен, Свердруп и Амундсен. Вот зубоврачебные щипцы, хирургические ножницы, скальпели, бинты, маленькая аптечка - и больше ничего. Да, вот так встреча! Опять я почувствовал себя дома, на родине, в дни своего детства. Помнишь, как мы играли в Нансена и Свердрупа? Помнишь, как ты зимовал на "Фраме"? 
Это было в отцовском саду, среди роз и жасмина. 
Мы тогда застрелили белого медведя и в санях, на собаках, тронулись в путь по снежной равнине. "На север, на север!" Но льды и непогода заставили нас вернуться. Ух, как труден был этот обратный путь, вспомни только! Ничего не поделаешь, надо было вернуться до наступления полярной ночи. Наконец на горизонте показался наш "Фрам" - и мы приветствовали его ликующими возгласами! Да, наш "Фрам"; ибо он принадлежал всем нам, читающим мальчишкам всего мира. Не спорьте, это наш корабль, и мы вправе почтительно и нежно потрогать на нем любой секстант, бухту каната или зубоврачебные щипцы. Но вот на этой каюте - табличка "Амундсен"; это уже другая глава, мы читали ее в другое время и по-иному. 
Здесь мы ни к чему не потянемся детским пальцем - здесь мы по-мужски снимем шляпу. (Отчего тут так душно - или это нафталин?) Значит, на этой койке спал человек по имени Амундсен; наверно, ему приходилось поджимать ноги... Человек, который видел оба полюса. Человек, погибший в снежной пустыне, куда он полетел, чтобы спасти какого-то хвастуна, сунувшегося в его Арктику[Человек, погибший в снежной пустыне, куда он полетел, чтобы спасти какого-то хвастуна, сунувшегося в его Арктику. - Руальд Амундсен (1872-1928)-известный норвежский полярный исследователь, организатор ряда арктических экспедиций, первым достигший в 1911 году Южного полюса, погиб во время попытки оказать помощь итальянской экспедиции Нобиле, потерпевшей катастрофу на дирижабле "Италия" в льдах полярного бассейна. Экспедиция, возглавляемая Нобиле, была организована весьма легкомысленно, организаторы ее больше заботились о рекламе. Экспедиция .была спасена советскими полярниками.]. Да, все это запечатлелось в нашей памяти куда глубже, чем воспоминания детских лет. 
А вечером, поздно вечером, вокруг нас уже не было никаких учителей воскресных школ, только белая северная ночь. Над Карл Иоганс Гате витал холодный дух Ибсена, а местные жители наслаждались летним воскресеньем. Норвежская толпа как-то плечистее и кряжистее, чем шведская; вид у нее более мужицкий, не такой степенный. В толпе царит развеселое настроение, как у всех наций, склонных к выпивке и политике; но, судя по лицам норвежцев, их можно не бояться. 

БЕРГЕНСКАЯ МАГИСТРАЛЬ 

Бергенская горная железная дорога принадлежит к числу так называемых чудес техники. По большей части такие чудеса - это туннели и виадуки: особенность бергенской магистрали в том, что ее туннели, так сказать, возведены, а не прорыты - они построены на земле, из бревен и досок. Защищенные от лавин и заносов, целыми милями тянутся они вдоль самых интересных мест. Там же, где нет туннелей, путь огорожен высокими дощатыми заборами. Впрочем, терпеливый наблюдатель все же дождется местечка, где, как говорится, плотник оставил дыру, и сможет с минуту изумляться красоте и величию мира, - а поезд тем временем въезжает в новый деревянный туннель. 
Но буду рассказывать все по порядку. Прежде всего скажу, что чудо техники начинается только от Устедаля, около Устеквейки, сначала же поезд проезжает обычные подземные туннели или мчится по зеленому краю, мимо лесов и пастбищ, рек и озер. Все время есть на что поглядеть: деревянные усадьбы и безрогие коровы, горы и долы. Так мы добрались до Хёнефосса, который славится своим водопадом, затем оказались в прелестной долине Сокны, среди прекрасных свежих лугов и черных лесов. По зеленеющим склонам рассеяны коричневые бревенчатые домики на сваях, напоминающие избушку на курьих ножках... 
...И вдруг перед вами внезапно открывается Крёдерен, - озеро Крёдерен, лежащее среди гранитных куполов, на которые надеты курчавые парики лиственного леса. Какие они головастые, круглые, эти горы, слрвно обточены на станке! Здесь на все надо смотреть глазами геолога: вот, например, гранитные купола под Нурефьеллем наглядно свидетельствуют о том, что мир не был вылеплен из какой-нибудь полужидкой горячей массы - нет, он был тщательнейше обработан, выпилен, обточен, отшлифован и отполирован, а под конец какой-нибудь ледник с удовлетворением знатока провел ладонью по горам над озером Крёдерен, любуясь, как славно он их сгладил. И правда, хороша работа; есть ли на свете другой такой ледяной мастер! 
Есть и другие горы, - они не обточены, а расколоты вдоль или поперек, расщеплены ледовыми клиньями, наслоены, уложены штабелями, как доски, сцеплены друг с другом, как черепица, сжаты, согнуты, изломаны, изрезаны исполинская работа была совершена над этим гранитом. Легко сказать "геологические напластования", а сколько на них положено труда! Не спорьте, ведь ледниковый период был громадной мастерской: взгляните, чего ту только нет, какие чудеса техники! Кто не понимает камня - тот мало знает о красоте и величии мира. 
А вот и Халлингдаль, долина, где много старых селений, славящихся художественными изделиями. Когда-то здесь рисовали знаменитые халлингдальские розочки. И по сей день видно, с какой любовью украшал здешний народ срубы своих домов, сложенные из толстенных бревен, просторные сеновалы на узких бревенчатых подпорках, старинные церкви, построенные ярусами, как деревянные пагоды, резные окна, коньки крыш и столбики крылец - всюду видна красивая добротная старинная работа. Кто не умеет оценить дерево, для того останется незамеченным многое из сочной, смолистой, народной красоты мира. 
Да, Халлингдаль - это камень и дерево. И лес, лес, сплошной мачтовый лес, высоченные деревья. 
Сено в длинных копнах, стада низкорослых бурых коровок, тяжелые, черногривые кони, лужайки, шелковистая трава, желтая пупавка и белый тальник, синие колокольчики в невиданном изобилии, а в окнах бревенчатых домиков - алая герань. Все это Халлингдаль. 
Любопытно, что повсюду в мире именно в горных краях больше всего развиты художественные ремесла - вышивание, роспись и резьба по дереву. 
Я понимаю, отчасти это потому, что в уединенных долинах дольше сохраняются старинные вещи, унаследованные от прадедов и прабабок. Но для того чтобы сохраниться, вещи должны были сначала возникнуть. По-моему, все дело в том, что под рукой есть дерево. Дайте мальчишке полено (нож у него наверняка найдется), и он начнет стругать и резать так и этак, пока не получится рукоятка меча, фигурка или столбик. Дерево можно резать и расписывать красками, а камень годится только на кладку стен или для древних надгробных памятников. Народные умельцы, от строителей до мастеров, изготавливающих свирели и волынки, остаются верны дереву; вот почему народное искусство держится ближе к горам и лесам. 
Вот почему в Халлингдале так же радуется сердце, как и в Пиренеях, Альпах или в наших горных краях. 
Камень - рабочий материал природы, дерево - человека; по крайней мере так было, пока в мире царил естественный порядок вещей. 
Итак, это был Халлингдаль. За ним следует Устедаль, и это уже совсем другой мир; здесь не живет никто, кроме начальников станций и персонала горных отелей. Кругом - камень, холодные озера и трясина, да еще держится тут хилая сосна и малорослая, кривая береза или ползучая ольха. Кое-где видны бревенчатые избушки с оленьими рогами на коньке крыши. Дальше только камень, ползучая береза, камыши и пушица. А потом уже нет ни камней, ни озер, ни растительности, лишь деревянные туннели, галереи и щиты от снежных заносов. Таков этот удивительный край. 
Мы добрались до самого верха, до Финсе. Высота - всего тысяча двести метров над уровнем моря, но здесь, на севере, это все равно, что у нас три тысячи. Никакой жизни. Маленькие озера не тают даже летом, видимо считая, что дело того не стоит. Языки глетчеров дотягиваются до самых рельс. Белоснежное фирновое поле Хардангерьёкелен, сугробы: это называется июль! Иной раз вдоль железнодорожного полотна стоят люди: им хочется хотя бы помахать живым людям, когда пройдет поезд. Снежные поля, серо-стальные озера, каменные оползни, полоска бурой травы- вот и все. Видно, потому этот край и кажется таким мощным и безграничным, что здесь нет жизни. 
Жизни уже нет, но кое-где еще ухитряются прожить люди. Человек вынослив, как тот ползучий арктический ивняк, что серебристым ковром покрывает места, где не растет даже трава. Береза, ива, лишайник и человек выносливей всего на свете. Погодите, не мешайте, я занят: мне нужно обеими руками махать людям, которые тут живут. И другим людям других стран - тоже; везде на земном шаре много приходится бороться человеку - но здесь ему противостоят только стихни. Привет же вам, люди из Устеквейки, будьте здоровы, люди из Молдадаля; у вас тут чудесно, вы хорошо живете своей суровой жизнью. 
Какое вам дело до того, как где-то творится история! 
Итак, привет вашим домочадцам - и прощайте, я тороплюсь, мы уже начинаем спускаться. Вниз через скалы, к Фламсдалю с его водопадами; вниз, к лесам и соснам; вниз к Раундален, где мы снова увидели крестьянина: до смешного короткой косой он выкашивает траву мехаду гранитными валунами; вниз, к людям и хуторам... Ого, как быстро летит дорога, когда едешь под гору! И вот опять буйная растительность северных лесов, сосны, высокие, как башни, как кедры, кустики черники по колено, папоротник по пояс... Еще ниже, мимо нескольких водопадов - и снова ели и пихты, громадные, как собор. Минуем еще несколько каскадов, и кругом уже кудреватая рябина, ольха, ива и осина... Эти пояса растительности расположены здесь так близко друг от друга и так четко разграничены, что диву даешься, как точно норвежская природа соблюдает биологические и экологические законы. Видимо, это оттого, что в Норвегии - всеобщее начальное образование. 
Вот мы и совсем внизу, на высоте нескольких десятков метров над уровнем моря; внизу, где прелестные озера, кудрявые рощи, красные домики и светлые лужайки. Над нами круглые гранитные горы под шапкой вечных снегов. Что ж, красиво. Только очень хочется знать, что там, за горами. А вон то узкое зеленое озеро - это морской фьорд: отвесные скалы, и между ними бездонная водная гладь. Волшебной грустью и глубокой задушевностью веет от этой картины, хотя на первый взгляд она кажется совершенно неправдоподобной. К фьордам надо долго привыкать, пока научишься воспринимать их как несомненную и даже суровую действительность. Например, там, наверху, - кажется, это Согне-фьорд - жители днем привязывают детей веревкой, чтобы они не свалились в море с отвесных стен. Где только не живут люди, даже поверить трудно! 
Но, слава богу, вот и Берген. Удивительное дело, до него нелегкая работа - смотреть. Хочется, наконец, зажмуриться и не видеть больше ничего. Вот взгляну еще на ту скалу и рыбачью хату, и баста. 
Покойной ночи и не забывайте нас!.. Нет, погляжу еще вон туда, на крутые горы и на девушек, что гуляют по перрону маленькой станции - ведь это единственное ровное место, куда можно выйти вечером на прогулку; девушек, наверное, не привязывают веревкой... 
Ну, а теперь и в самом деле не стану больше ни на что глядеть. Разве что на этот уголок фьорда, на тот суровый утес, и все. И на зеленую долину с озером и людьми, и на горы, и небо... Да будет ли когда-нибудь конец дороге и отдых глазам?! 
Да, есть конец дороге; только северный день бесконечен... 

БЕРГЕН 

Приятно убедиться, что книги не врут. О Бергене написано, что там часто идет дождь. И в самом деле, когда мы туда приехали, шел дождь. Даже проливной. 
И еще написано, что над Бергеном вздымается семь гор. Я насчитал только три, остальные были в тумане, но я верю, что их семь. Норвежцы народ честный и не станут уверять иностранца в том, чего нет. 
А потому подтверждаю: Берген старинный и прославленный город Ганзейского союза[Ганзейский союз - торговый союз северо-германских городов, который в XIV веке держал в своих руках все северные торговые пути; утратил свое значение в XVI веке.]. С тех времен тут еще сохранилась Немецкая набережная, или же Tyskebrygge со старинными дощатыми домиками; и музей Ганзы, где мы видели сундуки, в которых ганзейские купцы запирали на ночь учеников и писарей, чтобы те не шатались по ночам и не мерзли. Уцелели и старые лабазы, складчатые, как гармоника, с выдающимся вперед слуховым окном, в которое поднимали товар прямо с кораблей. 
Еще есть в Бергене рыбный рынок с многовековым рыбным запахом, заваленный серебристыми и синеватыми рыбами. Есть старые улички с белыми тесовыми, очень милыми домиками. Но много таких домиков сгорело, и теперь Берген в целом выглядит современным и благоустроенным городом. 
Есть там и старинная церковь Тюскекиркен, за вход в которую берут деньги. Заплатить стоит: внутри - красивый готический алтарь и старинные образа, на которых увековечены многодетные, хорошо откормленные купеческие семейства. Кроме того, когда мы вошли, как раз происходило бракосочетание: рыжий моряк венчался с веснушчатой девицей. Невеста целомудренно плакала, а молодой пастор, похожий на чемпиона по прыжкам с трамплина, совершал брачный обряд. Родственницы в шелковых платьях и родственники в смокингах с фрачными бабочками, растроганно и торжественно роняли слезы. Так совсем неожиданно окупились наши входные билеты. 
В Бергене же находится коронационный дворец короля Хокона и башня Розенкранца. Как раз под ними стоит на якоре пароход, который повезет нас в Трондхейм. Привет тебе, кораблик, мы уже здесь! 

ДО САМОГО НИДАРОСА 

Это был отличный почтовый пакетбот, новенький, со всеми удобствами, какие только может пожелать непритязательная человеческая душа. Плох был лишь груз, который находился на борту. Я имею в виду не муку, не капусту и прочее добро, погруженное под Бергенхузом. Плох был, так сказать, духовный груз, состоявший из большой группы американских туристов, членов какой-то церковной конгрегации или религиозной общины. Все они ехали на Нордкап. Боясь, как бы они не взялись за обращение меня на путь истины, я не. стал осведомляться, какую именно веру они исповедуют, и посему не знаю, чему учит эта американская церковь; однако, насколько я смог установить, занимались они следующим: 
1. Издавая лихие вопли, набрасывали проволочные кольца на колышки или гоняли по палубе деревянные обручи, которые попадали под ноги всем остальным пассажирам, благодаря чему святая компания полностью захватила всю носовую часть парохода еще до того, как были подняты якоря. 
2. С ошеломляющей непосредственностью заводили оживленные разговоры между собой и с другими пассажирами; на корме они незамедлительно заняли все скамейки и шезлонги, разложив на них свои пледы, детективные романы, библии и сумочки, чтобы показать этим свое неоспоримое право на длительное владение. 
3. За табльдотом они воинственно распевали религиозные псалмы, вытеснив таким путем нас, неорганизованное и слабое меньшинство, и из обеденного салона. 
4. Устраивали всякие массовые игры, танцы, хоровое пение, молитвы и прочие развлечения. Видимо, они исповедуют какую-то религию радости и неустанно распространяют вокруг себя невинное и богоугодное квеселие духа". Говорю вам: это было ужасно. 
5. Со рвением проявляли активную любовь к ближнему, заботясь о страдающих морской болезнью, о собаках, молодоженах, детях, моряках, туземцах и иностранцах. Любовь эта выражается главным образом в том, что жизнерадостные богомольцы обращаются к незнакомым людям, подбадривают их, весело на них покрикивают, приветствуют, улыбаются и вообще терроризуют всех своей крайней приветливостью. И нам, всем остальным, оставалось только забаррикадироваться в своих каютах и там тихо и строптиво богохульствовать. Буди к нам милостив, о боже! 
А ведь здесь так красиво! Взгляни только на тихие и светлые воды фьорда, стиснутого скалами НордХордланда и голыми гранитными островами. Взгляни на розовый закат, что разлил свои влажные краски по небу, по бескрайнему морю, по окутанным легкой дымкой индигово-синим горам; как призрак проплывает мимо рыбачий баркас, мелькнув красным фонарем... Боже, как это прекрасно! Но тишину божественного вечера нарушает блеяние богомольных туристов: они запели свои псалмы. 
Похоже, что эта духовная община принимает в свои ряды преимущественно дам почтенного возраста. Говоря по правде, большинство из них - здоровенные бабищи вроде кирасиров, не считая нескольких ветхих и сонных, едва ли- не столетних старух. Есть среди них шестидесятилетний бесенок в юбке выше колен и в детской шляпке, потом - дама с лошадиной физиономией, другая - со следами волчанки на лице и еще одна дама без каких-либо явных физических изъянов; далее - стайка вдов всех возрастов и оттенков волос - от крашеных до серебряных седин; один господин с беличьими зубами и маленький бойкий старичок, похожий на высохшую сардинку, видимо страдающий болезнью почек; есть группа старых дев, в общем доблестно несущих бремя своего возраста. 
Короче, вся компания смахивает на заурядное благотворительное общество, только уж очень много их собралось, просто сил нет. И лучше б они не пели псалмы во славу творца. По крайней мере здесь. Эх, сказать бы им: "Смотрите на дело рук его, на славу его и заткнитесь..." 
Благочестивые туристы допели свой псалом и принялись осматривать окрестности. Мисс с лошадиной физиономией нацепила пенсне. 
- Isn't it nice? [Прелестно, не правда ли? (англ.) ] 
- Wonderful![ Чудесно! (англ.)] 
- А во что мы теперь сыграем? 
Вот неуемные! Поразительно, какую силу придает вера человеческой душе! 
...Нет, так дальше не пойдет; давайте побросаем за борт американских святош! Или пойдемте надругаемся над деревянными обручами, которые они гоняют по палубе. Я знаю, богохульствовать - тяжкий грех, зато хоть будет и для нас какое-то развлечение. 
И давайте напьемся, пусть в нас вселится злой дух строптивости; тогда подойдем, широко шагая и подтягивая штаны, разбросаем ногами все эти обручи и колечки: идите спать, святоши! Здесь есть люди, у которых долгий разговор с вечером и морем, с небом, тишиной и так далее; так что проваливайте, не то худо будет! 
Но ничего этого не случилось, потому что на норвежских пароходах не торгуют спиртными напитками. 
Возможно, это было чудо: американские святоши как раз собрались затянуть новый псалом, и их духовный пастырь, жирный, мордастый торговец благодатью, в знак своего сана носивший крест, который болтался у него на том месте, где у обыкновенных людей бывает печень, уже взял в руки свою дудку, а самая толстая из ханжей вскарабкалась на помост, села на ящик с громкоговорителем, закрыла очи и раскрыла рот, чтобы запеть... Как вдруг из-под ее юбки грянул разухабистый, отнюдь не божественный фокстрот. Достопочтенная дама вскочила, как с раскаленной плиты, но духовный пастырь не сплошал и показал широту своей натуры: он сунул дудку в карман и хлопнул в ладоши: 
- Well, let's danse![Ну что ж, давайте танцевать! (англ.)] - и обвил талию дамы с волчанкой. 
...Утро в открытом море. Мы, видимо, огибаем мыс Статланд. Здесь всегда немного .качает. И это сразу заметно: несколько пассажиров на палубе без всяких затруднений бодро платят дань Нептуну, в то время как у других дело идет туго, и они отчаянно маются. 
Святая община не выходит из кают; не иначе, молится. 
Взгляни, как красиво здесь! Серое море с белыми гребнями волн, справа голый, зубчатый, мускулистый берег Норвегии. Крикливые чайки плавно скользят по длинным воздушным волнам. Можно долго глядеть, как бурлит за кормой вода: она зеленая, как купорос, как малахит, как глетчер, как... неведомо что. Она взбита яростными ударами винта, изукрашена белыми орнаментами пены, - смотри, вот наш след, отмеченный пеной, тянется далеко, до самого горизонта. Как бросает рыбачий баркас! В нем стоит человек, похожий на белого медведя, и машет нашему пароходу ручищами. 
- Хэлло! - голосит духовный пастырь и машет ему кепи; он делает это, видимо, от имени своей церкви, Соединенных Штатов и вообще всего христианского мира. 
Мы снова в фьорде, с обеих сторон стиснутом скалами. Вода здесь спокойная, гладкая, светлая. Духовная община вылезает на палубу, расточает улыбки. 
- A fine day [Чудесный день (англ.).]. 
- How beautiful![ Как красиво! (англ.)] 
- Wonderful, isn't it? [Чудесно, не правда ли? (англ.)] 
Стадо духовного пастыря, завернувшись в пледы, заняло на палубе все сиденья; нацепив очки, они читают романы и божественные книги, усердно сплетничая-о своих знакомых в Америке. Сам пастырь ходит от группы к группе, бодро похлопывает старушек по плечам и разглагольствует. Выглядит он так, словно на него, и ни на кого другого, возложено командование судном. Ничего не поделаешь, все мы отданы на произвол его человеколюбия. Этот тип еще обратит нас на путь истины, если мы не высадим его силой на какой-нибудь необитаемый островок. Ради этого я готов объединиться с несколькими пассажирами, которые внушают мне доверие. Это - молодожен норвежец, женившийся на бедной, красивой и хромой девушке, затем пассажир, похожий на итальянского графа, путешествующий в обществе красивой брюнетки, и, наконец, какой-то пройдоха в сомбреро и куртке цвета хаки, который вечно сидит за кружкой пива и рассказывает попутчикам о жизни ковбоев, золотоискателей и охотников на пушного зверя. Короче говоря, людей найдется достаточно, только мы никак не можем сговориться, потому что на пароходе нет ничего спиртного... 
Ikke alkohol[Алкоголя нет (нор.).], вот в чем беда! 
Наконец наш пароход пришвартовывается в Олесунне. Это большой, красивый порт, сильно пропахший рыбой. Американский пастырь организует вторжение своего стада в город. А мы, остальные пассажиры, идем поглядеть, что здесь можно купить. Половина магазинов продает, правда, заманчивые на вид бутылки с этикетками "Ромовый сироп", "Ананасный сироп", "Пуншевый сироп", но спиртного нигде нет. 
"Ikke alkohol", - говорят нам всюду, разводя руками. Как так "ikke alkohol"? Что же пьют здесь бравые моряки? 
- Ikke alkohol! - повторяют продавцы, сочувственно пожимая плечами. 
Странный город этот Олесунн! 
Ладно, бог с ним; поедем в Мольде. Мольде называют городом цветов. Не может быть, чтобы там не нашлось чего-нибудь горячительного... А-а, вот он, Мольде, славный городок, а на том берегу Ромсдальсфьорда - красивые остроконечные горы. Садики, полные роз и ежевики. Деревянная церковь, но в нее уже проник американский пастор и начал проповедовать. Действительно цветущий городок, но... "ikke alkohol". 
- Sorry[Очень жаль (англ.).], - говорит продавец, - но спиртных напитков вы здесь не достанете. У нас нет "vinmonopolet"[ магазина государственной винной монополии (нор.).]. 
Ладно, обойдемся и так. Все равно на пароход мы не вернемся, пусть святая община хозяйничает как угодно, пусть обращает хоть самого капитана или штурмана со всей командой. Мы поедем через горы в Гьемнес и где-нибудь там снова погрузимся на пароход. Машина уже загудела, зафыркала... вдруг стоп! 
В машину лезет пастырь с тремя овечками и усаживается чуть ли не на коленях у нас. 
- Теперь можно трогаться! - бодро провозглашает он и, в ожидании пока автобус тронется, пристает к детям этого города цветов: - Хэлло, хэлло! Do you speak English? No? No? No?[ Вы говорите по-английски? Нет? Нет? Нет? (англ.)] Вот ты, мальчик, говоришь по-английски? Нет? Отвечай же! Неужели не умеешь? 
Апостол из штата Массачусетс не в состоянии понять, что люди могут не говорить по-английски. Он поворачивается ко мне. 
- But you speak English? Yes? No, no?[ Но вы говорите по-английски? Да? Нет, нет? (англ.)] Откуда же вы? Из Праги? Yes, Prague, I was in Prague[Я был в Праге (англ.).]. Very nice. Очень красивый город. 
- Wonderful! 
Мы едем по ромсдальской ривьере вдоль Фанёфьорда. Прекрасная местность, голубой фьорд, горы, как в Альпах; господи, как хочется все это разглядеть, но пастор непрерывно вертится и наклоняется к своим овечкам. 
По дороге нам встречаются фермы, где разводят чернобурых лисиц. Рыбаки сушат треску прямо на стенах своих хижин - этого я еще не видел. Жизнь у них, наверное, не сладкая, - стоит лишь подумать, как страшно воняет треска. 
Пастор тем временем излагает свою точку зрения на воспитание детей и еще на что-то. Овечки кивают головами и восхищенно пищат "yes", "indeed" и "how true!"["да", "действительно", "как верно!" (англ.)]. Пастырь вдруг стукается головой о крышу автобуса и на минуту теряет дар речи. Некоторое время он глядит на гранитные громады за окном, потом говорит: 
- Lovely, isn't it?[ Прелестно, не правда ли? (англ.)] 
- Wonderful! 
- Well[ Итак (англ.).], о чем мы говорили? 
И пока мы под дождем ехали через леса и долины, по плоскогорью, печальному, как конец мира, мимо снежных гор и рыбачьих поселков, неутомимый пастор все долбил о том, какие проступки совершила миссис Джексон. 
Эти траурные воды - очевидно, Тингволль-фьорд, а вон те веселые наверное Батн-фьорд... А духовный наставник толкует об ангине, раке и других недугах, уверяя, что все это-болезни духа; только болезни духа, да. Yes. Right. Isn't so?[ Да. Правильно. Не так ли? (англ.)] 
Вот, наконец, и Гьемнес. Крохотная пристань, трое местных жителей ждут катера на Кристиансунн. Наверху зеленые куполообразные горы со снежными вершинами, внизу зеленая вода с коричневыми тенями, все вместе напоминает потускневший золототканый узор на зеленом бархате. "Do you speak English?" - орет пастырь, подзывая трех человек, ожидающих катер. Те не понимают его, смущенные и растерянные, не пастырю хоть бы что; похлопывая их по спине, он продолжает бодро трещать. Добрая душа! 
Подошла моторка, которая перевозит через фьорд. 
Апостол погружает в нее своих овечек и тотчас же ищет, с кем бы пообщаться. Овечки заняли все, на чем можно было сидеть, и немедля принялись чесать языки. 
А вокруг прекрасный фьорд. Вечереет. Горы в дымке после дождя; по небу протянулась радуга, вода приняла золотистый оттенок, отражая на шелковистой глади голубоватые скалы. Откуда-то снизу доносится шум винта и жизнерадостный голос американского пастыря. Интересно: там, в глубине фьорда, местность цветущая, как благословенный сад, но чем ближе к морю, тем обнаженнее скалы, и, наконец, кругом виден один только голый камень. Там и сям разбросаны рыбачьи хижины, и на серых валунах - какие-то громадные чаны; в них, наверное, солят треску. Нигде ни деревца, лишь бурые клочья травы среди скал. Природа здесь ничего не дарит человеку, кроме камней, на которых можно сушить рыбу. 
- Отличная погодка? Что? Ого-го! - галдит пастырь. 
- Yes. Lovely. 
- Wonderful. 
А вот и Кристиансунн, столица трески. Деревянный город, сплошь лабазы, склады на чердаках. Серые, зеленью и красные домики столпились вокруг пристани. 
На коньках всех крыш - чайки, чайки; в жизни я не видывал сразу столько чаек! Может быть, у них тоже собрание духовной общины? 
Здесь мы вернемся на пароход. Нашего полку прибыло, - повезем футбольную команду Кристиансунна на состязание в Тронхейм. Весь город провожает своих героев. Даже местные собаки сбежались и восторженно вертят хвостами. Американский пастор сияет - ему по душе всяческие сборища. Он переваливается животом на перила и изводит местных собак дружественными окликами. Что остается делать собачке? Она поджимает хвост и убирается восвояси. Тогда сей выдающийся муж сердечно обращается к населению: 
- Do you speak English? Yes? No? Прекрасная погода, верно? Га-га-га! 
Заработал винт, пароход отваливает от пристани. 
Весь Кристиансунн, размахивая шляпами, троекратно провозглашает своим национальным героям славу или что-то в этом роде. Американский пастор энергично вращает кепи и от имени Америки и всего просвещенного человечества благодарит Кристиансунн за приветствие. 
- Скажите, пожалуйста, штурман, где тут у вас, в Норвегии, можно достать хоть каплю спиртного? Например, мне надо залить злость, перехватить малость, выпить для храбрости и тому подобное. Неужели нельзя ничего сделать? 
- Ничего, господа, такое здесь праведное побережье,- меланхолически отвечает штурман.-От Бергена до Тронхейма[Тронхейм- первоначально Нидарос, позже Трондхьем, после расторжения унии со Швецией [...после расторжения унии со Швецией... - Навязанная Норвегии в 1814 году Священным Союзом уния со Швецией была расторгнута в 1905 году в результате длительной национально-освободительной борьбы норвежского народа.] снова Нидарос, а сейчас спять Трондхьем, или Тронхейм, (в зависимости от того, говорите вы на лансмоле или риксмоле) - город крупный и богатый. Стоит на реке Нид, где издавна существует речной порт.] - всюду "ikke alkohol". Только в Тронхейме есть "vinmonopolet", дальше - в Бодё, Нарвике и Тромсё. Там вы купите все, что угодно. 
А здесь нет. Здесь живут одни праведники. У нас, правда, государственная монополия на спиртные напитки, но каждый город сам решает, может ли монополия открыть в нем продажу вин. А как здесь когдато пили! - И штурман махнул рукой. - Вот в Тронхейме и сейчас недурно на этот счет. 
В Тронхейме ночью мы сбежали с парохода. Хороший был пароход и новый, но уж очень скверные пассажиры!.. 
Две главные улицы, - Мункегате и Конгенсгате. Королевский замок Стифтсгард, - как говорят, крупнейшая деревянная постройка в Норвегии, знаменитый кафедральный собор и "vinmonopolet" (сразу же около порта, чтоб вам легче было найти). "Vinmonopolet" открыт с одиннадцати до пяти, а собор только с двенадцати до двух. Именно сюда (то есть в собор) ходила Кристина Лавранс, героиня одноименного романа госпожи Унсет. Это и сейчас красивый храм, его реставрировали очень бережно. Кроме того, в Тронхейме есть большой клуб масонов, но такие клубы вы найдете во всех крупных городах северных стран. Оживленная торговля рыбой, лесоматериалами и английскими детективными романами. (Прим. автора.) 

НА ПАРОХОДЕ "ХОКОН АДАЛЬСТЕЙН" 

Этот пароход я называю полным именем прежде всего потому, что он этого заслуживает, а во-вторых, потому, что уж больше он, верно, никого из вас не повезет: в этом году бедняга делал последние пассажирские рейсы. Теперь он лишится крошечного курительного салона и каюток и будет возить только уголь, в Свульвер или Гаммерфест. Ничто не вечно подлупою! 
По правде сказать, "Хокон Адальстейн", стоявший у тронхеймского мола, на первый взгляд производил совсем не блестящее впечатление. Его грузили кирпичом, лебедка страшно грохотала. "Ну, ну, - подумал я, - и маленькое же это суденышко, меньше "Приматора Дитриха" у нас на Влтаве. Неужели на этом пароходике ездят на Нордкап?" 
Около кирпичей стоял, засунув руки в карманы, рослый, очень милый толстяк. 
- Господин капитан, - робко сказала ему моя спутница в этом путешествии и во- всей моей жизни, - господин капитан, кажется, пароход очень маленький, не так ли? 
Капитан просиял. 
- Да-а-а, - протянул он довольно. - Совсем маленький пароход, сударыня. Очень уютный. 
Уютный? Это верно. Как раз сейчас на него грузят мешки с цементом. 
- А скажите, господин капитан, не староват ли ваш пароход? 
- Не-е-ет, - успокоительно говорит капитан.- Совсем новое судно. Было в капитальном ремонте. 
- А когда? 
Капитан задумывается. 
- В тысяча девятьсот втором, - говорит он. - Отличный пароход! 
Боязливое земное создание, моя спутница, заморгало глазами. 
- И выдержит он столько кирпича и цемента? Не потонет? 
- Не-ет! - заверяет капитан. - Мы еще погрузим триста мешков муки. 
- А вот эти ящики? 
- Тоже погрузим, - утешает капитан робкое создание. - И еще возьмем двести тон балласта. Да-а. 
- Зачем? 
- Чтобы судно не перевернулось, сударыня. 
- Разве оно может перевернуться? 
- Не-ет. 
- А столкнуться с другим пароходом? 
- Не-ет. Разве что в тумане. 
- А бывают здесь летом туманы? 
- Угу, да-а, иногда бывают. Да-а. 
Капитан приветливо подмигивает голубыми глазками под мохнатыми щетками бровей; я думаю, он носит эти щетки, чтобы не прикладывать ладонь к глазам, когда ему надо высмотреть какой-нибудь риф. 
- А вы делаете рейсы только летом, капитан? 
- Не-ет. Зимой тоже. Каждые две недели туда и обратно. 
- И долго вы потом отдыхаете дома? 
- Два дня. Пятьдесят дней в году. 
- Это ужасно! - сочувственно говорит моя сострадательная спутница. - И вы не скучаете в этих рейсах? 
- Не-ет. Ходить в рейс это очень хорошо. Да-а... Зимой - никаких пассажиров; зато много льда, все судно покрыто льдом, все время приходится скалывать. Да-а. 
- Чтобы не было скользко? 
- Не-ет. Чтобы судно не пошло ко дну. Да-а, - умиротворенно резюмирует капитан. - Очень хороший пароход. Вам тут понравится. 
Докладываю, капитан, что нам здесь действительно нравится. В самом деле, очень уютный пароход! Крохотные палубы, пара плетеных кресел и все, никакого дешевого шика. Курительный салон, обитый зеленым плюшем - нечто среднее между скромным борделем конца прошлого века и залом ожидания первого класса на провинциальном вокзале. Столовая, обтянутая красным плюшем, и дюжина каюток со всем необходимым, то есть с двумя койками, похожими на гладильные доски, двумя спасательными поясами и двумя "блевательницами" для страдающих морской болезнью. Сидеть на гладильных досках нельзя, - они снабжены металлическими перильцами, чтобы спящий не свалился во время качки... Подушки тощие, как пеленки, но под голову можно подложить спасательный пояс, и получается недурно. Вместо чванных стюардоводна хромая бабка и одна угрюмая тетя. В общем, здесь можно чувствовать себя как дома. 
Над самой головой у нас грохочет лебедка. Сперва это беспокоит, но потом привыкаешь - по крайней мере знаешь, что делается на судне. По грохоту можно различить, что грузят - муку или кирпич. Просто невероятно, сколько всякого груза помещается на этом пароходике! 
Уже полночь, "Хокон Адальстейн" все еще грузится в тронхеймском порту. Но вот второй, третий гудок, вскипела вода под винтом, пароход дрогнул, затрещал и тронулся с места. Счастливого плавания и покойной ночи! Только теперь, наконец, начинает пахнуть путешествием на север. 
- Вставай, слышишь, вставай! 
- Что случилось? 
- В каюту течет вода. 
- Да нет, не течет! 
- Течет! Хлещет в окно! 
- М-м... 
- Что-о? 
- Ничего. Я сказал "м-м"... 
- Прошу тебя, сделай что-нибудь! 
- Зачем? 
- Потому что нас заливает водой! Мы утонем! 
- М-м-м... 
- Да не спи же, ради бога! 
- Я не сплю. - Женатый человек садится и шарит в поисках выключателя. - В чем дело? 
- Нас заливает водой. Из окна! 
- Из окна? Гм, надо закрыть его, и все тут. 
- Вот и закрой его и не мычи. 
- М-м-м... - Женатый человек встает с гладильной доски, перелезает через перильца и пробирается к иллюминатору. За окном - белый день, видно море с гребешками волн. Смотрите-ка, "ikke fjord", мы в открытом море, потому-то нас и качает. 
- А-а, черт возьми... - ворчит женатый человек. 
- Что такое? 
- Да опять льет в окно. 
- М-м-м... 
- Меня всего окатило. 
- Так закрой окно, и все тут. 
Женатый человек вполголоса изрыгает проклятья и пытается закрыть иллюминатор. Но это не легко сделать без разводного ключа. 
- А, черт! 
- Что там еще? 
- Я насквозь мокрый. Бр-р! 
- Отчего? 
- В окно хлещет вода. 
- Да нет, не хлещет. 
- Говорю тебе, хлещет. Прямо в окно. 
- М-м-м... 
Наконец иллюминатор закрыт и завинчен, правда, человек чуть не вывихнул пальцы и промок, как мышь. 
Скорее опять под одеяло и подложить под голову спасательный круг! 
Страдальческий стон. 
- Что с тобой? 
- Пароход качает. 
- М-м-м... 
- У меня начинается морская болезнь! 
- Да нет. 
- Но ведь пароход качает? 
- Ничего подобного. 
- Так и швыряет! 
- М-м-м... 
- Неужели ты не чувствуешь качки? 
- Совсем не чувствую. 
По совести говоря, качка есть, но женщине незачем знать все. Качка даже приятна: сначала вас возносит кверху, мгновенная пауза, пароход потрескивает и плавно опускается. Потом поднимается ваше изголовье... 
- Ты все еще не замечаешь качки? 
- Ни чуточки! 
Очень странно видеть собственные ноги выше головы, у них такой необычный вид. 
- А мы не можем утонуть? 
- Не-ет. 
- Пожалуйста, открой окно, я задыхаюсь! 
Женатый человек слезает с гладильной доски и снова открывает иллюминатор, едва не поломав при этом пальцы; но ему уже все равно. 
- А, ч-черт! - вырывается у него. 
- Тебя тоже мутит? - сочувственно спрашивает слабый голос. 
- Нет, но в окно брызжет вода. Здесь опять мокро... 
С минуту слышны только тяжелые вздохи. 
- А здесь глубоко? - осведомляется встревоженный голос. 
- Глубоко. Местами около полутора тысяч метров. 
- Откуда ты знаешь? 
- Читал где-то. 
- Полторы тысячи метров. О господи! - Вздохи усиливаются. - Как ты можешь спать, когда под нами такая глубина? 
- А почему бы мне не спать? 
- Но ведь ты не умеешь плавать. 
- Умею. 
- Но здесь ты обязательно утонешь. Полторы тысячи метров! 
- Я могу утонуть и на глубине в пять метров. 
- Но не так быстро. 
Слышен шепот, словно кто-то молится. 
- А нельзя ли нам сойти с парохода? 
- Не-ет. 
- Неужели ты не чувствуешь, как пароход бросает из стороны в сторону? 
- Да-а-а... 
- Ужасная буря, а? 
- М-м-м... 
"Хокон" высоко поднялся на волне и тяжело заскрипел. В коридоре послышались звонки. Ага, кому-то стало дурно. Еще только пять часов утра, и открытое море, - эта часть его называется Фольда,будет тянуться почти до Рёрвика. Хорошенькое удовольствие! 
Вздохи на соседней койке усиливаются, превращаются почти в стоны. Потом вдруг наступает тишина. 
Встревоженный супруг торопливо встает поглядеть, что случилось. Ничего. Спит как убитая. 
Качка на маленьком судне действует усыпляюще. 
Как в колыбели. 
Ослепительное утро, мы еще в открытом море. 
Качка стала слабее, но все-таки как-то... В общем, завтракать нет никакой охоты; на свежем воздухе оно лучше. 
На палубе, расставив ноги, стоит капитан. Лицо его ,сияет. 
- Сегодня к утру море немного разгулялось, а, капитан? 
- Не-ет. Было совсем спокойное. 
И вот опять острова, на этот раз, кажется, рыбачьи острова, воспетые Дууном: голые, округлые, чуть подернутые зеленью скалы. Какое здесь страшное одиночество: приземистый крепкий островок, и на нем единственный домик. Лодка и море, вот и все. Ни дерева, ни соседа, ничего. Только скалы, человек и рыба. Да, здесь не надо воевать, чтобы прослыть героем; для этого достаточно жить и добывать себе пропитание. 
Рёрвик-первый городок на этих островах. Штук двадцать деревянных домиков, из них три гостиницы, десять кофеен и одна редакция местной газеты; десятка два деревьев да стаи сорок. Наш пароход привез туда муку, а мы там крепко сдружились с одним псом. Если вам доведется побывать в Рёрвике, то имейте в виду - это спаниель, и живет он, кажется, на тамошней радиостанции. 
Вокруг городка уже совсем пустынно: только камни, ползучая ива и вереск, собственно даже не вереск, a Empetrum nigrum, или "кальцкфрага", кустики с черными горьковатыми ягодами, вроде нашей черники., Среди них пасется безрогий бычок и истошно мычит - похоже на гудок парохода, который просится в море, Я не удивляюсь. Кругом скалы, а где нет скал, там почти бездонные торфяные болота. Всюду торф, и складывают его высокими штабелями для просушки. 
Это и есть те черные пирамиды, которые я видел на островах, тщетно гадая, что это такое. В торфяниках часто попадаются целые стволы и черные пни: когдато тут был сплошной лес, но с тех пор прошло уже много тысяч лет. Боже, как летит время! 
"Хокон Адальстейн" ревет, как бычок на привязи. 
Ну, ну, мы уже идем! Если же вы и уедете, бросив нас здесь - тоже ничего, я бы свыкся. Писал бы статейки в здешнюю "avisen"[газету (нор.).], ходил бы гулять в лес тысячелетнего возраста. О чем бы я писал? Да на разные актуальные темы; главным образом о бесконечности, о последних тысячелетиях, о том, что новенького у троллей. Где-то, говорят, народы вооружаются и стреляютдруг в друга, но это, наверно, неправда. Ведь мы, жители Рёрвика и всего округа Викна, знаем, что человек уважает человека и всегда рад доброму соседу. Вот был тут "Хокон Адальстейн", совсем новенький и уютный пароход, привез тридцать иностранцев из разных стран, и все они были невооружены и не сражались между собой, а мирно покупали открытки и вообще вели себя, как цивилизованные люди. 
В полдень "Хокон" поднял якоря и продолжал полярный рейс, намереваясь добраться до Бодё и даже до Лофотенских островов. Отважному кораблю счастливого плавания! 
Итак, в путь и берегись ледников! Они тут были везде каких-нибудь двести тысяч лет назад и всюду оставили оттиски своих могучих пальцев. Можешь увидеть здесь их метод работы: горы покрупнее ледник оттачивает, придавая им очертания острых граней и пиков; горы поменьше он сглаживает, закругляет или срезает. А когда ему попадался мощный массив, ледник, засучив рукава, усердно брался за дело: дробил, перемалывал, выдалбливал и пилил, пока среди вершин не возникала глубокая расселина. Отходы он выбрасывал в виде морены, расселину заполнял озерцом и к нему подвешивал водопад. Вот и все. Собственно, это довольно просто и всюду одинаково, и все-таки не наглядишься досыта - до того это красиво и крепко сделано. В этом весь фокус: человеку тоже следовало бы так обтесывать большие и огромные вещи, чтобы они получались острыми и высокими, а вещи маленькие мягко закруглять. 
На острове Лека мы видели окаменевшую девушку, которую преследовал своей любовью великан Хестманнёй. В этой легенде, наверно, есть доля правды, потому что тот великан сохранился на острове Хестманнёй. Он тоже каменный и вместе с конем достигает метров. Но там есть и другие скалы, по которым ясно видно, что это - гранитные торосы, наползавшие друг на друга. М-да. Неспокойное тогда было времечко! 
А на острове Торгет есть гора Торгхаттен, как бы просверленная насквозь, - ее пронизывает громадный коридор, длинный и высокий, как готический храм. Я там побывал и решил, что когда-то это была расселина, которую прикрыло оползнем, так что образовался "потолок". Но если о Торгхаттене есть другая легенда, например, что его продырявили великаны, это тоже может быть правдой, и я готов согласиться. 
Остров Торгет населяет около дюжины человек. Все они живут продажей клюквы, лимонада, открыток и морских ежей. Какая-то девушка, прямая и неподвижная, как деревянная статуя, продавала даже красную розочку, одну-единственную: видимо, здесь это великая редкость. Помимо всего прочего, из туннеля в горе открывается прекрасный вид по обе стороны Торгхаттена: опаловое море, и в нем голубоватые островки... 
- А не обрушится на нас эта скала? - спрашивает боязливое создание. 
- Не-ет. Она выдержит еще пару тысяч лет. 
- Тогда, пожалуйста, пойдем отсюда! Скорее! 
Мы приезжаем в Брённёйсунн и в городок Брённёй, где обитает главным образом вяленая треска. Она сушится на длинных, высоких заборах и воняет беззвучно, с нордическим упорством. И вообще здесь, на севере, мир состоит только из камней, трески и моря. 
Мы приближаемся к Полярному кругу. 

ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ 

Право, не знаю, но в ту ночь мне, видимо, просто снилось, что я несколько раз вставал, выглядывал в иллюминатор нашей каюты и видел лунный ландшафт. Это были не настоящие горы и скалы, торчавшие над перламутровым морем, а какая-то странная и страшная местность, вернее всего приснившаяся. 
Да, видно, я спал, а мы тем временем, победно трубя, пересекли Полярный круг. Я слышал сирену "Хокона", но не встал, решив, что не стоит: вероятно, мы просто тонем или зовем на помощь. А утром мы были уже за Полярным кругом. Делать нечего: вот мы и в Заполярье и даже не отметили этого должным образом. Всю жизнь толчешься в умеренном поясе, мечешься в нем, как птица в клетке, а потом проспишь момент, когда пересекаешь его границу! 
По правде говоря, первый взгляд на Заполярье принес нам глубокое разочарование. И это - полярный пейзаж? Нет, здесь нечестная игра: такого зеленого и благодатного края мы уже не видели после Мольде. Прямоугольники полей, всюду домики, над ними холмы и круглые пригорки, покрытые кудрявой зеленью, а еще выше... 
- Штурман, что это такое, синее-синее, вон там свисает, с гор? 
Добродушный полярный медведь из Тромсё, который служит рулевым, отвечает: 
- А-а, это Свартисен[Черный лед (нор.).]. 
Ах, Свартисен! А, собственно, что такое Свартисен? Похож на глетчер, но немыслимо синий. И потом глетчер, наверно, не мог бы спуститься так низко, к самым зеленым рощицам. 
Вблизи различаешь настоящую березовую рощу, с подосиновиками и "козлятами", земля вся поросла кустиками с черными ягодками, ползучим можжевельником и дягилем. Дальше начинается голая морена, а за ней самый настоящий глетчер, доползший почти до моря, - огромный язык стекловидного льда, высунутый из фирновых полей, раскинувшихся там, наверху, среди горных хребтов. Толщина глетчера - метров двадцать, состоит он из ледяных глыб, пропастей и узких перемычек - и все это синее, как синька, как купорос, как ультрамарин. Знайте же, потому он и называется Черный лед, что он такой синий, даже глазам больно. Внизу, под ним - синее озерцо среди бирюзовых ледяных торосов. 
- Не подходи так близко! - слышу я испуганный голос супруги. - А то еще сорвется на тебя... 
Солнышко греет, в глетчере что-то потрескивает. 
У самого его синего подножья цветет прелестный розовый репейник. Уверяю вас, это выглядит страшно неправдоподобно. Когда-нибудь, вспомнив все, что видел, я сам себе не поверю. Счастье, что мы вообще успели увидеть этот глетчер. Говорят, он все тает, и через двадцать тысяч лет от него ничего не останется - так сказал наш штурман. Но будем надеяться, что до того времени наступит новый ледниковый период. Там, в горах, этот глетчер занимает пятьсот квадратных километров. Надо будет потрогать его пальцем, пятьсот километров - это не шутка. 
Только издалека видно, как громаден глетчер. 
Вершины гор, а за ними что-то белое и синее - это Свартисен. Вон тот гребень - тоже Свартисен, а то, что так ярко блестит, - это тоже все еще Свартисен. 
Наш пароход приближается к зеленеющим островам Грённа. Трава по пояс, буйная поросль ив, ольхи и осины, на камнях резвятся ласки, короче говоря, типичный полярный пейзаж. А над этими милыми островками, кудрявыми, как зеленые барашки, высится синеватый горный хребет, и за ним металлически поблескивающая полоса: все тот же Свартисен! 
Давно ли маленький школьник учил: "Побережье Северной Европы омывается теплым течением Гольфстрим, берущим свое начало в Мексиканском заливе". 
Тогда он представлял себе Гольфстрим мощным потоком, который несет к полярным берегам перья попугаев, кокосовые орехи и бог весть что еще. Кокосовых орехов тут, правда, нет, но остальное, в общем-то, верно; и теперь я убедился воочию, что северную Европу согревает теплый Гольфстрим или еще какоенибудь центральное отопление. Здесь, у Гельголанда, Гольфстриму, видимо, особенно нравится; он медленно течет мимо зеленых берегов и дышит теплом, почти негой. В других местах, например, в Глом-фьорде, куда мы везли муку и капусту для персонала электростанции, течение как бы затаило дыхание; оттого там такая тихая вода. Мало на свете таких удивительных, безмолвных уголков, как дальний конец глубокого кармана, который называется фьордом. Обычно этот конец очень узок и стиснут отвесными скалами. Это такой же последний рубеж, как оконечность длинного мыса, вытянутого в море; это - последний кусочек моря, вклинившегося в необъятную, суровую и пустынную сушу. Где-то на скале под водопадом еще уместилась электростанция и несколько домиков, - вот и все. А кругом величественная драпировка голых отвесных скал, нависших огромными фестонами, и все это отражается в зеленой воде. Ближе к морю фьорд образует полоску низкого берега. Там видны посевы, там раскинулась деревушка; этот мирный уголок пахнет сеном и треской: тресковой костью здесь удобряют землю. 
Слава богу, "Хокон Адальстейн" не везет никакой духовной общины или другого туристского сборища; действительно очень уютный пароходик. Что бы ни происходило в далеком мире, мы здесь все остались горсткой гордых индивидуальностей, без вождя и пастыря. Это заметно по нашему виду. С нами, людьми, еще можно иметь дело, пока каждый сам по себе. Среди пассажиров норвежский врач с женой, милые тихие люди; еще один норвежец с бровями, густыми, как беличий хвост, и молодой немец издатель, похожий на Фердинанда Пероутку[Фердинанд Пероутка - чешский реакционный журналист, после февральских событий 1948 года эмигрировал и занял резко враждебную позицию к народно-демократической Чехословакии.] с юной супругой - швейцаркой. Затем - другой немец, учитель музыки, - толстый, кудрявый и забавный, и еще один норвежский врач. Все это люди порядочные, с широким кругозором, и в тронхеймском "vinmonopolet'e" они предусмотрительно запаслись на дорогу. 
Есть еще одна немецкая чета, суетливые, поджарые люди в очках. Муж все время носится по палубе, с пулеметной скоростью фотографируя все подряд. 
Жена бегает за ним, то и дело сверяясь по карте и справочнику, как называется та или иная гора. Сейчас она, бедняжка, отстала на полтора меридиана. 
Когда мы приедем на Нордкап, она по своей карте доберется только до Гибостада, и тогда, наверно, вспыхнет семейная ссора. 
Кроме того, едут две тщедушные старушки. Не знаю, что им надо на Нордкапе, но в наше время старые дамы встречаются буквально всюду. Когда со временем полковник Этертон[Этертон (р. 1879)-офицер английских колониальных войск, известен своими путешествиями по Востоку, в том числе по Гималаям.] или еще кто-нибудь взберется на вершину Эвереста, он наверняка найдет там двух или трех старых дам. 
Есть еще один норвежский врач, он едет домой, в Гаммерфест. Это молодой вдовец с прелестным младенцем; он везет к себе на север невесту, девицу, как персик. Врачебная практика там, на севере, нелегка, молодой доктор ездит к больным по Финмаркен на оленьей упряжке или по суннам на своей моторке. 
Довольно неприятно, рассказывает он, когда полярной ночью, в шторм, в моторке вдруг кончается бензин... 
Следующий пассажир - так называемый "машинист", пожилой мужчина, который много лет прослужил судовым машинистом на пароходах, ходивших на Нордкап; теперь он работает где-то на берегу, на электростанции, и едет в отпуск, чтобы взглянуть на этот свой Нордкап. От самого Тронхейма он еще не просыпался, и его сосед по каюте, учитель музыки, утверждает, что машинист беспробудно пьет: хлещет чистый спирт и прочее в этом роде. 
Едут с нами еще пять норвежек, не то учительниц, не то почтовых служащих. Они, правда, держатся вместе, но вполне безвредны, поскольку не составляют на пароходе большинства. 
И, наконец, стайка норвежских скаутов, длинноногих балбесов, которые раскинули свой стан на носу парохода. Сегодня их уже меньше, чем вчера, наверно, ночью часть из них попадала за борт. На Лофотене они вообще исчезли. 
В Мелёйсунне машинист, почивавший на палубе в плетеном кресле, проснулся и безнадежно влюбился в юную щвейцарку; он смотрит на нее тяжелым затуманенным взором и проявляет явные признаки протрезвления. 
Тем временем мимо нас дефилируют горы во всей своей красе; здесь сверкающие, как диадемы, там - мрачные, насупившиеся. Одни стоят одиноко, видно, что они крайние индивидуалисты, другие взялись за руки и довольны тем, что составляют горный хребет. 
У каждой свое лицо и свой образ мыслей. Говорю вам, природа - ярый индивидуалист; всем своим творениям она придает индивидуальные черты; но мы, люди, не понимаем этого. Хорошо еще, что каждой горе мы даем имя, как и человеку. Вещи просто существуют, и все, - в то время как индивидуум обладает собственным именем. Вон ту гору зовут Рота, ту - Сандгорн и так далее. У гор, кораблей, людей, собак и заливов есть имена; уже одно это означает, что они индивидуальны. 
Чуть подальше города Бодё есть скала по имени Ландегоде, такая симметричная, что похожа на декорацию. Но все же она, по-видимому, настоящая. Люди показывали ее друг другу и утверждали, что за ней видны очертания Лофотена. Бедняжка Ландегоде была так красива - синяя на фоне золотого неба и перламутрово-золотистого моря, - что выглядела даже несолидно. Солидная гора не должна быть такой красивой, это как-то... ну, не мужественно, что ли. 
- Да, - изрек штурман. - Как раз тут в прошлом году пошел ко дну один пароход... 

ЛОФОТЕН 

Не надо отнимать у неодушевленных предметов того, что принадлежит им по праву: правильно будет говорить Лофотен, а не Лофотены, хотя это целый архипелаг, не считая мелких островков, утесов, рифов и отдельных камней, щедро рассеянных в море. Сами понимаете, если в Норвегии насчитывается больше ста пятидесяти тысяч островов, их нельзя не заметить. 
Взгляните утром из иллюминатора на Лофотен - и вашему изумленному взору прежде всего предстанет бесчисленное множество камней самой различной формы. Они совершенно голые и отливают золотистокоричневым цветом на опалово-молочнои водной глади; местами у них из-под мышек торчат пучки жесткой травы; округлые валуны, отполированные прибоем, острые шпили утесов, истонченные ветром, целые агрегаты камней, табуны скал, утесы-одиночки. 
Кое-где видны маяки или сигнальные вышки, кое-где каркасы из длинных жердей - видимо, для сушки трески, - вот что такое Лофотен. А когда выйдешь на палубу, чтобы осмотреться получше, увидишь - из этого каменного кружева взметнулся в небо букет гор. 
Букет гор - иначе не скажешь. Тут-то и видно, что мир цвел гранитом еще прежде, чем расцвести черемухой и сиренью. "И сказал бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место и да явится суша. 
И стало так. И назвал бог сушу землею, а собрание вод назвал морями. И увидел бог, что это хорошо". 
И даже очень хорошо, прямо-таки великолепно! 
На Лофотене, однако, возникла не одна суша, а довольно много, и бог назвал их Мускенесёйя, Флакстадёй, Вествогёй и многими другими именами и наделил их особой силой. И начали на тех клочках суши произрастать камни и скалы, да в таком изобилии, как нигде на свете. А потом стали расти горы, как деревья в лесу. Гранита тут хватало, так что они могли расти, как на дрожжах. И они вырастают прямо из воды - одни раскидистые, как ясени, дубы или вязы, другие высокие и прямые, как ели, березы или тополя. Так и вырос сад гор, который называется Лофотен; и было это хорошо. Говорят - "голая скала", но эти места скорее назовешь пышными, обильными, буйно цветущими скалами: Что и говорить, если хочешь достичь совершенства, нечего жалеть материала, а без богатой фантазии не сотворишь даже гор. Побывайте на Лофотене и вы убедитесь, что можно сделать из любого материала, даже такого тяжелого, как гранит, гнейс, слюда и горный сланец. 
Что касается людей, то они, очевидно, не могут прокормиться камнями и потому находят свое пропитание в том скоплении воды, которое бог назвал морем; и ловят лосося, морскую форель, а главное, треску. 
В какой бы городок мы ни заходили - в Бальстад, Лекнес, Стамсунн, Хеннингсвер или Кабельвог, всюду была деревянная пристань на сваях, где наш пароход, деловито грохоча лебедкой, выгружал плоды юга: капусту, муку, цемент и красный кирпич; взамен он получал бочки с треской, ящики с треской, бочонки с треской и сотни связок сушеной трески. Треска просто нанизана на веревку и напоминает хворост или пучки какой-то высохшей, покоробленной, сухо шелестящей коры. Только по резкому запаху можно догадаться, что это нечто съедобное. 
Около каждой такой пристани теснится дюжина деревянных домиков, из них - девять кофеен, по здешнему "kaffestue", одна почта, две лавки, торгующие жестяной посудой, конфетами и табаком, и одна редакция местной "avisen". Все остальное (кроме телеграфных столбов и скал) - это треска, висящая на длинных жердях, планках и стояках, пахнущая протухшим рыбьим клеем и тихо шуршащая на северном ветерке. Хотел бы я побольше узнать о жизни рыбаков Лофотена, однако в это время года они, видимо, заняты только тем, что сушат треску, наловленную весной. Но говорю вам: это трудная и героическая жизнь. 
Есть поселки, вроде Мельбо (хотя это уже на архипелаге Вестеролен), где стояки для сушки трески - самые высокие постройки. Это прямо-таки тресковые соборы, - вместо органа гудят мириады мух, а вонь от трески поднимается к небесам, как фимиам Севера. 
А вокруг них вызывающе скалятся с земли сотни тысяч отрезанных и высохших рыбьих голов. Там же, в Мельбо, есть мост через зеленую морскую бухточку, которая служит местом свалки; путешественник может долго стоять на мосту, сплевывая в воду, и разглядывать на дне старые консервные банки, дохлых кошек, морские звезды, водоросли, битые горшки, ободья, черепки и всякую дрянь; все это как-то нематериально серебрится и голубеет, волшебно поблескивая в зеленой глубине. Кроме того, там, в иле, лениво ворочался морской черт и торчала, прямо и одиноко, нераскупоренная бутылка пива. То ли ее поставил водолаз, то ли морской бог... 
А пока пароход сгружает муку для Лофотена, путешественник может сойти на берег и пройтись, например, из Кабельвога в Свульвер; тогда за скалистой и голой прибрежной полосой он обнаружит зеленый альпийский пейзаж с пастбищами и зарослями ольхи и осины. Возле каждого деревянного домика садик, где горделиво, почти патетически цветут аконит и ежевика, а в каждом окошке - карминно-алая герань и крупные пурпурные бегонии - какой праздник цветов, здесь, за Полярным кругом! Путник найдет и тихий заливчик, где он выкупается и позагорает, - на шестьдесят восьмой параллели! - и потом, изрядно посинев, будет уверять, что купанье было восхитительное. Местные жители пригласят его в свою хижину, где он, стуча зубами, оденется среди рыбачьих сетей. 
Обнаружив по дороге парничок, в котором цветут шпалерные розы и дозревают помидоры, он пускается в дальнейшее плавание - скажем, в Бреттеснес. Зачем? Да так, просто везем туда муку. Тамошние жители явятся поглазеть на нас, местные красавицы будут прогуливаться на пристани, а двое или трое наиболее предприимчивых молодых людей поднимутся на борт "Хокона" и с видом знатоков осмотрят весь пароход. Так делают всюду, видимо, это оставляет часть обычных церемоний и развлечений севера. И почти на каждой пристани нас встречает косматый серый пес; он пробирается на палубу и ложится у наших ног; и когда пароход дает уже третий гудок, штурману приходится брать животное за шиворот и выкидывать с парохода. Может показаться, что это один и тот же пес, и всякий раз, подходя к причалу, мы уже с нетерпением ждем, встретит ли нас, помахивая пушистым хвостом, "наша собачка". 
Ну, прощай, песик, мы отправляемся дальше. А вот и Рафтсунн спокойный, светлый пролив между отвесными горами; наш путь лежит вдоль шпалер глетчеров, мимо пиков и обрывов, мимо бастионов морен и нагромождения оползней, - словно мы направляемся на богомолье по аллее, образуемой горами. 
Этим бы путем доплыть до королевского замка на Ультима Туле, но рейсы здесь только до Мельбо. 
Теперь безразлично, куда мы плывем - каждая пристань всего лишь станция реальности на пути, который весь - сновидение. И когда скользишь по Рафтсунну, кажется, будто не доплывешь никуда, а просто растаешь в воздухе, вместе с пароходом, превратишься в свое бесплотное отражение. Тогда люди в Мельбо и Стокмаркнесе спросят-что же это не пришел сегодня "Хокон Адальстейн"? Да вот не пришел, скорее всего, от восхищения растворился в воздухе, стал призраком. 
В Ультима Туле это порой приключается. 
Всюду на земле бывают полуденные часы, когда все кажется плоским, трезвым, каким-то неинтересным - видимо потому, что солнце стоит высоко и дает лишь короткие тени; это лишает предметы их настоящей объемности. Здесь, на севере, другое дело. Солнце здесь все время стоит низко над горизонтом, тени длинны и богаты, они обрисовывают вещи так, как у нас на склоне дня; как у нас в те волшебные предзакатные часы, когда на все ложится золотистый отсвет, тени растут, и все предметы как бы отступают вдаль, и очертания их становятся тоньше и рельефнее, чем в белых, отвесных дневных лучах. И видит тогда человек каждую драгоценную черточку на лице земли, только облагороженную расстоянием, и оттого еще более прекрасную. Полярный день обладает мягкостью наших предвечерних часов. Если бы я мог выбирать, я сказал бы: мне, пожалуйста, дайте северный свет! 
"Хокон Адальстейн" вдруг поворачивает и берет курс прямо на гряду скал; только в последний момент там обнаруживается узкий проход между отвесными стенами, и судно входит в тихие воды, недвижные, как зеркало. Это Залив гномов, или Троль-фьорд, и название очень ему подходит. Если обратиться к описанию, которое дает нам специалист, то Троль-фьорд - "...en viden kjent fjord trang med veldige tinder pa begge sider"[...известный фьорд, узкий коридор пролива с двух сторон огражден отвесными скалами (норд.).], "Begge sider", видимо, означает "с обеих сторон", a "veldige tinder" скорее всего-"крутые скалы". 
И действительно, по обе стороны высятся скалистые стены, но удивительно не это, а то, что человек там совершенно не в силах разобрать, где верх, где низ, так четко отражаются все предметы в немых и бездонных водах. Судно скользит бесшумно, как привидение, словно ему самому боязно; оно как бы парит по узкой полоске неба среди отвесных стен, которые исчезают в безднах неба и вод. И где-то в невероятной вышине открывается голубой фьорд небес. Не знаю, но, верно, так же вот выглядит загробный мир: там тоже все парит в бесконечности и нереальности, и человеку там должно быть очень жутко. 
Чтобы вы не придирались, прибавлю, в виде довеска к Лофотену, еще весь Вестеролен. Это тоже архипелаг, но он как-то не успел обособиться: например, часть острова Хиннёйя причисляют к Лофотену, другую половину - к Вестеролену. То же самое с островом Эствогёй. Я бы на их месте предпочел Лофотен, но, разумеется, не намерен вмешиваться в их личные дела. 
Вестеролен изобилует тучами и сушеной треской. 
Пока мы там плыли, как раз выводились молодые тучки. Это происходит так: сначала из скалистого ущелья поднимается клуб тумана. Он бодро карабкается все выше и закрепляется на вершине горы. Там он некоторое время развевается, как флаг, полощется, развертывается, потом отрывается от горы и трогается в -путь, чтобы окропить дождем стальную равнину моря. В это время наши метеорологические станции отмечают "приближение облачности с севера". 
Иной раз, наоборот, плывет по небу белое облачко, зацепится за край горы, и ни с места. Оно силится как может, хочет вырваться, но, видно, застряло прочно. И вот облачко начинает опадать, съеживаться и понемногу опускается, ложится на гору тяжелой периной, стекает по ней, как сметана или густая каша, все хиреет, слабеет и, наконец, обессилев, расплывается клочками тумана. Вот что случается, если не убережешься и заденешь за вершину горы! Но в лоне гор эти клочки тумана опять собираются с силами, начинают энергично карабкаться вверх... и так далее, начинай сказку сначала. Так на Вестеролене, в Исландии, Гренландии и в других местах вырабатываются облака. 
В Мельбо пассажир, именуемый "машинистом", снова запил, на сей раз с тоски. По-моему, причиной была хорошенькая швейцарка. До самого Стокмаркнеса он пил чистый спирт и уже где-то возле Сортланна упился до бесчувствия. Немец, учитель музыки, его сосед по каюте, заботливо укрыл машиниста и всю ночь трогательно наблюдал, жив ли попутчик. 
Я сказал "всю ночь", но никакой ночи не было. Только около полуночи стало как-то смутно и странно, даже на сердце похолодело. Пассажиры притихли, весельчак немец со слезами на глазах заговорил о смерти своей матушки, но тут же снова наступил светлый день. Что делать? Мы пошли спать, сами не зная почему. 
И вдруг - бац! 
- Ты слышал удар? 
- М-м-м... - мычит женатый человек. 
- Мы столкнулись с чем-то? 
- Не-ет... 
- Что же это грохнуло? 
- ...Может быть, у нас лопнула шина? 
Но это оказалась не шина. Это китобойное судно, недалеко от нас, выстрелило в кита из гарпунной пушки. Не повезло нам, - могли бы увидеть! 

ТРОМС 

- Litt bagbord! [Немного влево! (нор.)] - отдает приказ малорослый офицерик на мостике. 
- Litt bagbord! - повторяет рулевой, поворачивая штурвал. 
- Hart bagbord![ Круто влево! (нор.)] 
- Hart bagbord! 
- Stodig![ Так держать! (нор.)] 
- Stodig! 
Вон там, налево, - Тронденес Кирке, старейшая каменная церковка края, до сих пор обнесенная валом. 
Серый ненастный день, серое море с белыми гребнями волн; временами брызжет холодный дождь. Внизу, в каюте, храпит "машинист", он не просыпается уже вторые сутки; толстый учитель немец весь извелся от заботы. Он, правда, не знает ни слова по-норвежски, а "машинист" от самого Тронхейма был не в состоянии произнести ни звука. Но когда люди живут вместе, не останешься же безучастным к человеку, черт возьми! 
- Litt styrbord! [Немного вправо! (нор.)] 
- Litt styrbord! 
- Stodig! 
- Stodig! - повторяет человек у штурвала и голубыми глазами глядит на молочный горизонт. 
Тучи поднимаются, будет хороший день. Вон та мокрая серая пристань это Ролла. Сплошной туман, камень и треска, а сверху горы, сплошные горы и тучи. 
Сгрузим муку в Ролле и поедем дальше, смотреть на другие тучи. Черт побери, здесь, на наветренной стороне, пронизывает до костей. 
- Капитан, что показывает барометр? 
- Падает. 
- Это плохо, а? 
- Не-е-ет, хорошо. Будет западный ветер. Посмотри, - в зеленой полутьме под мостиком пристани колышутся радужные медузы, подобные громадным комьям слизи. Золотые и багровые морские звезды расправляют свои жесткие лучи. А сколько тут роится рыбок! И эти непрестанные мерцающие переливы отражений в воде... Правда, здесь холодно; но разве не видишь ты, какая прекрасная печаль разлита кругом? 
Вдруг хлынул ливень, завесив море и скалы серебристой тканью. От мокрых досок под солнечными лучами поднимается пар, радуга раскидывает свою дугу от моря до гор, снова проморосил светлый дождик - наступает нежный сияющий день. 
Штурман везет нас, чтобы показать Тромс, его родной край. 
- Да-а, Тромс... - бормочет молодой гигант. - Вы мне потом скажете, так ли красиво у вас на юге... 
И он везет нас в горы, по длинной долине, среди березок и леса, мимо журчащих ручейков и деревянных хижин, крытых дерном. Озерца в березовых рощах, полные голубоватых форелей, ручейки, прячущиеся под скалами, завалы, следы каменных лавин, давно заросшие лесом, бурый торфяник с кустиками клюквы и брусники, папоротник, болотца, заросли голубой ивы... Да, прав штурман. Темное озеро на дне долины, по бурым камням каскадам!! сбегает серебристо-зеленая река, с гор свисают белые вуали водопадов. Прав штурман! 
За коричневой деревней - круглые хижины из дерна. Здесь живут лопари, которых мы видим впервые. Хоть они и оседлые, но какая же у них нищета! 
Пропасть ребятишек, все рахитичные и пугливые, как летучие мыши. Каркас хижины сделан из жердей, он покрывается дерном, и все это подпирается камнями и палками. Сверху вставляется жестяная труба, и жилище готово. И помещается в нем не меньше дюжины человек. Как лопари добывают себе пропитание, не знаю, но они не попрошайничают и не воруют. 
Среди них немало русых и светлоглазых, но по глазам и скулам видно: это уже совсем другая раса. 
Штурман прав: бесконечен северный лес, даже если это всего лишь искривленные корявые березы, белые стволы которых смахивают на привидения; даже если это только редкие, узловатые сосны, только низкий ольшаник и ивняк, только пни и обломки того, что когда-то было лесом, пока здесь не появился человек, лавина или еще какое-нибудь бедствие. Собственно, это скорее тундра, чем лес. Тут такой тонкий слой земли, что даже телеграфные столбы не держатся в ней и приходится укреплять их каменной кладкой. 
На мили кругом (я считаю, конечно, в морских милях) не найдешь человеческого жилья, если не считать жалких лопарских хижин. И все-таки на краю тундры висит на березовом пне почтовый ящик! Знал бы я, кто вынимает из него почту, я послал бы этому человеку поздравление к рождеству и открытки с видами разных городов и стран; пусть бы все это попало в одинокий почтовый ящик в северном лесу... 
В горах нет трески, которую можно было бы сушить, поэтому здесь сушат торф, разложив его на длинных стеллажах. Все это я нарисовал, - пусть все видят, что наш штурман прав, и Тромс в самом деле красивейшая местность в мире. Нарисовал я и безрогих коровок, что пасутся в березняке, на колючей траве, а вот изобразить Бардуфосс несумел. Он слишком велик, и я не знаю, как надо рисовать водопад, чтобы у зрителя при виде его закружилась голова и неодолимо захотелось прыгнуть в эту неистовую, кипящую, вспененную воду... Вместо этого я нарисовал долину Мольсельв с тихой, похожей на озеро рекой, через которую мы переправились на пароме; снег в горах был розовый, сами горы богато позлащены, а долина Мольсельв играла синими, зелеными и золотыми красками... Нет, штурман прав, en herlig tur[великолепное путешествие (нор). ] 
А еще я нарисовал норвежские домики в Бардудале и Мольсельвдале. Как видите, часть их стоит на сваях, другая на циклопическом фундаменте верно, для защиты от снега и воды. Домики сложены из бревен и досок, причем горизонтальная кладка чередуется с вертикальной - это придает норвежским избам очень своеобразный вид. Красивые резные наличники, окна заставлены цветами, а вместо крыши - мохнатая шапка из мха, травы, ивовых кустиков, а иногда даже березок и елочек. Решительно, штурман прав! 
- Да, - гудит молодой гигант, - вот погодите, увидите Тромсё[Т р о м с ё, называемый Северным Парижем, - главный город округа Тромс. Десять тысяч населения, резиденция "vinmonopolet'a", епископа и охотников за тюленями. Кроме того, Тромсё достопримечателен музеем, красивыми окрестностями и тем, что он лежит на семидесятой параллели. Здесь процветает торговля открытками, шоколадом, лопарскими чувяками, табаком и мехами. Мне предложили купить в качестве сувенира свежую голову моржа, но она была слишком велика и страшно воняла. Улицы Тромсё оживлены группками лопарей в национальных костюмах, а также чучелами белых медведей. Больше ничего я о Тромсё не знаю, кроме разве того, что оттуда вылетел с французскими летчиками Амундсен в свой последний полет на север. В честь этого у самой пристани стоит небольшой памятник. ] 
... В Тромсё у него жена. 

СУННЫ И ФЬОРДЫ 

Я знаю, словами этого не опишешь. Словами можно говорить о любви или о полевых цветах, но не о скалах. Разве можно описать пером контуры или форму горы? Я знаю, обычно говорят: "фантастические очертания", "дикие гребни гор", "мощные массивы" и так далее, но все это не то. Говорить или писать это не то, что провести пальцем по горному хребту, потрогать самые высокие пики, с удовольствием ощупать их грани, изломы, впадины. Словами не ощупаешь, как рукой, ответвления гор, их костлявый хребет, крепкие члены и сухожилия, могучие шеи и плечи, бедра и зады, колени и ступни, суставы и мышцы... Боже, какая анатомия, какая красота! Что за великолепные животные - эти лысые горы! Да, все это можно увидеть, ощупать глазами, ибо зрение-божественный инструмент, лучшее свойство нашего мозга; глаза чувствительней кончиков пальцев и острее лезвия ножа. Чего только не постигнешь главами! А слова... слова - ничто, и я не стану больше рассказывать о том, что видел. Застывшими пальцами пытался я нарисовать увиденное; пусть дует ветер, - мне нужно рисовать одну гору за другой. И вот эту, такую коренастую, всю словно слепленную из мышц, похожую на отдыхающего зверя. И вон ту, светлую, словно насыпанную из песка,- нет, правда, как будто взяли и сгребли лопатой в кучу все оползни, или вон ту, что напоминает фараонов трон - подлокотники из морен, спинка из глетчера. И ту, выточенную и высверленную в форме жерла вулкана, и обкусанную, как краюха, и ощетинившуюся сланцевыми иглами... и бог весть какие еще! Будь я геолог - знал бы по крайней мере, как все они возникли. 
Шмыгая озябшим носом над своей тетрадью, торчал я на - наветренной стороне Лх. парохода, а потом рах стирал замерзшие руки на подветренной стороне, стараясь не упустить ни одной горы, Но что поделаешь, всетаки получается не то. 
Ведь воздух и краски не нарисуешь, придется изобразить их словами или еще как-нибудь. 
Были там тени, прозрачные, как халцедон, гладкие, как металл, длинные, как полотнища; косо падал золотистый солнечный свет на переменчивое, ясное, атласное море, пронизывая голубой, звонкий и чистый воздух; там, где море соприкасается с землей, - пролегла тонкая серебряная черта, сверкающая, как ртуть. А море - его не изобразишь ни словом, ни карандашом. 
Открытый океан неописуем. То он совершенно синь, как индиго, то промозгло сер, то светел и ясен, как слал. Его бороздят белые гребни прилива, он топорщится короткими зубчатыми волнами, или по нему перекатываются длинные, тяжелые валы. Но все это, говорю вам, ничто по сравнению с водами норвежских суннов. Здесь море подернуто рябью, мелкою и серебристою, как на горном озере. Но стоит обогнуть какой-то остров, и сунн становится серый, как свинец, а длинные волны с белыми космами передают друг другу наш пароход. Вон та волна на горизонте - ух, какая! Катится прямо на "Хокона", собирает все силы, шумит, вскипает и с ревом устремляется на нас. 
Но она плохо рассчитала - "Хокон" разрезал ее, лишь слегка дрогнув. За ней поднимается другая, проваливается под нос корабля и уже поднимает нас на плечи; чувствуешь, как нас несет вверх?! Ого, ну и волна! Так, а теперь мы проваливаемся, а наша корма поднимается; интересно, докуда она долезет? Корма на мгновение замерла в нерешительности; затем - треск, гул, и "Хокон" плавно качнулся - одновременно с боку на бок и от кормы к носу. Брызги взлетели до самой палубы; а путешественник держится за поручни и готов кричать от радости: вот это здорово, ах, как здорово! 
Внимание, внимание, вот еще волна, уже совсем другая: у нее белые когти, она пригнулась, изготовилась к прыжку... и вдруг пропала у нас под килем. 
Э-э, нет, не пропала, вон она как за нас взялась.! Нос "Хокона", задравшись, летит кверху и... и что будет дальше? Ничего. Пароход плавно и легко соскальзывает с волны, с удовольствием похрустывая суставами. А сейчас мы снова в тихом месте, за островом. 
Только короткие волны неприятно сотрясают пароход. 
Поперек сунна трепещет серебряная полоса. Мы внезапно словно очутились на спокойном, чуть волнующемся озере, где тысячами мелких мерцающих бликов отражаются золотые и синие скалы и белые снега на вершинах. Сунн суживается, становится просто дорожкой среди скал; вода здесь какая-то совсем ненастоящая: густо-зеленая, гладкая, как масло, тихая, как сон. Боишься дохнуть, чтобы не всколыхнуть ее, не стереть это изумительно четкое отражение гор. Только за кормой тянется великолепный павлиний хвост вспененной воды. Потом горы расступаются, и вокруг образуется широкая, светлая водная гладь, как будто вместившая в себя все необъятное небо; вода здесь - вся в шелковых складках, и от этого сильнее блестит, отсвечивает перламутром и кажется маслянисто-мягкой.' В ней, чуть вздрагивая, колеблются отражения золотых и аметистовых ожерелий гор... Боже, как передать все это? Но это еще не самое изумительное, ведь сунн - всего лишь сунн, а вот фьорд... Это, как бы сказать... Фьорд-это нечто неземное, его не нарисуешь, не опишешь, не изобразишь игрой на скрипке. Нет, увольте, друзья! Разве могу я описывать неземное? 
Одним словом - скалы, скалы, внизу водная гладь, которая все отражает; вот и все... На скалах лежит вечный снег, и висят, как вуали, водопады. А вода прозрачна и зелена, как изумруд, или бог весть что еще, спокойна, как смерть или бесконечность, и страшна, как Млечный Путь; а горы вообще нереальны, потому что они стоят не на берегу, а на собственном бездонном отражении. Говорил же я вам, все это - просто мираж! 
В часы, когда в реальном мире наступает вечер, здесь от воды поднимается тонкая и ровная пелена тумана, и над ней выступают пики и хребты, словно сгустки космических туманностей. Ну вот, не говорил ли я, что это потусторонний мир! И мы вовсе не на "Хоконе Адальстейне", а на призрачном корабле, который бесшумно скользит в царстве теней. Сейчас нулевой час, который на планете Земля называется полночь, но в нашем призрачном мире нет ни ночи, ни времени. 
Я видел полуночную радугу, протянувшуюся между берегами. Золотой теплый закат отражался в море морозным рассветом; я видел, как в трепетном сиянии вод сливались утренняя и вечерняя заря и серебряный гребень солнца прочесывал искристую гладь моря. 
Вот на воде нестерпимо заблистали сверкающие тропинки морских богов, и настал день. Покойной ночи, покойной ночи, ибо уже день, - первый час. Горы задернулись солнечной пеленой, на севере светлеет широкий сунн, плещет студеное море, и последний пассажир на палубе, поеживаясь, берется за новую книжку. 

ПРИСТАНИ И ОСТАНОВКИ 

Чуть не забыл о пристанях; впрочем, здесь их почти и нет, разве только Люнгсейдет и Скьервей и еще одна какая-то, не помню названия, там еще цвела масса дикой ежевики, росли ивы, молочай и крапива; в общем, это не важно. В Люнгсейдете, среди развешанных для просушки рыбацких сетей, стоит белая деревянная церковка и множество двуколок для туристов, а немного подальше, в зеленой долине - стойбище настоящих лапландских кочевников. 
С наступлением туристского сезона они перебираются сюда и живут своей обычной полудикой жизнью: доят оленей, колдуют и продают туристам ножи с рукояткой из оленьего рога, лопарские чувяки, вышивки и северных собак. Живут лопари, насколько мне известно главным образом тем, что бродят по Нарвику, Тромсё или Гаммерфесту в своих красочных национальных костюмах (узкие штаны, остроносые лапти, перехваченная поясом куртка и красный хохол на шапке) и продают иностранцам деревянные ложки, меха и оленьи рога, а также тем, что, обитая в своих чумах, позволяют себя фотографировать. В основном лопари-племя очень скромное, малорослое и вырождающееся, И у них изумительно точный, поистине дикарский слух. 
- Чапек, поди сюда, погляди на этого соплячка! - окликнули меня почешски. 
- Чапек, поди сюда, погляди на этого соплячка!- отчетливо и безупречно повторила по-чешски ухмыляющаяся лопарка. 
- Чапек,- пробормотал сморщенный старик,поди сюда, погляди на этого соплячка, Чапек! Чапек! 
- Чапек! - загалдело все стойбище. 
--Ты слышишь, Карел? - изумилась жена. 
- Ты слышишь, Карел? - обрадованно повторило стойбище. 
- Чапек, поди сюда, погляди на этого соплячка! 
- Чапек! Чапек! 
- Вот черти! - вслух удивился я. 
Старая лопарка серьезно закивала головой. 
- Вот черти, - сказала она. - Ты слышишь, Карел? Чапек, поди сюда, погляди на этого соплячка! 
Так вот, чтобы не забыть о пристанях: все они похожи друг на друга и отличаются только размерами. 
Иногда это всего лишь деревянный сарайчик да одна-две рыбачьи хижины, серые и коричневые, как те камни, на которых они стоят. В других местах около пристани и приземистых складов раскинулся целый деревянный поселок: один "hotelet"[отель (нор).], девять "kaffistue", два или три "forretningen"[магазина (нор.).] со всяческим товаром, одна редакция и иногда одна церковь. Днем это ничем не примечательный поселок, скучный, чистый и какой-то заброшенный. Но когда пароход встает здесь на якорь (вернее, когда пришвартуется к причалу) в "нулевой час", в первом или во втором часу ночи,- тебя захватывает странное и своеобразное очарование. Все заперто, но дети играют возле пристани, парни и девушки прогуливаются по главной улице, и местный цвет общества топчется на "brygge", чтобы побеседовать с нашим капитаном или штурманом о мировых проблемах и прочих новостях. Видно, в призрачном свете этой летней ночи никому не хочется спать. И тут вдруг вспоминаешь, что ведь зимой-то над этой горсткой чистых деревянных домиков неделями и месяцами царит полярная ночь. А сейчас у них нескончаемый день, и они упиваются им; подобно ненасытным кутилам, они ловят каждую возможность продлить отрадное бодрствование. Что касается влюбленных парочек, то они, наверное, ходят на свидания за ближайшую тучу, поскольку ни сумерек, ни лесочков здесь нет... 
И тогда уже с большим пониманием глядишь на ладный деревянный поселок, который ни за что не хочет идти бай-бай, и теплее становится на сердце, когда подумаешь, что и ты помог привезти для этих людей капусту, солонину и приятное волнение. 
Уж если речь зашла о пристанях, не забудем и о маячках, бакенах и всяких других сигнальных устройствах, среди которых, как по сплошной аллее, пролегал наш фарватер. Пока длится белая ночь, они не мигают своими белыми или красными огоньками. Но честь вам и слава за то, что вы светите кораблям и людям темной зимней ночью. Привет тебе, одинокий маяк, здравствуй, рыбачья хатка, мое почтение, шикарный пароход, перегнавший нас по пути к Нордкапу. Мы не погонимся за тобой, - ведь мы везем груз для людей; но поздороваться с тобой мы можем, ибо таков морской обычай. Знай же, что этой ночью мы остановились в открытом сунне только потому, что нам махали с лодки; и мы приняли на борт женщину, у которой совсем не было багажа, кроме горшка с геранью. Вот какое мы судно, сударь. Не сверкающий шикарный пароход, а суденышко с людьми, капустой и мукой. Так что мое почтение, смотрите, как бы вас не продуло в вашем смокинге... 
Кстати, "машинист" все еще не проснулся, уже пошли третьи сутки. Храп его, наконец, прекратился, зато он стал медленно синеть и стучать зубами. 
Толстый немец-учитель побежал к капитану: мол, "машинист" в агонии. 
- Не-е-ет, - успокоительно сказал капитан. - Я его знаю. 
Добряк учитель созвал трех врачей норвежцев, которые случайно оказались на "Хоконе". Почтенный консилиум освидетельствовал "машиниста" и выпустил бюллетень: сердце плохое, почки никуда не годятся, печень скверная; протянет еще пару лет. Радость была большая, и по этому поводу выпито много виски, джина и водки. Ни с кем, однако, ничего страшного не случилось, а утром "машинист" уже стоял на палубе, трезвый и очень смущенный; всем он был страшно симпатичен. 
Был там еще один залив по названию не то Альтафьорд, не то Альтен-фьорд, очень красивый и очень перламутровый. Помимо прочего, там я подглядел, как размножаются горы. К вашему сведению: просто почкованием! Этакая стельная гора выпускает из себя длинный отросток, перехваченный в нескольких местах, и получаются юные пригорки. Водоросли и одноклеточные организмы размножаются так же. 
Отсюда нас повезли вдоль Алта-Эльва вверх, на горное плато в Финмаркене. Ехали мы зеленым ущельем, мимо обширных и красивых усадеб, ехали лесами, глубокими, как омут, мимо водопадов, преграждавших нам путь, мимо озер и торфяных болот. Потом пошли карликовая береза, каменья и ползучая ива. 
А еше выше была уже крыша Норвегии - бесконечное голое плоскогорье, исполинский гранитный пласт, местами сморщенный и надтреснутый. Повсюду валуны и скалистые террасы, болотца и трясины. На каждом шагу нам попадались каменные конусы с крестом - дорожные знаки, чтобы люди не сбились с пути, когда повалит снег. Вся местность здесь какая-то синеватая, мертвенно-белесая, призрачно-бледная; в этом повинен белый лишайник, хрупкий, как кружево и бесцветный, как плесень. Растет тут еще ягель со своими белыми ватными хлопьями, камыш и болотная морошка (это лопарская ежевика, у нее крупные терпкие ягоды красного цвета); стелется карликовая береза высотой с палец. Всюду здесь топкая, неверная почва, надо держаться тех мест, где побольше камня. Куда же ведет дорога? Да никуда, это как будто конец света. 
Дальше нет дорог, нет ничего, кроме нескольких лопарских названий на карте. Не знаю, может ли там кто-нибудь жить. Слишком уж это безрадостный край. И слишком много комаров. 
Мы едем вниз, едем белой ночью, через заросли карликовой березы, через северный лес, через долину, где шумит вода на порогах. Смотрю - валяются на земле сухие рогатые ветки... э-э, нет, это -сброшенные оленьи рога! 

70° 40' 11" С Е В Е Р Н О И ШИРОТЫ 

Здесь начинается уже настоящий север: пустынно, люди добрые, совсем пустынно, только студеное море да голый камень. Здесь даже горы и те не смогли вырасти, - выглядят они так, будто бы их обкорнали сверху. Только гранитные откосы круто спускаются к морю, а вместо вершин - голые плато, чуть зеленоватые, словно покрытые плесенью. И больше ничего. 
Впрочем, штурман обещает, что мы, быть может, увидим кита. Но пока что прибавилось только чаек. Они качаются па воде около нас, хватают когтями гребни волн и кричат. Это единственные попрошайки на всем севере. 
Ну, вот, видишь, - здесь конец всякой красоте и живописности. Разве трудно теперь постичь обнаженное и суровое величие мира? Я знаю, наша планета - крохотная. И много ли значит на ней тот причудливо изрезанный кусочек суши, что называется Европой? 
И все-таки я был в Европе, когда глядел на звезды, сидя на греческих колоннах в Джирдженти, был р. Европе, вдыхая теплый и томный воздух Монсеррата, а сейчас шмыгаю озябшим носом здесь, тоже в Европе, в Серейсуне, и жду, не покажется ли кит. 
Я знаю, об этом и говорить не стоит, другие видели во сто крат больше. Но я патриот Европы, и даже если до смерти ничего больше не увижу, все равно буду повторять: я видел величие мира. 
Быть может, наша планета когда-нибудь остынет. 
А может быть, мы, люди, сами превратим ее в такую пустыню, что даже чайки переведутся и некому будет кричать над морем. Но если бы мы даже лопнули от усердия - мы не в силах разрушить величие мира. 
Я знаю, это слабое утешение. Знаю, мы живем в недоброе время, и сердца наши сжаты тревогой. Но мир велик. 
"Самый северный город в Европе - Гаммерфест", так нас учили в школе, и представьте себе, это верно. 
Верно и то, что за Гаммерфестом расположен самый северный лес в Европе (скудные заросли карликовой березы) и что крупнейшее здание в городе, да и вообще во всей части Норвегии от Тронхейма до Нордкапа, - сумасшедший дом. Это наводит на мысль, что жизнь здесь имеет свои теневые стороны, например, полярную ночь. В остальном Гаммерфест мало отличается от Тромсё, Гарстада или других городов севернее Бергена. Он такой же деревянный и чистенький, в нем две или три улицы, "озелененные" телеграфными столбами; в каждом домике лавка, где продается табак, шоколад, фарфор и открытки; продукты почти сплошь в консервированном виде. В каждом окошке стоят кактусы (чаще всего Cereus и Echinopsis), и мамаши водят своих детей на поводке. 
Вот и все, что заметит здесь рассеянный взор путешественника. А стоит пройти несколько шагов, и вы уже за городом, кругом - скалы, скалы... Кое-где- островки горного репейника, колокольчиков или камейки, а внизу шумит и рыдает серое море. Дальше уже только голые и безлюдные острова. Так вот он, самый северный город Европы! Где уже нет земледельца, там еще может быть рыбак. А где уже не живут и рыбаки, еще ютятся лавочник, заготовитель и счетовод. Честное слово, самый верный признак жизни - торговля; поступь цивилизации не остановить, пока на Северном полюсе не откроется деревянная палатка с открытками, табаком и вязаными рукавицами. И уж наверняка там пристроится какойнибудь счетовод. 
Кроме того, в Гаммерфесте есть большой, прекрасный порт. В нем как раз стояла на якоре белая "Стелла поларис", пароходы компании "Уайт стар" и "Канар лайн", серая и голая французская канонерка, большой черный "угольщик" из Свальбардо, с которого как раз сгружали уголь, финские лесовозы, китоловные суденышки с гарпунной пушечкой на носу, рыбачьи моторки и баркасы, парусники и ялики. Интересно, что, путешествуя по морю, проникаешься дружеским расположением ко всем встречным судам, будь это трансатлантический гигант в пятьдесят тысяч тонн водоизмещения или обшарпанная баржа с сельдью. Просто нельзя не помахать им и не пожелать счастливого плавания. Видимо, это у здешних людей в крови: шофер отвечает на приветствие велосипедиста, а пешеход откликается на приветственный жест шофера. И на суше люди здесь встречаются дружески и с достоинством, как суда в открытом море. 
"Красивое судно", - тоном знатока говорили мы, встречая этакую "Стеллу поларис" или "Бремен", но приветствовали их только с вежливой сдержанностью. 
Нечего навязываться в друзья к таким вельможам, я всегда говорю лучше держаться от них подальше. 
Но когда мы встречали утлый баркас или торопливую моторку, которая, пофыркивая, снует от острова к острову, то чуть за борт не вываливались - с таким рвением размахивали мы руками и шляпами. 
Счастливый путь, бравое суденышко с Лофотена, эгегей, пароходик из Эксфьюра! Мы, мелкота, должны держаться дружно на всех морях! 

НОРДКАП 

Теперь погода по-настоящему испортилась. Дует чертовский ветер, резкие волны то и дело валяют "Хокон". Даже смешно: хочешь пройти по палубе, делаешь энергичный шаг, и палуба сама охотно лезет тебе под ногу; хочешь ступить на нее, а палуба уходит из-под ног; у тебя глупое ощущение, будто ты падаешь, словно в темноте не заметил ступеньки и шагнул в пустоту. Впрочем, тот, кому по какой-либо причине доводилось нетвердой походкой ходить по неверной земле, скоро освоится и с морской качкой. 
Лучшее средство против морской болезни, по-моему, бутылка коньяка. Разумеется, ее надо выпить на суше и затем попрактиковаться в ходьбе; вы получите тренировку, которая когда-нибудь очень пригодится вам в море. Тогда вы сумеете мастерски пошатываться, балансировать и ловить палубу ногами, голова у вас будет кружиться, и вы начнете хвататься за капитана, за шкоты и поручни, но душа ваша возликует, и вы будете петь и болтать, а тем временем души трезвенников будут стенать по каютам и шептать молитвы, предписанные для смертного часа. Probatum est[Испытано, проверено (лат.).]. 
Берега здесь темные и голые, сделанные из горного сланца. Ледниковый период обстругал их, и они стали плоскими, как стол, а к морю спускаются крутыми черными обрывами. Страшно суровый край, но в нем есть своеобразие и почти трагическое величие. 
Повсюду откос за откосом, без конца гладкие нагорные плато с неожиданными отвесными утесами, синепатыми от лишайника и словно тронутыми плесенью там, где они покрыты жалкой растительностью. 
Сплошная меланхолия! Я даже не удивился, когда "Хокон Адальстейн" вдруг повернул и направился прямехонько на черную скалистую стену. Наверное, он решил покончить с собой. Капитан в распахнутом черном бушлате стоит, засунув руки в карманы, и только помаргивает, а маленький смуглый офицер на мостике цедит сквозь зубы "stodig, stodig". 
"Stodig",- повторяет рулевой и голубыми глазами смотрит на черную скалу. Осталось уже метров десять... Скала сама по себе не так уж страшна, но перед ней торчат из воды довольно зловещие черные рифы. Что-то будет? 
- Hart bagbord! - говорит смуглый офицер. 
- Hart bagbord! - повторяет человек у руля и поворачивает штурвал. "Хокон Адальстейн" хрипло гудит, и на скале вдруг вздымается белая метель: тысячи, десятки тысяч чаек закружились в воздухе, и только теперь стало видно, сколько еще их там сидит на каждом выступе скалы. Похоже на фарфоровые изоляторы на крыше телефонной станции. Пароход снова дает гудок, и снова пургдй взметаются белые чайки н, как снежные хлопья, кружат у черной стены. 
Так вот он, fugleberg, или Птичья гора. 
- А чем кормятся эти бедные птички? - спрашивает рядом со мной сочувственный голос... 
- Ну, как чем... наверное, рыбами. 
- Ужасно! Бедные рыбки! 
Скала за скалой, все как одна - безнадежно голые, суровые, вплоть до вон той, самой последней. 
"Хокон" дает продолжительный гудок и плывет прямо к этой отвесной черной стене. 
- Опять fugleberg? 
- Не-ет, Нордкап. 
Так вот он, Нордкап! Я бы сказал, что Европа кончается как-то неожиданно, словно обрубленная. И немного мрачно, похоже на черный обрез у книги. Если подъехать к Европе с севера, то наверное подумаешь: "О боже, что это за большой и мрачный остров?" Да, такая уж это странная земля, страна забот, называемая Европа. Могла бы стать земным раем, но, черт ее знает, как-то не получается. Потому и стоит здесь эта скала - как черная доска с предостережением. 
Точнее говоря, это еще не самый северный пункт Европы, - северная ее оконечность вон там, видите тот низкий и длинный утес, который называется Книфскьеродден, что значит "нож". А вообще-то самая северная точка на материке находится в той стороне, на Нордкине, а Нордкап - всего лишь окончание острова Магерёйя. Но все равно, Европа выбрала Нордкап своей самой северной точкой, решив, что уж если конец, то пусть будет поэффектнее. К эффектам Европа всегда была неравнодушна, вот и притворилась, будто ее северный конец там, где его на самом деле нет. 
Край Европы... Там, дальше, за этим белым морем, есть еще, правда, Медвежьи острова и Свальбард, но они уже не в счет. Стало быть, край Европы; так просто и строго, большим, но весьма прозаичным восклицательным знаком кончается наш континент со всей его историей; кончается этим утесом, первозданным и вечным. Я знаю, когда-нибудь на нем появится громадная надпись "ШЕЛЛ" или "ФАЙФС"["Шелл", "Файфс" - рекламы фирм.], или что-нибудь в этом духе. Но сейчас он высится тут, чистый, величественный и серьезный, как в первые дни мироздания. Нет, нет, это не конец Европы, это ее начало. Конец Европы там, на юге, среди людей, где больше всего суеты... 
Медленно, медленно обходит "Хокон Адальстейн" черную скалу и бросает якорь в заливе Хорнвик. Тут мы будем ловить рыбу, чтобы внести разнообразие в наше меню, состоящее из тронхеймских консервов. 
Желающие могут взять удочки и сидеть с ними до тех пор, пока не задергается леска; тогда пассажир завопит: "Клюет!" 
Подбежит матрос и вытащит на палубу серебряную рыбину, тяжелую, как поросенок, и зубастую, как крокодил. Иногда попадается пятнистая морская форель, иногда какая-то красивая, но несъедобная красноватая рыбка. Пассажир, который ничего не поймал, чувствует себя лично оскорбленным и уверяет, будто ему отвели плохое место, где не водится никаких рыб. 
Самыми страстными в этой рыбной ловле, как, впрочем, и в иных жизненных обстоятельствах, оказались женщины. Я знаю одну сердобольную даму, которая на "Хоконе" орудовала удочкой с таким усердием, что я сказал ей: "Бедные рыбки!" 
Дама на мгновение смутилась, но потом закинула удочку еще дальше. 
- Я ловлю только хищных, - сказала она. - Гляди, какую рыбу подцепила шведка Грета! 
К вечеру ветер и волны утихли, зато над Хорнвиком нависли тучи. 
Мы поднимаемся по крутой зигзагообразной дорожке вверх, на Нордкап. На первом же повороте "машинист" садится на камень: выдохся. Он утирает свои блеклые глаза и смущенно улыбается, в то время как даже две ветхие старушки с "Хокона" продолжают взбираться в гору. Вот видишь, старина, двадцать лет ты плавал мимо этих мест, не вылезая из машинного отделения, а сейчас нарочно поехал сюда, чтобы наконец-то как следует рассмотреть что да как; но на Нордкап тебе, видно, не взобраться. Кто бы сказал: всего триста метров высоты, а влезть туда, ох, как трудно! Наверху нас охватывает пронзительный ветер, и мы попадаем в тучу... Нет, это не туча, а снежный град. Изволь-ка пробираться сквозь туман по голой каменистой равнине без конца и края! Зато штурман обещал, что мы увидим полночное солнце! 
Однако же здесь, наверху, среди каменных осыпей, еще распластался ползучий кустарник, доцветает горный репейник, жмется мшистая камейка. Кроме них, - только пучки пушицы, топкие болотца, поросшие бледным от холода лишайником, и больше ничего,только россыпь камней. Край света. Но вот из тумана выступает деревянная будочка, а перед ней... Глазам не верю, но это действительно площадка для танцев! 
В будочке играет гармоника. Я знаю, одно это - ужасно, но тут еще большая компания американцев - хватит, чтобы нагрузить ими целый корабль. Что им тут надо? Край Европы - это наша собственность. Пусть себе совершают экскурсии на край Америки, если таковой существует; а нет - пусть соорудят его сами. 
Туча ползет за тучей, вблизи они похожи на безобразные, измызганные клочья тумана... Ничего не видно в пяти шагах, мы прижимаемся к стене будочки и дрожим от холода. Вдруг туман слегка раздвигается, и в трехстах метрах под ногами зажигается опаловая, сверкающая поверхность моря. Там, внизу, светит солнце. Потом все опять скрывается в клубах туч; безнадежное дело! Только на севере мгла, словно накаляясь, загорается желтоватым огнем, клочья облаков тают и золотятся... И опять ничего, - только новый порыв ветра бросает нам в лицо ледяную крупу. "Ну что ж, и в этом есть своя прелесть", - говорит путешественник, лишь бы не молчать. Хмурая и сырая прелесть, но ведь это север... 
Потом на западе открывается зеленоватый, холодный кусочек небесной лазури. Тучи рвутся, сквозь них вдруг хлынул ослепительный свет. Он ширится, как огромный радужный пузырь, вырывая из тумана темные контуры скал над перламутровым морем. Утес за утесом загорается тяжелым пламенем, отливая блеском раскаленной меди. И вот свершилось: вдруг до самого горизонта открылось бескрайнее золотое небо,- и на севере, совсем низко, над самым морем, как раскаленный бурав, на небосклон прорывается странное маленькое красное солнце. Такое маленькое, что даже страшно: бедняжка, ведь ты тоже, собственно, всего лишь звезда! Тонкий огненный клинок рассекает золотое зеркало моря. Только на самом горизонте, бесконечно далеко на севере, ярко светится зеленовато-белая ледяная кромка. 
Здесь можно, не мигая, глядеть солнцу прямо в лицо. Так вот ты какое, полночное солнце, темнокрасный рубин на эфесе пламенного меча! Ты все еще остаешься солнцем, маленькая красная звезда! 
Я знаю - таким ты, верно, будешь через миллионы лет, когда начнешь стариться, остывать и сжиматься; тогда еще не раз расцветет репейник, поднимет свои головки маленькая белая "щучья трава", но что станется с нами, людьми, - не знаю... Думаешь, не жалко людей? Впрочем, сейчас перед нами всего лишь оконечность Европы; зачем же думать о конце мира? 
Подходит верзила штурман и показывает тяжелой лапой на полночное солнце: 
- Я вам обещал, а вы думали, я вру. Вот оно. 
Да, вот оно. Мы видели полночное солнце, теперь можнр вернуться домой: мы видели концы и начала, и огненный клинок протянулся к нам, прямой и строгий, как меч архангела: никогда, никогда не отворятся райские врата для тебя, человек! Ну, что поделаешь. Небо затягивается золотыми и серыми лохмотьями, взметнулся ветер, мир погружен в туман, ледяная крупа сечет лица хилых потомков Адама. 
Дети, дети, пора домой! 

ОБРАТНЫЙ ПУТЬ 

Я уже не смог бы показать на карте наш обратный маршрут. Не помню точно, каким путем мы плыли и где останавливались. -Постойте-ка, сперва был Хоннигсвог, одно из самых отдаленных человеческих обиталищ в мире. Потом снова Гаммерфест и Квальсунн, куда мы пришли в ноль часов, но там не спали ни взрослые, ни дети, такой там стоял неестественносветлый день. Потом помню Варгсунн, гладкий, как масло, и снова Тромсё. Но не это сбило меня с толку; тут повинны небо и море, изменчивые и бесконечные дни без сумерек, ночей и рассветов; здесь отменили время, вот в чем дело. Время здесь не течет, оно разлилось безбрежно, как море; оно отражает ход солнца и бег облаков, но не движется вместе с ними, не уплывает. Только часики на руке торопливо и смешно тикают, без нужды измеряя время, которого нет. Это так же странно и так же сбивает с толку, как если бы вдруг возник какой-то непорядок в пространстве и исчезла разница между верхом и низом; наверное, люди привыкли бы и к этому, но поначалу чувствуешь себя так же неуютно, как на том свете. 
На округлые плечи и крутые лбы гор косо ложится мягкий золотистый солнечный свет. Может быть сейчас два часа утра, может быть пять дня, никакой разницы, да и не так уж это важно... Спишь ты или бодрствуешь тоже все равно, если живешь вне времени. Даже питание на "Хоконе" не нарушает неизменности времени: все то же smrgas[масло (нор.).], все те же рыбки, солонина и коричневый козий сыр - на завтрак, обед и ужин. И я перестал заводить часы и бросил думать о том, какой сейчас день, год и век. Зачем считать часы или минуты, когда живешь в вечности?! 
Нет здесь ночи, нет, собственно, и дня, только утренние часы, когда солнце стоит еще низко, золотое от рассвета и серебряное от росы, мягкое, искристое солнце зарождающегося дня. А потом сразу наступают предвечерние часы, когда солнце стоит уже низко, позлащенное закатом, подернутое нежной дымкой предвечерней истомы. Утро без начала переходит в вечер без конца, и над ними никогда не раскинется высокая светлая арка полудня. А потом, в огненном горниле полуночи, золотой бесконечный закат переплавляется в серебряное безначальное утро, и снова наступает день - полярный день, долгий день, сотканный из одних только первых и последних часов. 
Конечно, везде на земле есть прекрасные часы. 
Возьмите вы пышный, багряный закат или рассвет над спящим краем - что говорить. Да, везде есть свои минуты... Но это именно всего лишь минуты, неудержимо ускользающие краткие мгновения, и через какие-нибудь четверть часа - конец чудесному зрелищу. А вот у нас, в Стьерн-фьорде, на Лоппехавете, в Грётсунне или еще где, - у нас часами золотится закат. Он заливает все большую часть небосвода, охватывает море... вот вспыхнули запад и север, уже и на восток перекинулось, и там занимается утренняя зорька; теперь море и небо озарены чем-то безмерно странным и торжественным: это одновременно сияющие сумерки и бледный рассвет. Нежный закат сливается с холодным восходом, за синим хребтом гор уже восходит или еще заходит огненный солнечный диск, по алой глади вечернего моря пробегает серебристая утренняя зыбь, и весь чистый небосвод блекнет и холодеет в строгом торжестве рассвета. И солнце задерживает свой бег над Гаваоном, и сбывается страстный призыв Фауста: прекрасное мгновение остановилось, распростерлось, беспредельное во всем величии пространства и времени. Куда же ты попал, человек? Не видишь разве, что здесь иной мир, иной, совсем необычный порядок, великий и грозный? Да, знаю: здесь неисчерпаем миг и бесконечно течение времени. 
Боже, где это было, где мы это видели? Кажется, в Малангене, а маленькая пристань называется Мольснес, но неважно, - это было где-то во Вселенной. 
Перед полуночью прошелестел легкий дождь, потом облака загорелись, как медные факелы в походе, и вознеслись над индиговыми шлемами гор. Над золотым морем появилось заходящее солнце, и его страшный, тонкий, огненный клинок пронзил водную гладь от севера к югу. Тогда горные пики, погруженные в оливковые и голубые тени, затлели как розовые уголья, над маленькой пристанью, погруженной на дно вечера, раскинулась яркая полночная радуга, горы замерли, охваченные великим и торжественным пожаром. Скалы были кроваво-багровы, а наверху светился снег. Это было как причашение, как воздвижение святых даров... А солнце, пылающая точка над самым горизонтом, словно отбивало северный полночный час... 
Тут из машинного отделения вылез старый судовой механик, неразговорчивый бородач, сплюнул в изумрудную воду и, ворча, спустился обратно к своим машинам. 
По особой благосклонности фортуны нам удалось увидеть в Норвегии и прекрасное солнце, и густые тучи, и туманы, и радуги, и ливни. Да, все это мы видели. Мы плыли под арками радуг, а ночью попадали в молочный туман и еле ползли, все время давая тревожные гудки и звонки. Мы видели вершины гор над белыми облаками и подножия скал, окутанные облачной завесой, которая опустилась на воду, как мокрый мешок. И горные хребты мы видели, то машущие султанами туч, то затянутые туманом, который клубился, делая горы похожими на вулканы, то подернутые дымкой, легкой, словно кто-то дохнул на прозрачный халцедон. Мы видели небо во всем его великолепии, море, то серое под дождем, то синее, то алое, то сверкающее, как расплавленное золото, переменчивое и радужное, как мыльный пузырь; видели воды, отливающие то металлом, то перламутром, то шелком, воды тихие и воды косматые. Да, слава богу, повидали мы немало. И вот за тихим и светлым Уфут-фьордом показался Нарвик, конец нашего плавания. 
Да, много мы видели и вкусили от всего; но мне хотелось бы еще раз проехать этим путем. Хотелось бы видеть ночь. Ночь, которой нет конца. Беспредельное черное небо и море, мерцание маячков, мигание бакенов красные, белые огоньки, светящиеся в тумане окошки жилищ и огни пристаней; луну над ледяными горами, фонарь рыбака и сверканье звезд в морозной ночи... Черная оконечность Европы, выдвинутая в бесконечную черную тьму. Как это должно быть печально, боже, как печально! Но разве мало печали повсюду в мире, и не затем ли живет человек, чтобы выносить эту печаль? 
От всего мы вкусили - но только со светлой стороны; как же мало, - о великая и маленькая норвежская земля! - как мало знает тот, кто не познал всего! 

НАРВИК 

Нарвик - это порт и одновременно конечный пункт самой северной железной дороги в мире (кроме Мурманской, которую я не считаю, потому что там не был). Этот город питается рудой из Кируны, шведским лесом и норвежской сельдью. Кроме того, здесь перекресток четырех фьордов и целое сборище знаменитых гор - Спящая королева, Харьянгсфьелене и другие вершины, увенчанные льдом и величественные, как нигде. Ну, а стоит человеку оказаться около гор, он обязательно полезет на них, чтобы разглядеть вблизи. 
Какая-то кошка, задрав хвост трубой, прибежала нам навстречу, а потом с полчаса провожала нас в горы. Где-то шумел водопад, высились великолепные горные сосны, как исполинские церковные подсвечники; поэтому я их нарисовал. Росли там Empetrum nigrum, Rubus chamaemorus, Eriophorum vaginatum, Juncus и другие болотные растения. Я прирожу эти названия для того, чтобы вы убедились, что я был вполне в здравом уме и ясной памяти. Потом внизу открылся гладкий Уфут-фьорд, окруженный скалистыми стенами, сосновыми рощами, а наверху, на куполах гор, заблестели безбрежные фирновые поля. Но человеку и этого мало, он говорит себе: взгляну еще, что там, за той скалой, поднимусь еще чуточку выше; и так случилось, что я добрался до места, на котором... потерялся. 
Было это просто пустынное плато, покрытое большими гладкими камнями, где все видно как на ладони. Кое-где торфяные болотца, кое-где островки растительности - стелющийся можжевельник, карликовая береза или северная ива (Salix lapponum), и больше ничего. А выше - сверкающие глетчеры да одна скала, крутая и фантастическая, как Маттерхорн. 
Я присел на камень у торфяного озерца, чтобы нарисовать скалу. Есть свидетели, которые видели, как я рисовал. И вдруг они потеряли меня из виду: на камне, где я только что сидел, никого не было... 
У каждого человека бывают свои странности. 
И разумные люди извиняют ту или иную минутную причуду. Однако, когда через пять минут я все еще не появлялся, мои спутники удивились и стали звать и искать меня. Тут-то и оказалось, что я действительно исчез. Меня искали среди камней: сперва живого, а часом позже - уже мертвого. Когда не нашли и трупа, все почти уверились, что я свалился в бездонное торфяное озерцо и меня засосало. Мои спутники бросились в Нарвик за людьми, чтобы вытащить мое тело. Любопытно, что нам, людям, всегда в подобных случаях нужно так называемое логичное или естественное объяснение. А здесь, в горах Норвегии, человек иной раз просто исчезает бесследно, и от него не остается даже пуговицы. Лопари говорят, что его "взяла гора". 
Меня нашли около Нарвика, в часе ходьбы от того места, где я исчез. Я сидел у дороги и гладил ту самую кошку, которая нам встретилась, тянул ее за пушистый хвост и держал в руке живую мышь, которую принесла эта киска. Говорят, я удивленно поднял глаза и пробормотал что-то вроде: 
- Где же вы так долго пропадали? 
Никто не знал, как я туда попал, и я тоже не могу объяснить этого. Может быть, виной всему была кошка, ведь говорят, что колдуньи оборачиваются кошками. Но как все это произошло - я не могу объяснить. 
Когда мы вернулись в Нарвик, было много позже пяти часов, и на город уже пало грозное заклятье, именуемое "ikke alkohol", так что не было никакой возможности должным образом отметить мое спасение или решить загадку этого случая. Пришлось оставить его без объяснения, ограничившись трезвыми фактами. 
Я еще долго потом удивлялся, поглядывая на ледяные вершины над Нарвиком. Пробило полночь, а нарвикские парни все еще бродили по светлым улицам в ожидании какого-нибудь сигнала, что пора идти спать; но такого сигнала так и не последовало. 

УФУТСКАЯ МАГИСТРАЛЬ 

Небольшой электровоз везет нас в горы, мы над последним изгибом светлого Уфут-фьорда. Где-то сейчас "Хокон Адальстейн"? Наверное, мыкается по пристаням Лофотена, и на всех brygge его уже поджидает "наш пес", недоуменно вертя пушистым хвостом. Только теперь мне приходит в голову, что ведь, собственно, все мы, пассажиры "Хокона", были добрыми друзьями. Никто об этом и не думал, так уж получилось само собой. С иным попутчиком мы, быть может, за все время и словом не обмолвились, только порой поглядывали друг на друга. И все же мы собрались, чтобы растроганно пожать друг другу руку .на прощанье. Не спорьте, это был славный пароход. 
Возить бы ему да возить людей из разных стран. 
Пусть они даже не разговаривают, не устраивают совещаний и конференций, - вероятно, в конце пути они все равно крепко пожмут друг другу руки. 
И вот нам остается проехать лишь маленький кусочек норвежской земли: здесь она, бедняжка, от моря до шведской границы, имеет всего около пятнадцати километров в ширину; зато кругом скалы и скалы, глетчеры, пропасти и водопады - и все это вместе называется Хундален. Куда хватает взор - лишь ледяные купола и пики, едва найдешь место, чтобы прилепить пограничную сторожку, и каждую минуту нас проглатывает туннель и снова извергает в еще более пустынную и каменистую местность. И все равнохорошая страна Норвегия и народ ее славный. Если бы меня спросили, что я видел там плохого, я мог бы вспомнить лишь американских святош, комаров и "полусухой закон"; еще мне не понравилось одно блюдо, но я для верности его даже не пробовал, так что не могу сказать ничего определенного. Хорошая, суровая страна, населенная добродушным .народом, страна деревень и маленьких городков, где мужественные люди тихо и добропорядочно живут в чистых коробках-домиках, среди самой фантастической, монументальной и подчас почти нереальной природы.

СНОВА В ШВЕЦИИ 

СЕВЕРНАЯ ТУНДРА 

Однако мы уже пересекли в туннеле государственную границу и очутились в Швеции. Прежде здесь была пограничная станция, но ее пришлось перевести отсюда: уж слишком тут суровый климат; заставу отодвинули чуть дальше в глубь Швеции, к Вассияуре, где климат не такой высокогорный, так как это место на целых семь метров ниже. Разница сразу заметна: здесь уже с успехом существуют вар луны, и черные болотца, и стальные озера. Собственно, это громадная терраса из валунов, насыпанная среди гор и круто спускающаяся к морю. Среди древних камней кое-где торчат пучки тростника, рассеяны клочки лишайника, несколько карликовых березок - и больше ничего нет. Потом дорога спускается к Абиско, тундра захватывает все большую территорию, перевалы гор уже кудрявятся березовым кустарником, и в эту зелень врезается длинное, усеянное зелеными островками озеро Турне-Треск. Мы - в самом сердце Лапландии. Я, правда, не рассчитывал увидеть из окна вагона становища лопарей с оленями и разными туземными аксессуарами; но когда вместо этого встречаешь лопаря (в национальном костюме) в роли продавца сувениров для туристов, а лопарок (в национальных костюмах), прислуживающих обитателям чистеньких красных шведских домиков, то, пожалуй, опешишь и подумаешь - да, плохо обстоит дело с живописной самобытностью одежды, если почти всюду, где бы ты ее ни встретил, она оказывается 663 либо рекламой для туристов,.либо признаком наемного положения человека по отношению к людям, гораздо менее живописным, но более богатым. Похоже, что в наше время национальные костюмы и другие этнографические особенности сохранились только у тех, кто с их помощью добывает себе пропитание. Так, конечно, ничего не сохранишь, и я заранее оплакиваю исчезновение той частицы земной красоты и самобытности, которая называется "народные художественные изделия". 
Зато природа, надеюсь, дольше сохранит здесь, в горах, своеобразный лапландский характер. Во-первых, потому, что окрестности Абиско объявлены заповедником (видимо, из опасения, что кому-нибудь вздумается разбить там плантации кофе или сахарного тростника), а во-вторых, отчасти и потому, что здесь никогда ничего не вырастет, кроме тундровой ивы и карликовой березы, не считая мелких сорняков, которых я не разглядел из поезда. Что же касается гор, то их положение далеко не столь прочно. Если только в них найдут хоть что-нибудь пригодное для производства пушек или подобных вещей, то всю гору погрузят в вагоны и отвезут через Нарвик к герру Круппу или мистеру Армстронгу, как это уже случилось с горой по имени Кирунавара: теперь это уже не гора, а попросту семьсот миллионов тонн первосортной железной руды, Я рисовал ее вместе с озером Люоссаярви, в котором она отражается; но город Кируна с его стандартными красными домиками рабочих и всеми социальными, благотворительными и прочими достижениями современного индустриального центра, расположенного посреди трагической зеленой пустыни-тундры, у меня не поместился. 
За окном вагона - бесконечная арктическая тундра, медленно, но верно переходящая в северный лес: сначала только камни и стелющийся кустарник, коегде карликовые березки и сушняк, местами золотится калган или что-то похожее на него (может быть, Sibbaldia procumbens), потом кусты становятся выше и гуще; куда ни глянь, всюду мелькают призрачнобелые огоньки березовых стволов вперемежку с тонкой трепетной осиной, темными кустиками ольхи и серебристой ивой. И всюду под ивами, под кальцифрагой, под березами поблескивает мокрый черный торфяник. Потом над волнистым кустарником начинают появляться кривые высохшие стволы, мелькнет изъеденная ветрами редкая крона, затемнеет густая хвоя узловатых сосен. Как ни странно, здесь нет, как в наших горах, ползучей поросли. Рослая сосна упорно борется здесь за жизнь. И вот она уже победила: еще кривая, изуродованная ветрами и снегом, она своим длинным стволом и тяжелой хвоей сообщает краю строгий и торжественный вид. Березовая поросль редеет, сосна становится властительницей леса, над темно-зелеными зарослями черники и стелющегося можжевельника стройными мачтами торчат первые стволы елей, которым ветры придали самые диковинные формы - метелок, щеток, косматых голов, развевающихся флагов, раскинутых рук... Но это еще не настоящий лес, - не коллектив растений. Каждое дерево на свой страх и риск единоборствует с почвой и стихиями, каждое выросло и сформировалось на свой манер, каждое отмечено собственной судьбой. 
Это не лес, а великое поле битвы, стан воинов, сражающихся в одиночку. Что поделаешь, там, где борьба за существование тяжелее всего, каждый из нас может рассчитывать только на себя: покажи, на что ты способен, что можешь выдержать! Трудная жизнь, верно, но зато сколько в ней приключений! Какие только не встречаются тут деревья! Вот обстрелянный казак, старый, испытанный боец; вон долговязый Дон-Кихот, а рядом приземистый японский борец; вот жилистый верзила, одни шрамы да суставы, вот иссеченный в боях инвалид, поднявший к небу страшные обрубки, а там - заносчивый губастый бахвал, а вот и голодный, много раз битый бедняк - вечно ему не везет, но он хоть с грехом пополам, а перебивается; суковатые, костлявые дядьки, все на них висит, а видишь, они не сдаются! И кто бы подумал, что они такие двужильные, эти бирюки! Привет вам, бравым войском встали вы против Севера! 
А под ногами у них кишат драчливые подростки - елочки-здоровячки, крепкие ребята. Этакий колючий парнишка, лоб его уже рассечен жестоким ударом, долговязый молокосос, а глядит дичком, исподлобья, навесил патлы, корчит из себя взрослого. Говорю вам, не наглядишься досыта на дикорастущий северный лес; и нигде не найдете вы столько своеобразных и замечательных индивидуальностей - разве что среди гор и скал норвежских фьордов. 

Да, светел и редок лес на своей северной границе, но что за молодцы деревья, какие крепыши, какие усачи, увешанные куделью мха! Всюду поблескивают черные лесные омуты, всюду навален черный камень, всюду торчит щетина жесткой травы и густое руно черники; ясными огоньками вспыхивает светло-зеленый папоротник. Понемногу, исподволь, тундра сменяется редким лесом из елей, подобных корабельным мачтам, и сосен, величественных, как купол храма. Есть деревья, которые запоминаются на всю жизнь, как иное человеческое лицо. Есть деревья - почти подвижники. 
Но вот мелькнули широкие вырубки, на свежей просеке белеют срубленные стволы, все чаще рдеет среди них ивняк и колышется рыжая трава. Где северный лес, там добыча древесины: широкие, здесь уже медлительные "эльвы" неторопливо и неустанно уносят из леса немые стволы. 

ШВЕДСКИЕ ЧАЩОБЫ 

Собственно говоря, от Полярного круга до самого Стокгольма мы ехали через леса. Двадцать, тридцать часов мчится на юг экспресс и все лесом, лесом. Да еще какой экспресс, друзья мои, - нигде не путешествуют так быстро и комфортабельно,-как в Швеции. 
Иногда, правда, лес ненадолго уступает место пастбищам и лугам, как, например, в Норботтенслене, где люди строят сеновалы в виде красивых и забавных деревянных домиков, словно бы пришлепнутых сверху, - они, как сжатая гармоника, шире в середине, чем внизу и вверху. 
Чем дальше на юг, тем обширнее крестьянские усадьбы, они похожи на нахохленных наседок. Но даже южнее, в Онгерманланде и Емтланде, дома построены из прочных золотисто-коричневых балок и стоят на деревянных столбах, как и полагается в горном краю. 
Только уже в Хельсингланде начинается красная с белой каемкой Швеция. 
И потом реки: бесконечные чащобы то и дело прорезают "эльвы", широкие и тихие, как озера, реки или молодые речушки, бегущие по порогам, темные, с белой накипью пены. Но по большей части это могучие, спокойные, очень серьезные реки, отдавшие свою буйность там, в горах, турбинам электростанций; теперь они беспрерывно, терпеливо, хотя немного и с ленцой, несут плоты к лесопилкам и портам. Таковы реки, с севера на юг: Луле-Эльв и Пите-Эльв, Аби-Эльв, УмеЭльв, и Онгерманс-Эльв, и Индальс-Эльв, а потом еще Люсне-Эльв и Даль-Эльв и множество других, названия которых я уже не помню. Даже и наша Лаба или Эльба - не что иное, как древний кельтский "эльв". 
Все остальное - это северный лес. Куда хватает взор, от длинных горных хребтов до равнин на юге, пересеченных множеством "эльвов", всюду леса, леса, леса, без конца и края. Пологие волны леса на холмах, черная гладь леса в низинах. Кое-где торчит бревенчатая вышка" похожая на виселицу; не знаю - для чего она, может быть, для наблюдения на случай лесных пожаров. Но как описать вам шведский лес? 
Надо бы начать с опушки, но опушки, собственно, нет, разве что полоска красноватых зарослей ивы, разве что папоротник по пояс. А сделаешь шаг в глубь леса - и гляди сам, как тебе потом выйти из него, как, измазавшись в чернике и продираясь сквозь колючий малинник, пробраться через все буреломы, валежник, березовую рощу и молодую еловую поросль. Один только шаг сделаешь в лес -и будто ты в таком месте, куда еше не ступала нога человека. 
Пожалуй, стоит начать снизу... Э-э, что там, не гриб ли? Гриб, да какой! Глядите, шведы, вот я несу вам из леса полную шапку белых грибов и бурых подосиновиков; я нашел в лесу такое место, где еще не ступала нога человека - вот почему там столько грибов! Что скажете? Что-о, ядовитые? И вы вообще не собираете грибов?! Никак не уговоришь этих шведов, твердят, что грибы несъедобны. Но я не верю, чтобы такой умный и образованный народ мог поддаваться столь чудовищному предрассудку; наверное, они говорят это только затем, чтобы никто не ходил по грибы, потому что в таких лесах человек обязательно заблудится и не выберется из них до смерти. (Я это испытал: через три минуты я уже не знал, куда класть грибы, но не знал и того, откуда я пришел, куда идти, даже имя свое чуть не забыл. Вот какой здесь дремучий лес. Стою и думаю, найдут ли когда-нибудь мои бренные останки среди грибов, которые я тут посеял? Потом оказалось, что я всего в пятидесяти метрах от шоссе.) Я знаю одну даму, довольно стойкую среди житейских превратностей и невзгод. Но на краю шведского леса она попросту расплакалась: видеть столько белых грибов и подосиновиков и не тронуть их было выше ее душевных сил. Да и мне трудновато покончить разговоры о грибах (например, о темно-смуглых дубовиках в Смоланде, или о светлых "травяных" в Зёдерманланде, или о больших белых грибах, росших у самого асфальта эстергётландского шоссе... А сколько было рыжеватых подосиновиков!). Однажды я полез за грибами в огороженный участок леса, и там за мной погнался большой рыжий конь. Может быть, он просто хотел поиграть со мной, но ведь конь в лесу - это явление почти сказочное; кроме того, там стоял рунический камень, так что, кто его знает, может быть, за всем этим таилось какое-то колдовство... Однако же, чтобы не сказали, будто я за грибами леса не вижу, начну-ка иначе. К примеру так. 
Если соединить все родники и ручьи, все заросшие ряской темные озерца и сельские пруды с гусями, все скучные лужи и светлые веселые потоки, все капли росы на траве и листве, все серебристые струи из водосточных труб на человеческих жилищах - наверное собралось бы много воды, но это не было бы морем. 
И если насажать сосен, елей, берез, пихт и лиственниц от Парижа до самой Варшавы, то получилось бы, правда, ужасно много деревьев, но это еще не был бы северный лес. Туг дело не только в его протяженности и количестве деревьев. Правда, и в самом их множестве есть что-то, я бы сказал, стихийное и бессмертное; но в понятие северного леса входит еще некое доисторическое первозданное качество - он подобен геологической формации. Впечатление такое, что все это, все что стоит и лежит в этом лесу, природа извергла на земную поверхность в один геологический момент так же, как она извергла гранит или настелила меловые пласты. А теперь - иди, человек, ломай камень, руби деревья! Ты можешь даже уничтожить северный лес, почему бы и нет? - а вот воссоздать его, сотворить его ты не в состоянии. Что такое "лес"? Он стоит на миллионах стволов, но это сплошная стена, единая гладь, единая необозримая зеленая волна, которая катится от полярного круга, за тысячу километров, сюда, на юг. Словно там-на Севере, на Севере!-находится неиссякаемый источник бессмертной жизни, который устремляется гудящими порогами и водопадами лесов, каскадами и потоками лесов, разливами и тихими заводями лесов все дальше, на Юг, на Юг! И только тут, в Гестрикланде, Емтланде, над Даль-Эльвом, на его пути становится человек с топором дровосека: не пущу тебя дальше, северный лес! Правда, есть еще лесные участки и около Дьюрсгольма и близ Меларена, но это всего лишь лесочки, так, для украшения. Отсюда, с Юга, наступает на необузданную стихию северного леса человек со своими коровками и усадьбами. 

СТАРАЯ ШВЕЦИЯ 

Suecia omnis divisa est in partes duo, или вся Швеция, - хотя она административно разделена на двадцать четыре провинции или лена, фактически состоит из двух основных частей: на юге, от Эресуннадо Свеаланда, стало быть несколько севернее Уплана, простирается старая историческая Швеция, усеянная кафедральными соборами, крепостями, замками, старинными городами, статуями королей, руническими камнями и вообще историческими памятниками. 
А дальше на север, до самого Заполярья, Швеция усеяна уже только гранитом, водопадами и северным лесом. Это - доисторическая Швеция. 
В старой Швеции путешественник прежде всего замечает великое множество церквей. Среди них - величественные старинные соборы с гробницами королей, графов де Браге и святых Бригитт. Но я не могу зарисовать для вас такой собор, ;какой видел в Линкёпинге или Лунде, потому что, хочешь не хочешь, а готика должна быть воплощена в камне - иначе получается совсем не то. В Лунде, кроме того, есть прекрасный романский мавзолей, с которым связано множество легенд и исторических преданий о великане Финне и его жене. К сожалению, я не владею шведским языком и не понял ни слова из того, что рассказывал об этом тамошний гид; так что могу только поведать о том, что видел. 
А видел я и знаменитый монастырь Врета, окруженный красивым кладбищем. Его я нарисовал, чтобы вы увидели, что и церкви здесь строят, как сельские усадьбы, -сплошь пристройки, божьи сарайчики, хлевики и амбарчики, напиханные как попало, теснятся вокруг главной конторы по распространению слова божия. Но больше всего нам встречалось небольших деревенских церквушек, окруженных старыми дубами, липами и ясенями и высунувших из зелени свои башенки, фронтоны, кровли, купола и луковки. Я нарисовал их целую коллекцию - от тоненьких и островерхих, похожих на веретено, до типичных шведских куполов, широких и низких, смахивающих на пожарные каски или на шляпы-котелки. Иногда шведская церковь считает себя вправе обойтись без башенки и ограничивается деревянной колокольней. И вообще эти церковки расположились удобно и по-граждански прочно на раскрытой ладони мира, в них совсем не заметно демонстративного и патетического устремления в небо. 
Таков, видимо, дух трезвого и гуманного протестантизма. 
Крепости и замки здесь, как правило, стоят на берегу тихих озер. Мне кажется, это сделано скорее ради прекрасных отражений в воде, чем ради неприступности этих оплотов феодализма. С той же целью шведы увенчали свои башни и круглые бастионы разными куполами, светильниками и сводами - пусть вся эта красота отражается в водной глади. Вот вам изображение замков в Кальмаре, Вадстене, Лецкё и еще где-то; и развалины монастыря и мертвые крепости, отраженные в зеркале вод. Замок над озером - один из характерных мотивов старой Швеции; другой мотив - это помещичья усадьба, длинная, старая аллея и в конце ее красный или белый маленький замок, почти весь спрятанный в густом саду. Шведская демократия не тронула аристократов, она просто дала им возможность постепенно вымирать, как лосям или горностаям, и относится к ним деликатно, с почтительным, но пассивным сожалением. 
И, наконец, старая Швеция, густо усеянная руническими камнями и надгробными памятниками в виде гранитных валунов. Иной раз думаешь - это всего-навсего межевой камень между покосами какого-нибудь Линдстрема и Линдберга, а оказывается, на нем вытесаны руны, при виде которых возликует сердце археолога. Иногда такие надгробные камни расставлены в круг или сложены так, что образуют подобие Kopoля викингов. В одном месте огромный гранитный камень положен на два других, и получается нечто вроде навеса над прахом какого-то стародавнего Ларсена. Современный человек в изумлении ходит вокруг, поражаясь, как смогли тогдашние люди водрузить такой чудовищно тяжелый камень. 
Я нарисовал для вас эту могилу, она находится у самого шоссе близ Треллеборга; удивительно, до чего таинственный и солидный вид придает окрестностям такой, как говорится, "памятник прошлого". Что поделаешь, величие и масштабы во времени внушают человеку такое же благоговение, что и безграничкость пространства. Вы себе не представляете, сколько возле такого священного места валяется коробочек, станиолевой бумаги и оберток от фотопленки. 
Я думаю - всякий, кто проходит здесь, обязательно запечатлеет свою супругу в тот момент, когда она одной рукой опирается о древний камень, а другой поправляет волосы, которые треплет ветер с Балтийского моря. ("Подожди, ведь я растрепана", - говорит "фру" своему мужу. "Неважно", заверяет супруг и поспешно щелкает аппаратом; в мире становится одной семейной реликвией больше.) 
Помимо исторических памятников, старая Швеция изобилует чистыми городками, красными сельскими усадьбами и вековыми деревьями. Но деревья я приберегу для другой главы. 

ГОТЛАНДСКАЯ ЗЕМЛЯ 

Да, я приберег старые деревья и лужайки, леса, гранит и озера до того момента, когда придет пора прощаться с северными странами; ибо самое прекрасное в них - это все-таки сам Север, то есть природа, зеленая, как нигде, богатая водами и растительностью, искрящаяся росой и небесами, отраженными в воде, - пасторальная и изобильная, мирная и благословенная природа Севера. Я приберег под конец еще и красные с белым дворики, и стада черно-белых коров, канавы, заросшие цветущим тальником, серебряные ивы и черный можжевельник, гранитные пригорки Зёдерманланда и длинные кудряво-волнистые холмы Смоланда, и сытое, ясное спокойствие ландшафтов Сконе. Ничего особенного, говорю я, да, ничего особенного, - но они прекрасны. Хочется ласково гладить их рукой, а не заниматься их описанием. Ничего особенного: скажем, островок, отраженный в спокойной воде; но почему же он кажется островом блаженства? Ничего особенного, всего лишь пятнистые коровы в тени старых лип жуют свою жвачку, но это похоже на картины старых голландских мастеров, которые так любили писать коров и деревья. Или всего лишь каменный мост через тихую речку. Но кажется, что ведет он в тот край, где нет ни забот, ни спешки, где, быть может, нет и смерти. 
Или - просто красный с белым домик среди зеленых деревьев; но ты глядишь на него и думаешь: какое было бы счастье жить и хозяйничать здесь... Я знаю, это не так, я знаю, нелегко стать счастливым, человек, наверное, и в раю не научится этому искусству. Но такой уж здесь край, что путник готов тотчас поверить в мир, благополучие, покой и другие великие блага. 
Нас вез по этим местам ученый, замечательный человек, прекрасный знаток Севера; одной рукой он вел свой фордик, другой показывал нам то одно, то другое и, жестикулируя, рассказывал о доисторической эпохе, истории, людях и достопримечательностях каждого края. Таким образом, управляемые левой рукой и духовно ведомые правой, пересекли мы Зёдерманланд, Эстергётланд, Смоланд, Скон и Мальмёхуслан и потерпели аварию только в Треллеборге, у самого порта, из чего видно, что судьба исключительно благоволила к нам на всем пути. Так что я мог бы многое порассказать о старом готландском крае, но, к сожалению, путаю Никёпинг, Норркёпинг, Линкёпинг и Ионкёпинг и имею весьма сумбурное представление о шведских королях. Уж очень их было много, особенно Густавов и Карлов; нет, лучше я помолчу об истории, чтобы не попасть впросак. Помню только, что жителям Эстергётланда свойственны одни типические черты характера, а жителям Смоланда - какие-то другие. А может быть, и наоборот... Эстергётланд - широкая, благодатная, богатая равнина, а Смоланд порядком бугрист, это более бедный сельский край; но оба изобилуют раскидистыми, кудрявыми деревьями, которые стоят и вдоль дорог, и у каждого домика, и над зачарованными водами рек и озер, и всюду, где земля образует пологий холмик или уединенный овраг. Все это один, неизменный божий сад; но и в этих благословенных местах то и дело попадается гранит, заросший можжевельником и вереском, или валун, или прорывается на поверхность голая скала, - все тот же монументальный первозданный каменный мир, который всюду выглядывает из-за уютной и буколической Швеции. 
А затем, уже в самом конце пути, перед путником открывается Ханаан севера, ровный и урожайный край, провинция Сконе со своими ветряными мельницами и аллеями, край пестрых коров и просторных сельских усадеб, где хлевы длинны, как фабричные корпуса, а амбары высоки, как Лундский собор. Здесь строят уже не из дерева, как в остальной Швеции, а из камня и кирпича, скрепленных деревянными балками. 
Поля здесь родят тяжелую пшеницу, крупную свеклу и всякие другие злаки господни, что годятся в пищу человеку. Однако жители Сконе не питают пристрастия к изысканному столу и руководствуются правилом: "Ешь вовремя, ешь добрую пищу, ешь досыта". 
Я заметил, что всюду, где разводят хороший скот и растут старые благородные деревья, живет и крепкая порода людей; эти шведы из Гётланда настоящие вельможи среди крестьян. 
Но вот и конец путешествия, круг замыкается: от милой датской земли, налитой молоком, как розовое вымя, мы добрались до самого края света, где не растет ничего, кроме пучков заполярной травы среди камней; и через полярную тундру вернулись обратно к зеленым пастбищам и черным лесам. Мы словно зачерпнули полную горсть этого края, как путник, идущий мимо нивы, пропускает сквозь пальцы спелые колосья (правда, в Норрланде ему пришлось бы довольно низко нагнуться, чтобы потрогать тамошний овес). Здесь, в Сконе, круг замкнулся; и путника вновь благословляют боги стад и злаков как и на той стороне Эресунна. 

НОЧЬ 

И снова ночь, над Балтийским морем вспыхивают зарницы, предвещая погожий день. Сверкающий огнями плавучий отель несет нас мимо зеленых и красных огоньков, мимо мигающих бакенов и ослепительных лучей маяков к берегам той, другой, большой Европы... А знаешь, что я хотел бы знать? Всего только одно - в каком "сунне" пыхтит сейчас наш "Хокон Адальстейн" с грузом муки и цемента и горсткой людей. Ведь там, на севере, еще не настала темная ночь, там солнце только садится в пылающую рассветную зарю. Нет, нет, это был славный пароход; правда, не такой шикарный плавучий дворец, как этот. Зато мы, люди, были там как-то ближе друг к другу и ко всему окружающему. 
Не знаю, право, почему народы так пекутся о своем величии и мощи; ну, ну, смотрите не лопните от спеси! 
Вот я съездил поглядеть, как живут три народа, - их называют "малыми". А жизнь-то у них вовсе неплохо устроена, и если подсчитать все хорошее, то у них его найдется побольше, чем в крупнейших мировых державах. И здесь история приносила вражду, междоусо бицы и войны - но от них ничего не осталось и ни к чему путному они не привели. Когда-нибудь люди поймут, что никакая победа не стоит того, чтобы ради нее воевать. И уж если человечеству нужны герои, пусть ими будут люди вроде того незаметного врача из Гаммерфеста, что полярной ночью ездит на своей моторке по островкам, туда, где рожает женщина или плачет больной ребенок. Для цельных и мужественных людей всегда найдется дело, даже если умолкнут барабаны войны... 
Итак, снова ночь, и над черным морем поблескивают широкие палаши зарниц. К погоде это, а может быть, к ненастью? Насколько грознее и трагичнее кажется мир ночью! Да, друг, это уже не шведские сумерки, прозрачные, зеленоватые и холодные, как вода заливов, и не головокружительная метафизика полночного солнца; это уже самая заурядная тяжелая европейская ночь. Ну что ж, съездили мы, поглядели на божий свет и вот возвращаемся домой. 
Брезжит серый и холодный рассвет, чем-то напоминая о той минуте, когда человек раскрывает еще влажную утреннюю газету, торопясь узнать, что нового в мире. Как давно мы их не читали! И ничего не случилось, только несколько недель ушли в вечность, норвежские горы отражались в воде фьордов, шведский лес смыкался над нашими головами и благодушные коровы смотрели на нас безмятежными святыми глазами... Первая жестокая и тягостная для человечества новость - вот что ознаменует конец нашего путешествия... Да, вот и она: и надо же, чтобы этой новостью оказалось грозное несчастье испанского народа! Боже, почему человек так любит все народы, которые он узнал?! 

В серых рассветных сумерках сверкают огни Европы. Что поделаешь, это конец пути. Из Руйаны выплывают рыбачьи баркасы,- такие же, как на Лофотене, только паруса у них поставлены чуть иначе. 
А "Хокон Адальстейн" сейчас, наверное, держит курс на север, мимо скал Лофотена. 
Да, да, славный это был пароход и доброе путешествие. 
О нем действительно можно говорить в прошедшем времени- "был", - ибо я успел получить от его капитана такое "Nun ist meine alte dampfer Hakon Adalstein degradiert. Alle die Cabinen sind weghgenommen, auch den salong wp wir essen, nun sind sie nur fuhr ladungen. Es war traurig fuhr mien zu sehen, when ich meine alte dampfer liebte. Ich bin nun auf dem dampfer X. Y. laufen zwischen Bergen und Kirkenes mit post und passaschiere, aber diese ist nicht so gut wie meine alte" ["Мой старый пароход "Хокон Адальстейн" совсем сломали. Все каюты разобраны, также и салон, где обедали, - теперь там помещение для груза. Грустно мне было смотреть на него, ведь я так любил свой старый пароход. Теперь я служу на пароходе "Кс. И.", совершаю рейсы между Бергеном и Киркенасом, вожу Почту и пассажиров, но этот куда хуже моего старого" (искаж. нем.).]. 
И да почтим мы его память последней точкой. 

КОММЕНТАРИИ 

Во второй том Сочинений включены очерки К. Чапека о литературе, театре, кино - из книг "Марсиас или заметки на полях о литературе" и "Как это делается", сборник "Год садо вода" и путевые заметки об Италии, Англии, Испании, Голландии, Дании, Швеции, Норвегии. 
В томе сохраняется расположение произведений, данное автором в чешских изданиях. 
Очерки из книг: "Марсиас или заметки на полях о литературе", "Год садовода", "Письма из Италии", "Картинки Голландии" и "Прогулка в Испанию" переводятся на русский язык впервые; "Путешествие на север" полностью публикуется на русском языке впервые. 

МАРСИАС ИЛИ ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ О ЛИТЕРАТУРЕ 

Под таким названием осенью 1931 года вышел сборник статей и заметок о литературе К- Чапека ("Marsyas ?i!i na okraj literatury", Прага, "Авентинум") публиковавшихся в различных газетах и журналах в 1919-1931 годах. Большая часть из них- это размышления писателя над характером фольклора - народного юмора, песни, сказки. 
Во взглядах К. Чапека на народное творчество сказались многие заблуждения писателя, но в лучших статьях сборника Чапек подчеркивает проявление в народном творчестве человеческой солидарности, стойкости, мужества; статьи проникнуты искренней заботой о судьбе народной культуры, о вкусах читателя, развращаемого и оглупляемого низкопробной продукцией буржуазных издательств. Некоторые статьи сборника представляют собой сатиру на нравы буржуазной прессы. 
Перевод выполнен по изданию "Marsyas fill na okraj literatury", Прага, "Авентинум", 1931. 

ПОХВАЛА ГАЗЕТАМ 

Впервые статья напечатана в журнале "Люмир" в феврале 1925 года. 
Стр. 8. Честертон Гильберт Кейт (1874-1936): - английский писатель, представитель течения неоромантизма. Его произведения являются своеобразными памфлетами, направленными против правящих классов Англии, но положительная программа писателя связана с католицизмом. 
Стр. 9. Хроника Далимила - чешская хроника начала XIV века; написана стихами. 

Стр. 10. Петровицкий Франтишек - в период, когда Чапек писал этот очерк, - депутат Национального собрания Чехословацкой республики от национально-демократической партии, партии крупной буржуазии. 
Гамма - псевдоним Густава Яроша, чешского журналиста, современника Чапека, критика и очеркиста, писавшего главным образом по вопросам нравственности. 
...главу из "Сети веры" Хельчицкого.- "Сеть веры" - богословское сочинение известного чешского религиозного деятеля Петра Хельчицкого (ок. 1390-1460). 
Стр. 11. ...Штербого.1, где во время Семилетней войны погибло бог знает сколько тысяч человек с самим генералом Шверином. - Штербогол местность неподалеку от Праги, где в 1757 году произошла битва между австрийцами и пруссаками. 
Обе стороны понесли большие потери; в этой битве погиб прусский генерал Курт Кристоа Швернн. 
"Да позаботятся консулы!" - фраза, часто встречавшаяся в речах Цицерона и других ораторов римского сената. 
Стр. 12. Манины - окраина Праги. 
"Каждый убивает то, что любит", - говорит поэт.-Чапек имеет в виду поэму Оскара Уайльда (1856-1900)-"Баллада Редингской тюрьмы". 
Подбаба - район Праги. 
Стр. 14. Высочаны - дачное предместье Праги. 
Стр. 15. Кардашова Ржечице - город в Южной Чехии. 
Стр. 16. Лукавский Франтишек-депутат Национального собрания Чехословакии от национально-демократической партии. 
"Посол" - ежедневная газета, выходившая в Домажлине. 
Стр. 17. "Народна политика" - чешская ежедневная газета, орган национально-демократической партии. 
"Реформах - газета, .орган живностенской партии средних промышленников и торговцев. 
Мегалитические постройки - древние археологические памятники сооружения из каменных глыб или плит. 

ДВЕНАДЦАТЬ ПРИЕМОВ ЛИТЕРАТУРНОЙ ПОЛЕМИКИ, . . . . ИЛИ ПОСОБИЕ ПО 
ГАЗЕТНЫМ ДИСКУССИЯМ 

Впервые напечатано в журнале "Пршитомндст" в феврале 1928 года. 
Стр. 23. Трейчке Генрих (1834-1896) - известный немецкий историк и публицист, идеолог реакционного пруссачества. 

НЕСКОЛЬКО ЗАМЕТОК О НАРОДНОМ ЮМОРЕ 

Впервые напечатано в журнале "Пршитомност" в мае 1925 года. 
Стр. 25. Я всегда утверждал - и однажды уже пытался доказать подробнее, - что юмор по большей части дело мужское. - Чапек ссылается здесь на свою статью из сборника "Марсиас" - "К географии анекдота" (1925). 

КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ 

Книга "Как это делается" ("Jak se со dela") вышла в свет в 1938 году (Прага, издательство "Боровый"); очерк "Как ставится пьеса", написанный совместно с братом, Иозефом Чапеком, выходил отдельным изданием в 1925 году под названием "Как ставится пьеса и путеводитель по закулисному миру" ("Jak vzm'ka divadelni hra a pruvodce po zakulisi"), Прага, "Авентинум". 
Перевод выполнен по .изданию "Jak se со dela" 1938 года. 

КАК ДЕЛАЕТСЯ ГАЗЕТА 

Чапек имел большой опыт работы в газете. Он выступал в различных газетных жанрах, работал редактором. Большинство произведений писателя впервые увидело свет на страницах газет. С 1917 по 1921 год он сотрудничал главным образом в газете "Народии листы", с 1921 года и до самой смерти - в "Лядовых новинах". Чапек очень серьезно относился к роли газет в жизни общества. Он утверждал, что журналисты ответственны за духовный облик своих читателей и "по крайней мере за половину событий в общественной жизни". Вместе с тем он видел продажность и зависимость прессы в буржуазном обществе и беспощадно высмеивал беспринципность буржуазных журналистов, их склонность к демагогии и штампам. , 
Очерк "Как делается газета" написан в 1937 году. 
Стр. 50. Гавличек - Карел Гавличек-Боровский (1821/856)-выдающийся чешский поэтсатирик, публицист и журналист. 
Неруда Ян (1834-1891)-крупнейший чешский писательреалист и журналист. 
Жижков - район Праги. 

КАК ДЕЛАЕТСЯ ФИЛЬМ 

С закулисным миром кино Чапек близко соприкасался во время экранизации его произведений ("Разбойник", 1931, "Гордубал", 1937). По-видимому, материал для очерка "Как делается фильм" дало Чапеку общение с американскими кинодеятелями, когда в США в 1937 году снимался фильм по его пьесе "Белая болезнь". 
Очерк написан в 1938 году. 
Стр. 68. "Ступени старого замка" - название старинной улички в районе Града - пражского Кремля, откуда открывается вид на Прагу. 
Маха Карел Гинек (1810-1836)-крупный чешский поэтромантик. 
Стр. 69. ...молодой астроном Штефаник... - Чапек имеет в виду Милана Растислава Штефаника (1880-1919), министра обороны в первом чехословацком правительстве, созданном в 1918 году; по образованию Штефаник был астрономом. 
Стр. 79. Як Козина - руководитель крестьянского восстания в 1693 году в Чехии. 

КАК СТАВИТСЯ ПЬЕСА 

Чапек любил театр и хорошо знал театральную жизнь. 
С 1921 по 1923 год он был драматургом и режиссером театра в Праге (на Виноградах) и поставил несколько пьес классического и современного репертуара. Он принимал участие также в работе Национального театра, где поставил в 1922 году свою пьесу "Средство Макропулоса". 
Стр. 100. Мошна Индржих (1837-1911) - известный чешский комик. 
Стр. 120. Гакен Иозеф (1880-1949)-один из старейших деятелей коммунистической партии Чехословакии. 
Стр. 156. Биттнер Иржи (1846-1903)-известный чешский актер. 
Ходы - так называют чехов, населяющих область, пограничную с Германией. 

ГОД САДОВОДА 

Чапек имел в Праге при доме небольшой сад и страстно увлекался садоводством. Он говорил, что соприкосновение с землей и со всем, что растет и цветет, было одним из прекраснейших переживаний в его жизни. Занимаясь садоводством, Чапек взялся за изучение ботаники, геологии, агротехники и приобрел серьезные знания в этой области. 
"Год садовода" ("Zahradnikuv rok") был задуман осенью 1927 года; начиная с ноября 1927 года до января 1928 года в "Лидовых новинах" ежемесячно печатались небольшие рассказы о жизни и работе садовода в разные времена года. 
Впоследствии эта серия очерков была дополнена новыми, написанными специально для книжного издания, а также более ранними, публиковавшимися в "Лидовых новинах" в 1925 году. 
Сборник вышел в 1929 году в издательстве "Авентинум". 
Перевод выполнен по изданию "Zahradnikuv rok", Прага, 1957, Государственное издательство художественной литературы, искусства и музыки. 
Стр. 187. Бенешов - городок в Чешской Силезии. 
Стр. 200. Летна - предместье Праги. 
Колин - город неподалеку от Праги. 
Стр. 213. Энглиш Карел - министр финансов в нескольких правительствах буржуазной Чехословакии в 20-е годы, 
Стр. 224. Кибела - в античной мифологии - мать богов, "великая мать"; изображалась в виде пышнотелой матроны. 
Стр. 238. Арне Новак - чешский литературовед и критик. 
Зденек Неедлы (р. 1873)-выдающийся чехословацкий ученый, историк литературы и искусства, общественный и государственный деятель; в настоящее время - президент Чехословацкой Академии наук. 

ПИСЬМА ИЗ ИТАЛИИ 

Путевые очерки занимают значительное место в творческом наследии Чапека. В них проявилось высокое художественное мастерство писателя, его наблюдательность, мягкий юмор, умение создать зримый, конкретный, окрашенный индивидуальным восприятием образ. Эти же качества отличают и рисунки Чапека, включенные им в текст. Путешествуя, писатель чаще всего делал не заметки, а зарисовки, и уже потом писал текст. 
В очерках, написанных в разное время, можно обнаружить различный подход к изображаемому. Так, в "Письмах из Италии" Чапек почти не обращается к фактам общественной жизни, хотя он приехал в Италию вскоре после фашистского переворота Муссолини. В "Письмах из Англии" сказались иллюзии Чапека относительно того, что именно в Англии воплощены идеалы демократии, но наряду с этим "Письма из Англии" содержат такие остро обличительные страницы, как описание лондонского Ист-Энда, полные горечи размышления о положении колониальных народов в Британской Империи. В "Прогулке в Испанию" Чапек снова отходит от изображения конкретной социальной действительности, обращая внимание главным образом на культурные памятники и быт испанцев. Но и здесь, хотя и мимоходом, проскальзывают замечания, свидетельствующие об остроте видения писателя - например, описания рабочих предместий, где он почувствовал накаленную обстановку. 
И в "Прогулке в Испанию", и особенно в "Картинках Голландии" и "Путешествии на север", Чапек с уважением говорит о простом народе, ясно понимая, что именно его усилиями созданы и величественные испанские храмы, и плодоносные сады Голландии, отвоеванные у моря. В "Путешествии на север" политическая актуальность особенно заметно пробивается сквозь обычный для путевых очерков Чапека спокойный тон рассказчика, далекого от политических бурь. 
По свидетельству жены писателя О. Шейнпфлуговой, во время поездки К. Чапек неоднократно возвращался к размышлениям о политических вопросах. Он с негодованием осуждал шведских капиталистов, которые, снабжая Гитлера, работают на войну. 
Страшно поразило Чапека известие об интервенции в Испании, полученное в Норвегии. "Это конец мира и здравого смысла",-сказал он. Жена писателя рассказывает, что, придя в каюту после получения этого известия, она застала Чапека за подсчетами, сколько войска сможет выставить Чехословакия в случае нападения на нее агрессора. 
Много внимания в своих очерках Чапек уделяет искусству, он сообщает множество интересных и всегда точных сведений о различных памятниках, художниках, стилях. Суждения Чапека отличает тонкий вкус, большая эрудиция, умение передать прелесть и своеобразие каждого произведения искусства. 
Вопросы искусства получают в очерках различное освещение. В "Письмах из Италии" Чапек, проявляя тонкость и глубину эстетических суждений, нередко, - что отмечает и сам автор, - дает субъективистские оценки и импрессионистские зарисовки. Искусство предстает здесь как великая, но независимая от жизни сила, в то время как в "Прогулке в Испанию" и "Картинках Голландии" Чапек показывает историческую обусловленность творчества художника. Чрезвычайно интересны его мысли о национальных и исторических особенностях испанской архитектуры и живописи нидерландских мастеров. Для понимания эволюции взглядов Чапека на искусство особый интерес представляет глава о Гойе, где творчество великого испанского художника рассматривается в свете революционной и национальноосвободительной борьбы его времени и где Чапек, пожалуй, впервые, высказывает мысль о назначении художника как судьи общества и борца против общественного зла, об активной, революционной роли искусства. 
В 30-е годы, перед лицом все усиливающейся угрозы фашизма Чапек начинает видеть в культуре мощное средство связи между людьми, залог мира. Но такую объединяющую роль искусство может играть, по мнению Чапека, только сохраняя свою национальную самобытность. Проблема национальной самобытности искусства выступает у Чапека в связи с его размышлениями о судьбе малых наций. Этот вопрос, чрезвычайно волновавший писателя в 30-е годы, находит свое отражение в путевых очерках. 
Резко отрицательное отношение Чапека встречают проявления нивелирующей космополитической "цивилизации", которая имела много защитников и в чешской буржуазной литературе. 
Чапек видит достоинство каждой нации, большой и малой, в ее своеобразном вкладе в общую сокровищницу человеческой культуры. Его восхищает национальное своеобразие культуры испанцев, голландцев, северных народов. С уважением относится Чапек к культурным достижениям не только высокоразвитых, но и отсталых, угнетенных народов, о чем он говорит в "Письмах из Англии". 
"Пусть нас объединяет все, чем мы различны", - восклицает Чапек в "Прогулке в Испанию", говоря о многообразии культурных богатств человечества. 
В путевых очерках Чапека нашла свое отражение общая эволюция, пережитая писателем, пришедшим в 30-е годы к активной антифашистской борьбе. 
"Письма из Италии" переведены по изданию "Italske listy", Прага, "Авептинум", 1927, "Письма из Англии", "Прогулка в Испанию", "Картинки Голландии" - по изданию "Cesty Evropou" ("Путешествия по Европе"), Прага, "Млада фронта", 1955; "Письма из Италии" и "Прогулка в Испанию" проверены и исправлены по тексту путевых очерков, изданных в 1958 году (Ческословенски списовател", Прага); "Путешествие на север" переведено по изданию 1936 года, Брно. 
"Письма из Италии" - первые из серии путевых очерков Карела Чапека. В Италии писатель побывал в апреле-мае 1923 года; книга вышла в том же году в издательстве "Авентинум". 
Стр. 253. Африканское море -to есть Средиземное море. 
Тинторетто (Робусти) Якопо (1518-1594) - выдающийся итальянский художник венецианской школы, создатель монументальных, исполненных драматизма и реалистической глубины произведений живописи. Один из мастеров, творчество которых завершает эпоху итальянского Возрождения. 
Двери работы Бонанно и Барисано - бронзовые двери в Монреальском соборе (построен в 1174-1189 гг.), оформление которых принадлежит итальянским мастерам Бонанно и Барисано. 
Стр. 254. Бекедер Карл (1801-1859) - известный немецкий составитель путеводителей, сохранивших вплоть до нашего времени свою популярность; название "бедекер" стало нарицатетьным. 
- Стр. 256. Карпаччо Витторе (ок. 1455-ок. 1525)-итальянский живописец венецианской школы; ярко отразил быт и нравы Венеции XV века. 
Стр. 257. Шютц Теодор - популярный чешский тенор, с большим успехом выступал в Национальном театре в Праге. 
Стр. 259. Джотто (1266/1267-1337) - выдающийся итальянский художник, один из родоначальников реализма в европейской живописи эпохи Возрождения. Одно из лучших его произведений - фрески в капелле дель Арена в Падуе (аллегории "Пороков" и "Добродетелей", фрески со сценами из легенд о жизни Христа и Марии и "Страшный суд"). 
Мантенья Андреа (1431-1506). - выдающийся итальянский живописец. Его произведения - чаще всего на античные сюжеты - отличаются четкостью линий, некоторой сухостью в манере исполнения. Холодные краски образуют особую по своему металлическому блеску колористическую гамму. 
Донателло (Донато ди Никколо ди Бетто Барди) (13861466) - выдающийся итальянский скульптор, глава реалистического направления в пластике раннего Возрождения. В своих поздних работах он достигает огромной реалистической силы в изображении человеческих страстей и страданий. 
Стр. 262. ...всюду - одни "fascia", старички-гарибальдийцы...- Чапек был в Италии вскоре после того, как в октябре 1922 года итальянские фашисты с помощью крупных капиталистов и королевского правительства захватили власть. Они демагогически объявили себя наследниками Гарибальди, якобы продолжающими его дело объединения Италии. Шествие чернорубашечников и всякого рода националистические демонстрации были в то время обычным явлением. 
...у могилы Данте... - Данте Алигьери (1265-1321) - великий итальянский поэт, автор "Божественной комедии", похоронен в Равенне. 
Стр. 263. Леон Баттиста Альберта (1404-1472} - итальянский гуманист, писатель, музыкант, живописец, архитектор. 
Самый видный теоретик искусства в Италии до Леонардо да Винчи. Построил ряд зданий в Мантуе, Римини, Флоренции. 
Сансовино (Контуччи) Андреа (1460-1529) и Сансовино (Татти) Якопо (1486-1570)-два крупных итальянских скульптора и архитектора эпохи Возрождения. 
Стр. 265. Мазаччо (Томмазо ди Джованни ди Симоне Гвиди) (1401-1428), выдающийся итальянский художник, один из крупнейших представителей реалистического направления во флорентийском искусстве эпохи Возрождения. 
Брат Анджелико - итальянский живописец, монах Джованни Анджелико (1387-1455); его кисти принадлежат фрески на тему о жизни Христа в монастыре Сан-Марко. 
Стр. 266. Канава Антонио (1757-1822) - выдающийся итальянский скульптор, представитель классицизма. 
...из Кроу и Кавальказеллы. - Джозеф Артур Кроу (18251896) английский художник и историк искусства и Джованни Кавальказелла (1820-1897) - итальянский историк искусства, авторы книги-справочника "История итальянской живописи". 
Стр.267. Фра Бартоломео (Баччо делла Порта) (1475-1517)флорентийский художник, мастер монументальной живописи. 
Боттичелли Сандро (Александр Филиппепи) (1444-1510) -" один из крупнейших итальянских художников эпохи Возрождения. 
Дуччо ди Буонинсенья .(ок. 1255-1319) - крупный итальянский художник, основатель сиенской школы живописи. Его искусство сочетает черты средневековья и тенденции Возрождения. 
Стр. 268. ...Энеа Сильвио Пикколомини, у которого в свое время были кое-какие делишки с Иржи Подебрадским... - Энеа Сильвио Пикколомини (1405-1464)-итальянский ученый и дипломат, с 1458 года - папа римский под именем Пия II; враждовал с чешским королем Иржи из Подебрад (1420-1471), представителем умеренного крыла гуситов, способствовавшим подрыву привилегий католической церкви в Чехии. 
Пинтуриккьо (Бернардино ди Бетто) (1454-1513) --итальянский живописец, мастер фресковой живописи. 
"Мир" Лоренцетти - имеется в виду женская фигура "Мир" на фресках итальянского художника Амброджо Лоренцегти (о"к. 1280-1348) в сиенском Палаццо Публике. 
Стр. 269. Лука Синьорелли (ум. 1523) - известный итальянский художник; особое внимание уделял изучению форм и движений человеческих фигур. Одна из его лучших работ - величественный фресковый цикл на тему "Конец мира" в капелле Бризио в соборе г. Орвието. Стр. 270. Махар нашел в Риме античность. - Иозеф Махар (1864-1942)-известный чешский поэт, в начале творчества выступивший за национальное освобождение страны. После образования в 1918 году самостоятельной Чехословакии Махар переходит на реакционные политические позиции. Тема античности, Которую Махар противопоставлял современности как некий идеал гармонии, занимает большое место в творчестве поэта, особенно в ранний период. 
Стр. 271. Микулашский проспект. - Очевидно, Чапек имеет в виду улицу в Праге, на которой находится известный собор св. Микулаша, построенный в стиле барокко. 
...заставила Павла V испортить собор св. Петра. - При Павле V (Камилло Боргезе) папе римском (1605-1621), завершалась постройка и оформление одного из величайших архитектурных памятников-собора св. Петра в Риме. Большую часть работы над этим собором провел гениальный итальянский скульптор, живописец и поэт Микеланджело Буонаротти (1475-1564). 
В частях храма, созданных после смерти Микелачджело, преобладает парадный, помпезный стиль. 
...национальный патрон Кирилл. - Имеется в виду выдающийся просветитель Константин (827-869), в монашестве Кирилл, умерший в Риме. Вместе со своим братом Мефодием заложил на территории нынешней Чехии основы церкви, независимой от немецкого духовенства. Кирилл и Мефодий впоследствии были причислены к лику святых. 
Стр. 277. ...отличаются серьезной простотой таможенного служащего Руссо... - Французский живописец-самоучка Анри Руссо (1844-1910) некоторое время служил в парижской таможне. 
Наивная непосредственность работ Руссо нашла много подражателей, но они подменили ее эстетской архаизацией. 
Мунк Эдвард (1863-1944) -норвежский художник, один из родоначальников норвежского экспрессионизма. 
Стр. 279. ...Микеланджело в Сикстинской капелле... - В фреске Микеланджело Буонаротти "Страшный суд" на алтарной стене Сикстинской капеллы (1534/35-1541), о которой говорит Чапек, религиозная тема трактована как своеобразная титаническая борьба гигантов, противопоставляющих свою волю слепой стихии. 
Стр.281. Дом трагического поэта в Помпее - так называют одно из зданий, погребенных при извержении Везувия в 79 году. 
Стр- 282. Новый Быджов - город в Чехии. 
Стр. 283. ...с простотой святого Франциска. - Имеется в виду католический святой Франциск Ассизский, который, согласно легенде, славился простотой и непритязательностью. 
Стр. 286. Культ Митры. - Митра в религиях древней Персии, древней Индии - бог света, чистоты и правды. Культ Митры в I в. до н. э. получил распространение в Римской империи. 
Стр. 287. ...подземные морлоки, о которых писал Уэллс... - Чапек имеет в виду фантастический подземный народ морлоков, описанный известным английским писателем Гербертом Уэллсом (1866-1946) в романе "Машина времени". ; Стр. 288. Адриан Публий Элий - римский император (117138). , .;. , . ,,: Лракситель - великий древнегреческий скульптор середины IV века до н. э. К лучшим его произведениям принадлежат статуи богини Афродиты (у римлян - Венеры). ,:. , Чимабуэ (Ченни ди Пепо) (ок. 1240-ок. 1302) итальянский живописец, представитель средневекового искусства., " Лангханс Карл Готтхард (1732-1808) - немецкий архитектор классицистического направления. 
Метопы - террактовые или каменные плиты с рельефными изображениями. , Каракалла - прозвище римского императора Марка Аврелия Антонина (186-217); в его правление в Риме были построены общественные бани, так называемые термы Каракалды. . 
Стр. 289. Кенсингтонский музей - один из богатейших музеев Англии. (Подробнее см. "Письма из Англии", в наст, томе.) Стр. 291. Малая Страна район г, Праге, который был нас;е[лен главным образом мелкой буржуазией. . Стр. 294. Дуччо Агостино ди (1418-1481) -.итальянский скульптор, сделал большой барельеф для церкви ев, Бернардино в Перудже. Перуджино Пьетро (ок. 1446-1523) - крупный итальянский живописец, произведения которого отличаются яснрстью, спокойствием и тонким поэтическим чувством, в свои картины част вводил пейзаж с холмистыми далями Умбрии. .. 
Пьеро делла Франческа (ок. 1416-1492) - выдающийся итальянский живописец эпохи раннего Возрождения. Его .живописи свойственно, эпическое спокойствие, чистота и прозрачность светлых красок. Фрески в церкви Сан-Франческо в Ареццо на тему легенды о "животворящем кресте" принадлежат к лучшим произведениям художника. 
Стр. 295. Буркхардт Якоб (1818-1897)- швейцарский историк, автор известных трудов по истории культуры и искусства Италии. . . :.. . 
693 Стр. 296. Фра Липпи и Гирландайо. - Фра Филиппе Липгш (ок. 1406-1469) и Доменико Гирландайо Бигорди (1449-1494) - выдающиеся итальянские художники раннего Возрождения, представители реалистического направления в флорентийской школе живописи. 
Пьеро ди Козина (1462-1521)-итальянский живописец эпохи Возрождения, мастер флорентийской школы. 
Джованни Пизано (ок. 1245-ок. 1314)-итальянский архитектор и скульптор, автор ряда статуй, украсивших соборы в Пизе и других городах. Его искусство, в котором сочетаются традиции готики и реалистические тенденции ренессанса, насыщено страстным чувством и глубоким психологизмом. 
Никколо Пизано (ок. 1220-1278/1287)-крупный итальянский скульптор, отец Джованни Пизано. Опираясь на античную традицию, он создал монументальные реалистические произведения, религиозные по тематике, но проникнутые чисто светским духом. 
Стр. 299. Луини Бернардино (1480/1490-1532) - итальянский художник, произведениям которого свойственны спокойный характер, некоторое однообразие типов, неяркие краски; выполнил ряд фресок для зданий в Милане. 
Браманте Донато (1444-1514)-знаменитый итальянский архитектор, выдающийся представитель Высокого Возрождения, выполнил ряд крупных архитектурных работ в Милане. Для его искусства характерна строгость и величавость. 
Стр. 300. Море Галатеи. - Галатея в античной мифологии - морская нимфа, олицетворение спокойного моря. 
Стр. 302. Колыбель Вергилия. - Великий римский поэт Вергилий (70-19 до н. э.) родился и вырос близ Мантуи. 
Паоло Веронезе Кальяри (1528-1588) -выдающийся итальянский художник, родился в Вероне. Им созданы жизнерадостные, сочные по колориту декоративные панно и фрески, принадлежащие к лучшим образцам монументальной живописи итальянского Возрождения. 
Мороне Доменико (1442-1517)-итальянский художник, уроженец Вероны. 
...лангобардский братец... - Так К. Чапек называет базилику Сан-Дзено (Святого Зенона) в Вероне, строгое здание XI-XII вв. очевидно потому, что в VI-VIII вв. на территории Вероны находилось древиегерманское племя лангобардов, а в Сицилии, на месте Монреаля, - норманны. 
Стр. 303. Николаус и Вилигельмус- мастера так называемой ломбардской школы пластики (XII в.). 
Стр. 305. Альфред Фукс - современный чешский журналист, философ и переводчик. Занимался историей католидизма, имеет также труды по эстетике. 
Стр. 306. Рибера Хосе (ок. 1591-1652) - выдающийся испанский художник-реалист, долго жил в Италии и возглавил неаполитанскую школу живописи. 
Раньше эта местность называлась "верный Тироль"... - то есть до 1866 года; в 1866 году Больцано в результате поражения Австрии в Австро-Прусской войне перешел к Италии. 
Стр. 308. Тускулум - древний город неподалеку от Рима, в окрестностях которого находилось множество вилл знатных римлян. Имеется в виду пребывание Ибсена в альпийском курортном местечке Госсензасс, где он часто проводил лето. 
Стр. 309. Паралипомена- (означает "пропущено") название греческого перевода двух книг Ветхого завета. 
"Тайная Вечеря" Леонадро - знаменитая работа одного из величайших итальянских художников Леонардо да Винчи (1452-1519)-роспись трапезной в монастыре Санта-Мариа делле Грацие в Милане. 
Салаино Андреа (ок. 1480-1524) - итальянский художник, последователь Леонардо да Винчи. Ряд картин приписывается Салаино, но их авторство точно не установлено. 
Андреа дель Сарто (1486-1531) - выдающийся итальянский живописец, представитель искусства Высокого Возрождения. 
Рафаэль Санти (1483-1520)-великий итальянский художник, один из крупнейших мастеров итальянского искусства Возрождения. Родился в Умбрино и испытал воздействие культурной среды родного города, являвшегося одним из центров гумманизма. Зрелый период творчества Рафаэля связан с Римом, где он жил с 1508 года. Роспись парадных зал, так называемых станц Ватиканского дворца, и фрески на темы античной мифологии в вилле Фарнезина принадлежат к лучшим произведениям художника. 
Стр. 310. Гуго ван дер Гус (ок. 1440-1482)-крупный нидерландский художник-реалист. 
Теотокопули - настоящее имя художника Эль Греко - подробнее см. примеч. к стр. 415. 
Микелоццо Бартоломео ди (1396-1472) итальянский архитектор и скульптор Раннего Возрождения. 
Майано Бенедетто да (1442-1497) итальянский архитектор и скульптор флорентийской школы эпохи Возрождения. 
Росселлино Бернардо (1409-1464)-и Росселлино Антонио (1427-1479) братья, итальянские скульпторы эпохи Возрождения. 
Верроккьо Андреа (1435-1488) - известный итальянский скульптор, живописец и ювелир, один из выдающихся мастеров эпохи Возрождения. 
Мино да Фьезоле (1430/1431 -1484) - итальянский скульптор эпохи Возрождения, мастер флорентинской школы. 
Брунеллёски Филиппе (1377-1446)-знаменитый архитектор и скульптор, наиболее яркий представитель зодчества Раннего Возрождения. 
Карраччи- семья итальянских живописцев конца XVI - начала XVII века, основоположников академизма в европейской живописи, поверхностного парадного искусства, эклектически использовавшего художественное наследие Возрождения. 
Гвидо Рени (1575-1642)-итальянский живописец, один из крупнейших представителей так называемой академической живописи XVII века. Его картины отличаются мастерством рисунка и композиции, но лишены глубины. 
Бернини Лоренцо (1598-1680) - итальянский скульптор и архитектор, один из главных представителей итальянского барокко. Творчество Карраччи, Рени, Бернинн связано с общим кризисом культуры Возрождения. 

ПИСЬМА ИЗ АНГЛИИ 

В Англию К. .Чапек ездил в 1924 году в качестве гостя Пенклуба. Очерки "Письма из Англии" ("Anglicke listy") печатались с июня по август 1924 года в "Лиловых новинах" и отдельной книгой вышли в 1924 году в издательстве "Авентинум". 
В издание 1934 года автором были включены дополнительно две главы ответ на анкету газеты "Дейли Геральд" и речь для британского радио. 
Стр. 315. Шолиак Леон - французский: художник, с которым К. Чапек познакомился во время своего пребывания в Париже в 1911 году. 
Стр. 318. ...в объятия доброго чешского ангела-хранителя...Имеется в виду чешский филолог О. Вочадло, читавший лекции по чешской литературе и славистике в Лондонском университете; сопровождал К- Чапека во время его поездок по Англии. 
Стр. 319. Кингстаун - город на юго-западе от Лондона; прежде в нем короновались английские короли. 
Стр. 329. Кокни - народный лондонский диалект, кокни называют себя также исконные жители бедняцких кварталов Лондона. 
Стр. 331. Коллекция Уоллеса - коллекция картин и других произведений искусства; названа по имени дарителя. 
Галерея Тэта - музей живописи; назван по имени дарителя. 
Королева Мэб - сказочный персонаж, часто встречающийся в английской поэзии. 
Стр. 333. Юкатан - полуостров в Центральной Америке, известен богатыми памятниками древней индейской культуры. 
Стр. 334. Ниневия - один из политических и религиозных центров древней Ассирии, уничтоженный в 612 году до н. э. 
Ее развалины, обнаруженные в 1845 году в результате раскопок, представляют большой историко-культурный интерес. 
Вест-Энд-наиболее фешенебельный район Лондона. 
Стр. 335. Констебль Джон (1776-1837) - известный английский художник-пейзажист. 
Домье Опоре (1808-1879) -французский художник и график, блестящий мастер политической карикатуры. 
Тернер Вильям (1775-1851) -известный английский художник-пейзажист. 
Ватто Антуан (1684-1721)-выдающийся французский художник-жанрист. 
Эльджиновские мраморы - мраморные скульптуры из Афинского акрополя, переданные Британскому музею лордом Эльджином. 
Стр. 336. Кью-Гарден - обширный ботанический сад в Лондоне. 
Стр. 337. Тоуэр - старинная крепость на берегу Темзы (построена в XI веке), в прошлом королевская резиденция, потом тюрьма, в настоящее время музей. 
Альфонс - имя многих королей Испании и Португалии. 
Макдональд Джемс Рамзей (1866-1937)-один из лидеров лейбористской партии в Англии в 1924 году, затем с 1929 по 1935 год - премьер-министр. 
697 Киплинг Редиард (1865-1936) - известный английский писатель, автор произведений о жизни английских колоний, апологет британского империализма. 
Ленглен Сузанна - знаменитая французская теннисистка. 
Вильгельм II - занимал германский престол с 1888 по 1918 год. В начале ноябрьской революции 1918 года в Германии бежал в Голландию. 
Франц Иосиф - император Австро-Венгрии (1848-1916)\ союзник Вильгельма II в первую мировую войну. 
Стр. 338. Луи Блерио (1872-1936)-французский летчик и авиаконструктор. В 1909 году первым перелетел из Франции в Англию через Ламанш. 
Гульельмо Маркони (1874-1937) - известный итальянский радиотехник, добился значительных результатов в практическом применении радиотелеграфии. 
Герберт Спенсер (1820-1903) - английский буржуазный философ и социолог позитивистского направления. 
Стр. 339. Фр. Гётц - см. примеч. к I тому, стр. 374. 
Закрейс Франтишек (1839-1907)-чешский литературный критик. 
Шрамек Франя (1877-1952)-чешский писатель, известный прежде всего как поэт-лирик и автор патриотических стихов, написанных в годы оккупации Чехословакии гитлеровцами. 
Шмиловский Алоиз (1837-1883)-чешский писатель, автор популярных в свое время дидактических сентиментальных романов и новелл о чешской провинции. 
Радл Эммануэль (1873-1942) - чешский ученый, биолог и философ. 
Гаттала Мартин (1821-1903)-известный словацкий ученый-славист, занимался вопросами словацкого и чешского языкознания. 
"Панч" - английский популярный юмористический журнал. 
"Кто-кто" - английский биографический справочник. 
Стр. 340. ...молчаливость философа-пифагорейца... - Пифагореизм идеалистическое направление в древнегреческой философии, получившее свое название по имени Пифагора (ок. 580500 до н. э.). От членов пифагорейского союза требовалось аскетическое поведение. 
Стр. 341. Копра - сушеные ядра кокосовых орехов. 
Стр. 342. ...обширнее Вацлавской... - Вацлавская площадь- центральная площадь в Праге. 
Стр. 344. Сакья-Муни - одно из имен индийского бога Будды. 
Стр. 345. ...в лавке старого Проузы в Упице... - Чапек вспоминает лавку в северочешском городке Упице, где он бывал в детстве. 
Стр. 346. Коширже - предместье Праги. 
Стр. 352. Питт (Уильям) Старший (1708-1778) - английский государственный деятель, лидер партии вигов, выражавший интересы английской буржуазии, поддерживавшей ее экспансионистские колониальные устремления. 
Стр. 353. Вальдштейнский зал - зал в старинном дворце в Праге, принадлежащем чешскому дворянскому роду Вальдштейн и являющемуся одним из монументальных сооружений чешской архитектуры. 
Стр. 356. Бэда Достопочтенный (674-735) - английский богослов, философ и историк. 
Стр. 357. Бон Джеймс- (р. 1901)" - во время пребывания Чапека в Англии - редактор газеты "Манчестер Гардиан", автор работ об Эдинбурге. 
Стр. 359. Роберт Брюс (1274-1329) -вождь восстания шотландцев против английского господства, впоследствии провозглашен королем Шотландии (1306-1329). В 1328 году добился у Англии признания независимости Шотландии. 
Стр. 360. Карел Томан (1877-1946)-известный чешский поэт, в народно-демократической Чехословакии ему посмертно было присвоено звание Народного художника. 
Отакар Фишер (1883-1938)-чешский поэт, драматург и критик, в творчестве которого сказалось влияние декадентских течений. 
Стр. 361. Клан - род у кельтских народов, к которым относятся шотландцы и ирландцы. Остатки родовой организации общества отмечались у шотландцев и ирландцев еще в XVIII и даже XIX веке. В настоящее время названия кланов сохранились во многих фамилиях. 
Стр. 362. "Биннори, о Биннори..." - припев старинной шотландской песни. 
Стр. 365. Земля Гиперборейская - по преданию древних греков, сказочная северная страна за океаном. 
Стр. 366. Пикты - древний народ, населявший Шотландию; считается коренным населением Британских островов. 
Хокон IV Старый (1204-1263) - норвежский король, во время поенных действий против Шотландии в 1263 году останавливался со своим войском на острове Скай. 
Стр. 372. "Озерная школа" - литературная группа английских романтиков, куда входили поэты, жившие в Озерной области на севере Англии: В. Вордсворт (1770-1850), С. Ко.пьридж (1772-1834), Р. Саути (1774-1843). Поэты "озерной школы" придерживались реакционных политических взглядов, их поэзии свойственна мистика, пассивная созерцательность. 
Стр. 374. Гуингнмы - сказочный народ лошадей, к которым попадает Гулливер - герой сатирического романа Джонатана Свифта (1667-1745) "Путешествие Гулливера". В части романа, посвященной описанию страны гуингнмов, Свифт выразил свои представления об идеальной организации общества. 
Стр. 378. Ллойд-Джордж Давид (1863-1945) - английский буржуазный политик либерального толка, в 1916-1922 годы - премьер-министр. Неоднократно избирался депутатом парламента от Уэлса и считался уэлским патриотом. 
Стр. 379. Кимры - древние обитатели Уэлса, народ кельтского происхождения. 
Стр. 380. Шоу Бернард. - С выдающимся английским драматургом Джорджем Бернардом Шоу (1856-1950) К. Чапек был близко знаком; Чапек восхищался критической остротой творчества Шоу. Он писал: "Наша эпоха нуждается в Шоу, который ее обличает и подымает на смех,, и долго еще будет нуждаться" ("Лидове новины", июль, 1936). Шоу высоко ценил творчество К. Чапека, чьи произведения уже в те годы были очень популярны в Англии. 
Стр. 381. "Собака Баскервиллец"- название детективной повести, английского писателя Конан Дойля (1859-1930) о сыщике Шерлоке Холмсе. 
"Эспаньола" - название корабля в романе английского писателя Роберта Льюиса Стивенсона (1850-1894) "Остров сокровищ". 
Стр. 384. Дрейк. Френсиз (1540-1596) - английский мореплаватель, типичный для раннего периода первоначального накопления, сочетающий в себе черты военного моряка и пирата. 
Мэрриэт Фредерик (1792-1848): - англичанин, капитан дальнего плавания, автор популярных приключенческих романов и рассказов. 
Стр. 386. Мессинджер Филипп (1583-1640) - английский драматург, в пьесах которого показано моральное разложение высших классов. 
Стр. 387. Джон Локк (1632-1704) - английский философсенсуалист, выступал против идеалистической теории врожденных идей, развивал теорию познания, основанную на чувственном опыте, однако в действительности его теория также открывала дорогу для идеалистических выводов. 
Стр. 388. Уайэтт Джемс (1748-1813) - английский архитектор. 
Стр. 389. Боучек Вацлав (1869-1940) - пражский адвокат и публицист, специалист по английскому и американскому праву. 
Стр. 392. Сетон Уотсон Роберт Вильям (1879-1952)-английский историк, написал ряд работ, в которых отстаивал идею независимости чехов и словаков. 
Найгель Плейфер (1874-1934) - английский актер и режиссер. Поставил на английской сцене драмы Чапека "R. U. R." и "Из жизни насекомых". 
Стр. 393. Джон Голсуорси (1867-1933) - выдающийся английский писатель и драматург, представитель критического направления в английской реалистической литературе; наиболее известен его цикл романов "Сага о Форсайтах". 
Стр. 394. Виктор Дик (1877-1931) - известный чешский писатель; в своих ранних произведениях выступал за национальное освобождение Чехии, после образования Чехословацкого государства в 1918 году перешел в лагерь реакции. 
Г. Д. Уэллс. - К. Чапек увлекался творчеством Уэллса; он писал: "Имя Уэллса принадлежит не только истории литературы, но и истории человеческого прогресса" ("Лидове новины", 20 сентября 1936). Научно-фантастические романы английского писателя, в которых осуждалась буржуазная цивилизация, близки по теме многим произведениям К. Чапека, однако Чапек не разделял позитивных взглядов Уэллса, сводившихся к утопическому социал-реформизму. 
Стр. 396. Стринберг Иухан Август (1849-1912)-выдающийся шведский писатель, автор драм, романов и новелл, обличающих пороки шведского буржуазного общества. В поздний период своего творчества пережил известное влияние декаданса. 
Роден Огюст (1840-1917) - выдающийся французский скульптор; оказал мощное воздействие на развитие европейской реалистической скульптуры. В поздних произведениях Роден приближается к импрессионизму. 
Стр. 398. Джон Нокс (1505-1572)-шотландский церковный реформатор, заложил в 1560 году протестантскую церковь в Шотландии. 

ПРОГУЛКА В ИСПАНИЮ 

В октябре 1929 года К. Чапек посетил Испанию; его очерки "Прогулка по Испании" ("Vylet do Spanel"), печатались в газете "Лидове новины" с ноября 1929 года до марта 1930 года, отдельной книгой вышли из печати в 1930 году в издательстве "Авентинум". 
Стр. 406. Оскар Недбал (1874-1930)-известный чешский композитор и дирижер. 
Стр. 408. Коро Камилл (1796-1875)-известный французский художник-пейзажист. 
Греф де ла Фер - один из героев (Атос) известного романа А. Дюма-отца "Три мушкетера". 
Калигула Гай Цезарь (12-41) римский император, прославившийся своей жестокостью. 
"Светлые часы" (1896) и "Города-спруты" (1895)-стихотворные сборники выдающегося бельгийского поэта Эмиля Верхарна (1855-1916). 
Стр. 415. Терезин, Иозефов - крепости в Чехии, построенные австрийским императором Иосифом II в 1780 и 1787 годах. 
Греко-Эль Греко (Доменико Теотокопули) (1541-1614) - знаменитый испанский живописец. Грек по происхождению, долгое время жил в Толедо. Живопись Греко, особенно его религиозные картины, проникнуты мистицизмом, близким к искусству средневековья. 
Мудехарский. - Мудехарский стиль - направление в испан" ской архитектуре и искусстве позднего средневековья и Ренессанса, названное так по имени арабских мастеров-мудехаров; сочетает готику и элементы мавританского искусства. 
Стр. 416. Платереско - архитектурный стиль испанского раннего средневековья, в котором сочетались элементы античного, готического и мавританского искусства. 
Стр. 418. Чурригеррескный - название художественного стиля испанского рококо (по имени архитектора Чурригерра, 1G501723), в переносном смысле чрезмерно пышный. 
Стр. 419. Толедская еврейка - намек на легенду о любви испанского короля Альфонса VIII к прекрасной толедской еврейке Ракели. 
Стр. 421. Веласкес Диего де Сильва (1599-1660) - один из величайших испанских художников-реалистов. Особую ценность представляют его портреты, дающие глубокую психологическую и социальную характеристику современников Веласкеса. Состоял придворным живописцем испанского короля Филиппа IV (1621-1665). 
Стр. 425. Маньерист. - Маньеризм - упадочное течение в европейском искусстве XVI века, связанное с феодальной реакцией и контрреформацией, отличалось субъективизмом, манерностью и вычурностью формы. 
Стр. 426. Гойя Франсиско (1746-1828)-выдающийся испанский живописец и график, в творчестве которого преобладает острейшее сатирическое обличение уродств испанского феодально-католического общества; ниже Чапек имеет в виду картину Гойи, изображавшую королевское семейство Карлоса IV. 
Прадо - музей в Мадриде, одна из лучших европейских картинных галерей. 
Стр. 427. Мамелюки Мюрата - здесь - египетские войска, использованные Наполеоном Бонапартом; Мюрат Иоахим (17711815) один из военачальников Наполеона, маршал, командовал французской армией в Испании, жестоко подавлял сопротивление испанского народа. 
Мане Эдуард (1832-1883)-выдающийся французский ху" дожник, один из основоположников импрессионизма. 
Стр. 428. "Бедствия войны" (1810-1820), "Капричос" (1793-1803)-графические циклы сатирических рисунков Гойи. 
Стр. 429. Сурбаран Франсиско (1598-1654)-выдающийся испанский художник-реалист. 
Стр. 430. Мурильо Бартоломео Эстеван (1618-1682)-выдающийся испанский живописец; в свои картины на религиозные темы вводил жанровые мотивы и сообщал своим произведениям лирический характер. 
Стр. 432. Новые замки - город в Словакии. 
"Кисуца, Кисуца" - популярней словацкая народная песня. 
Бржецлав - город в Чехии. 
Стр. 441. Флорида - направление в испанском готическом искусстве средневековья. 
Стр. 444. Фердинанд II - Арагонский, он же Фердинанд V Католик (1452-1516)-король Арагона с 1472 года. В результате его брака с Изабеллой Кастильской была заключена уния Арагона и Кастилии (1479). Являясь фактически первым королем объединенной Испании, Фердинанд стремился к установлению королевского абсолютизма и опирался на католическую церковь. 
Стр. 445. Куфические суры - главы корана, написанные так называемым куфическим письмом - арабским орнаментальным письмом. 
Стр. 447. Педро Жестокий - португальский король Педро I (1357-1367), боролся против феодальной знати за укрепление абсолютизма. 
Стр. 454. Дейвице - предместье Праги. 
Градец Кралове - городок на юг от Праги. 
Пардубице, Часлав - дачные места возле Праги. 
Стр. 481. Фаллический культ - культ, обожествляющий органы оплодотворения, известен у многих древних народов. 
Стр. 485. "...златые дни Аранхуяса миновали..." - намек на первую фразу из драмы Ф. Шиллера "Дон Карлос"; г. Аранхуэс -летняя резиденция испанских королей. 
Стр. 486. Торре дель Оре - Золотая башня, старейший архитектурный памятник в Севилье (1220), куда складывали драгоценности, привезенные из завоеванных испанцами земель в Америке. 
"Ля вангуардиа" - барселонская газета. 
Збраслав - предместье Праги. 
Стр. 487. Альбенис Исаак (1860-1909) - известный испанский композитор и пианист. 
Стр. 492. Diputacion - здание, в котором, начиная с XIV века, заседал парламент. 
Гауди и Корнет Антонио (1852-1926)-испанский архитектор-модернист, строитель храма Святого Семейства, о котором упоминает Чапек; храм не был завершен. 
Стр. 498. Мейе Антуан (1866--1936) - видный французский языковед, профессор сравнительного языкознания в Коллеж де-Франс. 

КАРТИНКИ ГОЛЛАНДИИ 

В Голландии К. Чапек бывал несколько раз, в коние июня 1931 года он присутствовал на конгрессе Пенклуба, а затем ездил по стране. Впечатления о Голландии писатель публикует в "Лидовых новинах" в июле и сентябре 1931 года и журнале "Пршитомност" в декабре 1931 и в январе 1932 года; отдельным изданием "Картинки Голландии" ("Obrazky z Hotandska") вышли в 1932 году в издательстве Борового "Авентинум". 
Перевод выполнен по изданию "Cesty Evropou", Прага, 1955, "Млада Фронта". 
Стр. 513. Графы Оранские - старинная дворянская фамилия, представители которой играли большую роль в истории Нидерландов. 
Стр. 515. Вермеер ван Дельфт (1632-I675J - выдающийся голландский художник, автор сцен городской жизни и видов Дельфта, замечательных по яркости и поэтичности образов. 
Ван-Гог Впнцент (1853-1890)-голландский художник, работал также во Франции. В его картинах, многие из которых изображают тяжелую жизнь бедноты, проявлялись в известной степени модернистские увлечения художника. 
Стр. 516. Гоббема Мейндерт (1638-1709)-известный голландский художник-пейзажист. 
Стр. 531. Израэльс Иосиф (1824-1911)-голландский художник, создавший скромные, проникнутые поэзией бытовые сцены, посвященные тяжелой жизни голландских тружеников. 
Стр. 532. Кейп Альберт (1620-1691)-голландский художник-пейзажист, мастер световых эффектов. 
Ван де Вельде - имя трех известных голландских художников XVII века. 
Стр. 534. Поттер Пауль (1625-1654); - голландский художник-анималист и пейзажист. 
Стр. 535. Броуэр Андриан (1606-1638) - голландский художник, один из основателей школы голландской бытовой живописи. 
Остаде Адриан ван (1610-1685)-голландский художник и гравер, мастерски изображал сцены народной жизни. 
Ян Стен (1626-1679)-голландский художник, мастер юмористических жанровых сценок. 
Рейсдаль Якоб ван (1628-1682)-крупнейший голландский пейзажист, картины которого проникнуты большой поэтической силой и драматизмом. 
Брейгель Старший Питер (1525-1569)-голландский художник, так же как его сыновья Пигер и Ян. Творчество Брейгеля Старшего является одной из вершин голландской реалистической живописи. 
Доу Герард (1613-1675)-голландский художник-реалист, ученик Рембрандта, изображал преимущественно бытовые сцены. 
Терборх Герард (1617-1681)-крупный голландский художник, бытописатель жизни мелкой буржуазии. 
Метсю Габриэль (1629-1667)-голландский художник, особенно мастерски изображал пышную одежду и обстановку. 
Питер де Гох (1629-ум. после 1684)-голландский художник, мастер жачровой живописи. 
Стр. 536. Воуверман Филип (1619-1668) - голландский художник-пейзажист. 
Ван дер Hep Аарт (1603-1677)-голландский художникпейзажист, мастерски передавал эффекты вечернего и ночного освещения. 
Ван Гойен Ян (1596-1656)-голландский художник, превосходно изображал природу родной страны. 
Франс Гальс (ок. 1580-1666) - выдающийся голландский художник, мастер реалистического портрета. 

ПУТЕШЕСТВИЕ НА СЕВЕР 

Последнюю поездку, на север, в Скандинавские страны, Чапек совершил вместе с женой, известной актрисой Ольгой Шейнпфлуговой, и в текст очерков "Путешествие на север" ("Cesta na sever") ввел ее стихи о путевых впечатлениях. Эта книга была издана в Брно, в 1936 году, в издательстве "Книговна "Лидовых новин". 
Стр. 541. "Вега" - судно, на котором совершал путешествия полярный шведский исследователь Адольф Эрик Норденшельд (1832-1901). 
"Фрам" - судно, на котором совершал путешествия крупнейший норвежский исследователь Арктики и океанограф Фритьоф Нансен (1861-1930). 
Кьеркегор Серен (1813-1855) - датский философ-идеалист, считается предшественником современного реакционного философского течения экзистенциализма. 
Якобсен Иене Петер (1847-1885)-датский прогрессивный писатель-реалист. 
Гамсун Кнут (1859-1952)-норвежский писатель. Наиболее известны его ранние произведения; уже в раннем творчестве Гамсуна проявлялся крайний индивидуализм, натуралистические и импрессионистские тенденции. В дальнейшем произведения писателя приобретают открыто антидемократический характер. 
Во время фашистской оккупации Норвегии Гамсун сотрудничал с нацистами. 
Брандес Георг (1842-1927) - известный датский критик и историк литературы. 
Гьелеруп Карл (1857-1919)-датский писатель, произведения которого проникнуты пессимистическими и мистическими настроениями. 
Гейерстам Густав (1858-1909)-шведский писатель, испытавший влияние натурализма. 
Лаеерлеф Сельма (1858-1940)-известная шведская писательница, ее лучшие произведения проникнуты гуманизмом и глубоко поэтичны. 
Гейденстам Вернер (1859-1940)-шведский писатель, в творчестве которого сильны тенденции эстетизма и декаданса. 
Гарборг Арне (1851-1924)-норвежский писатель, представитель критического реализма. 
Бьёрнсон Бьёрнстьёрне (1832-1910)-известный норвежский писатель-реалист, наибольшей популярностью пользовались его социально-критические драмы. 
Ли Юнас (1833-1908) - норвежский писатель, наиболее известен как автор романов и повестей из жизни простых людей Норвегии. 
Кьелланд Александр (1849-1906)-норвежский писатель, один из создателей реалистического романа в норвежской литературе, остро критиковал пороки буржуазного общества. 
Дуун Олаф (1876-1939)-норвежский писатель, автор романов из деревенской жизни. 
Унсет Сигрид (1882-1951) - норвежская писательница. Наиболее известна ее историческая трилогия "Кристин, дочь Лавранса", ярко изображавшая средневековье в Норвегии. 
Пер Гальстром (1866-1901) - шведский писатель и критик. 
Ола Гансон (I860-1925) - шведский поэт и критик. 
Иухан Бойер (р. 1872)-норвежский писатель, автор романов из жизни крестьян и рыбаков. 
Стр. 544. Нордическая раса. - Чапек намекает на расистские теории нацистов, провозгласивших северную, "нордическую", расу высшей расой человечества, будто бы создавшей всю цивилизацию. 
Стр. 548. ...Оденсе, родина Андерсена. - Выдающийся датский писатель, автор всемирно известных сказок Ганс Христиан Андерсен (1805-1875), родился и жил в Оденсе. 
Стр. 551. Друиды - жрецы у древних кельтов. 
Стр. 552, Фальер Александр (1841 - 1900) -французский художник и скульптор. 
Карпо Жан Батист (1827--1875)-французский скульптор. 
Поль Гоген (1848-1903) -французский живописец, особенно известен своими картинами, изображающими экзотическую природу и жизнь на острове Таити. 
Стр. 553. Карл Якобсен и его супруга Оттилия - датские фабриканты, основатели Карлсборгского фонда поощрения наук и искусств. 
Свенд Борберг (1888-1947) - датский литературный и театральный критик. 
Стр. 554. Гамлетовский Эльсинор - старинный замок, место действия трагедии В. Шекспира "Гамлет". 
Стр. 562. Беллман Карл (1740-1795) - шведский поэт, автор стихов, проникнутых эпикурейскими настроениями. 
Эстберг Рагнар (1866-1945) - известный шведский архитектор. 
Стр. 566. Адриен де Фриз (1560-1627) -голландский скульптор, был придворным мастером императора Рудольфа II (ум. 1612) в Праге. 
Стр. 567. ...возвратить свои трофеи шведам. - Имеются в виду события Тридцатилетней войны (1618-1648), в которой принимали участие шведские и датские войска и которая разворачивалась главным образом на территории Чехии. 
Густав III. - Шведский король Густав III (1771-1792); увлекался литературой, написал несколько драм, которые ставились в стокгольмском театре; был убит па балу участником заговора высшего офицерства, мстившего ему за ограничение дворянских вольностей. 
Стр. 568. Здесь почитают Линней и Сведенборг... - Выдающийся шведский естествоиспытатель Карл Линней (1707-1778) и шведский теолог Эммануэль Сведенборг (1688-1772) - похоронены в кафедральном соборе т Упсалы. 
Содерблом Ларе (1866-1931) - профессор теологии и нсгор"!Н религии, архиепископ лютеранской церкви is Швеции, активный пацифист и сторонник дружбы между народами. 
Среднеготическая библия Вульфила -перевод библии, сделанный вестготским епископом Вульфилом (ок. 311-ок. 383), насаждавшим среди племен готов христианство; является главным памятником готского языка. : Стр. 569. ...собственноручные письма и документы Баннера и Торстенсона, Папенгейма и Вальдштейна, Густава Адольфа, Кристиана Ангальтского и Бернгарда Веймарского. - Иоганн Баннер, Торстенсон, Бернгард Веймарский, Папенгейм, Вальдштейн (Валленштейн) - военачальники в Тридцатилетнюю войну. Густав II Адольф - шведский король (1611-1632), возглавлявший во время Тридцатилетней войны союз протестантских государств. 
Стр. 571. Пест Берлина-герой популярного романа С. Лагерлеф "Сага о йесте Берлинге" (1891). 
Стр. 575. ...слить воедино оба эти языка... - В настоящее время в Норвегии два практически близких друг другу государственных языка: "ригсмол", берущий начало от датско-норвежского, и "лансмол", основанный на собственно норвежских диалектах, преобладающим языком литературы является "ригсмол". 
Стр.577. Осебергская скорлупка. - Чапек имеет в виду лодку викингов. 
Свердруп Отто (1850-1930)-норвежский полярный исследователь, в 1893-1896 годы сопровождал Нансена в его путешествиях. 
Стр. 578. Человек, погибший в снежной пустыне, куда он полетел, чтобы спасти какого-то хвастуна, сунувшегося в его Арктику. - Руальд Амундсен (1872-1928)-известный норвежский полярный исследователь, организатор ряда арктических экспедиций, первым достигший в 1911 году Южного полюса, погиб во время попытки оказать помощь итальянской экспедиции Нобиле, потерпевшей катастрофу на дирижабле "Италия" E.Q льдах полярного бассейна. Экспедиция, возглавляемая Нобиле, была организована весьма легкомысленно, организаторы ее больше заботились о рекламе. Экспедиция .была спасена советскими полярниками. 
Стр. 588. Ганзейский союз - торговый союз северо-германских городов, который в XIV веке держал в своих руках все северные торговые пути; утратил свое значение в XVI веке. 
Стр. 599. ...после расторжения унии со Швецией... - Навязанная Норвегии в 1814 году Священным Союзом уния со Швецией была расторгнута в 1905 году в результате длительной национально-освободительной борьбы норвежского народа. 
Стр. 614. Фердинанд Пероутка - чешский реакционный журналист, после февральских событий 1948 года эмигрировал и занял резко враждебную позицию к народно-демократической Чехословакии. 
Этертон (р. 1879)-офицер английских колониальных войск, известен своими путешествиями по Востоку, в том числе по Гималаям. 
Стр. 650. "Шелл", "Файфе" - рекламы фирм.