КАРЕЛ ЧАПЕК
РАССКАЗЫ И ОЧЕРКИ
Составление и предисловие С. В. Никольского
Комментарии И. А. БЕРНШТЕЙН

СОДЕРЖАНИЕ

МУЧИТЕЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ
Перевод Т. Аксель и. Ю. Молочковского
В замке 
Деньги 
Жестокий человек 
Рубашки

РАССКАЗЫ ИЗ ОДНОГО КАРМАНА
Перевод Т. Аксель и Ю. Молочковского
Голубая хризантема 
Гадалка 
Ясновидец
Тайна почерка
Бесспорное доказательство
Эксперимент профессора Роусса
Пропавшее письмо
Похищенный документ № 139/VII отд. "С"
Поэт
Гибель дворянского рода Вотицких
Рекорд
Купон
Преступление в крестьянской семье
Исчезновение актера Бенды
Покушение на убийство

РАССКАЗЫ ИЗ ДРУГОГО КАРМАНА
Перевод Т. Аксель и Ю. Молочковского
Редкий ковер 
Истории о взломщике и поджигателе 
История дирижера Калины
Смерть барона Гайдары
Похождения брачного афериста
Взломщик-поэт
Дело господина Гавлены
Игла

АПОКРИФЫ

Наказание Прометея. Перевод М. Зельдович ... 
О падении нравов. Перевод Н. Аросевой .... 
Александр Македонский. Перевод Ю. Молочковского 
Смерть Архимеда. Перевод А. Гуровича
Марфа и Мария. Перевод Н. Аросевой 
Лазарь. Перевод Н. Аросевой
О пяти хлебах. Перевод Н. Аросевой
Иконоборчество. Перевод Н. Аросевой
Офир. Перевод Н. Аросевой
Исповедь дон Хуана. Перевод Н. Аросевой 
Ромео и Джульетта. Перевод Н. Аросевой

ВЕЩИ ВОКРУГ НАС
Перевод Д. Горбова
О ВЕЩАХ
Восток 
О старых письмах 
Дым
ОБ ИЗОБРЕТЕНИЯХ
Самолет 
Славная машина

УВЛЕЧЕНИЯ И СТРАСТИШКИ
Человек и фотоаппарат
О картинах 
Куда деваются книги

КАРТИНКИ РОДИНЫ
Перевод Д. Горбова
КАРТИНКИ ЧЕХИИ
О нашем крае
Уголок страны
Чудесный лов рыбы
На Влтаве
Чешский Крумлов
Вышний Брод и Рожмберк
Остановка
Златая Стежка
Деревни
Пасха в горах
Родной край
ПРОГУЛКИ ПО ПРАГЕ
Здание Национального театра 
Огни над Прагой
Полицейский обход
Номер 251
В Попелках
СЛОВАКИЯ
Орава

БЫЛИ У МЕНЯ СОБАКА И КОШКА
Минда, или О собаководстве. Перевод Д. Горбова 
Дашенька, или История щенячьей жизни. Перевод Б. Заходера 
Собака и кошка. Перевод Д. Горбова 
С точки зрения кошки. Перевод Д. Горбова

СКАЗКИ
Перевод Д. Горбова

Собачья сказка 
Птичья сказка
Разбойничья сказка 
Почтарская сказка 
Большая докторская сказка

ПОБАСЕНКИ
Перевод Д. Горбова

Побасенки
Побасенки будущего
Современные
Обрывки

Комментарии

МУЧИТЕЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ

Переводы Т. АКСЕЛЬ и Ю. МОЛОЧКОВСКОГО

В ЗАМКЕ

- Ре, Мери, ре, - машинально повторяет Ольга.

Девочка нехотя разыгрывает на рояле легонький этюд, который они долбят уже две недели, но дело идет все хуже и хуже. Ольгу даже во сне преследует этот несносный детский мотивчик.

- Ре, Мери, слушайте же! До, ре, соль, ре, - напевает Ольга слабым голоском и наигрывает на рояле. - Будьте повнимательней: до, ре, соль, ре... Нет, Мери, ре, ре! Почему вы все время берете ми?

Мери не знает, почему она фальшивит, она помнит только одно: надо играть. В глазах у нее ненависть, она бьет ногой по стулу и вот-вот убежит к "папа".

Пока что девочка упорно берет "ми" вместо "ре".

Ольга, перестав следить за игрой, устало глядит в окно. В парке светит солнце, громадные деревья раскачиваются под горячим ветром; однако и в парке нет свободы, как нет ее в полях ржи за парком. Ах, когда же конец уроку? И опять "ми", "ми", "ми"!

- Ре, Мери, ре! - в отчаянии повторяет Ольга и вдруг взрывается: - Вы никогда не научитесь играть!
Девочка выпрямляется и окидывает гувернантку высокомерным взглядом.

- Почему вы не скажете этого при папа, мадемуазель?

Ольга закусывает губу.

- Играйте же! - восклицает она с ненужной резкостью, ловит враждебный взгляд девочки и начинает нервно считать вслух:

- Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. До, ре, соль, ре... Плохо! Раз, два, три, четыре...

Дверь гостиной чуть приоткрылась. Это, конечно, старый граф - стоит и подслушивает. Ольга понижает голос.

- Раз, два, три, четыре. До, ре, соль, ре. Вот теперь правильно... (Положим, неправильно, но ведь под дверью стоит старый граф!) Раз, два, три, четыре. Теперь хорошо. Ведь не так уж это трудно, не правда ли? Раз, два...

Дверь распахнулась, хромой граф вошел, постукивая тростью.

- Кхм, Mary, wie gehts? Hast du schin gespielt! 1 А, мадемуазель?

- О да, ваше сиятельство, - поспешно подтвердила Ольга, вставая из-за рояля.

- Mary, du hast Talent! 2 - воскликнул хромой старик и вдруг - это было почти отталкивающее зрелище - тяжело опустился на колени, так что заскрипел пол, и с каким-то умиленным завыванием принялся осыпать поцелуями свое чадо.

- Магу, du hast Talent, - бормотал он, громко чмокая девочку в шею. - Du bist so gescheit, Mary, so gescheit! Sag'mal, was soil dir dein Papa schenken? 3

- Danke, nichts 4, - ответила Мери, слегка ежась под отцовскими поцелуями. - Ich mochte nur 5...

- Was, was mochtest du? 6 - восторженно залепетал граф.

- Ich mochte nur nit so viel Stunden haben 7, - проронила Мери.

1 Мери, как дела? Ты хорошо играла! (нем.)
2 Мери, у тебя талант! (нем.)
3 Ты такая умница, Мери, такая умница! Скажи своему папе, что тебе подарить? (нем.)
4 Спасибо, ничего (нем.).
5 Я хотела бы только... (нем.)
6 Что, что бы ты хотела? (нем.)
7 Я хочу, чтобы у меня было поменьше уроков (нем.).
- Ха-ха-ха, ну, naturlich! 1 - рассмеялся растроганный отец. - Nein, wie gescheit bist du! 2 He правда ли, мадемуазель?

- Да, - тихо сказала Ольга.

- Wie gescheit! 3 - повторил старик и хотел встать. Ольга поспешила помочь ему. - Не надо! - резко крикнул граф и, стоя на четвереньках, попытался подняться сам. Ольга отвернулась. В этот момент пять пальцев конвульсивно стиснули ее руку; уцепившись за Ольгу и опираясь на нее всем телом, старый граф поднялся. Ольга чуть не упала под тяжестью этого громоздкого, страшного, параличного тела. Это было свыше ее сил. Мери засмеялась.

Граф выпрямился, нацепил пенсне и посмотрел на Ольгу с таким видом, словно видел ее впервые.

- Мисс Ольга?

- Please? 4 - отозвалась девушка.

- Miss Olga, you speak too much during the lessons; you confound the child with your eternal admonishing. You could make me the pleasure to be a little kinder 5.

- Yes, sir 6, - прошептала Ольга, зардевшись до корней волос.

Мери поняла, что папа отчитывает гувернантку, и сделала безразличное лицо, будто разговор шел не о ней.

- Итак, всего хорошего, мадемуазель, - закончил граф.

Ольга поклонилась и направилась к выходу, но, поддавшись жажде мщения, обернулась и, сверкнув глазами, заметила:

- Когда учительница уходит, надо попрощаться, Мери!

- Ja, mein Kind, das kannst du 7, - благосклонно подтвердил граф.

Мери ухмыльнулась и сделала стремительный книксен.

Выйдя за дверь, Ольга схватилась за голову.

"О боже, я не выдержу, не выдержу этого! Вот уже пять месяцев нет ни дня, ни часа, чтобы они не мучали меня..."

1 Конечно! (нем.)
2 Ах, какая же ты умница! (нем.)
3 Какая умница! (нем.)
4 Что вам угодно? (англ.)
5 Мисс Ольга, вы слишком много говорите во время урока и лишь путаете ребенка своими вечными наставлениями. Сделайте одолжение - будьте поласковее с девочкой (англ.).
6 Да, сэр (англ.).
7 Да, дитя мое, это тебе известно (нем.).
"Нет, тебя никто не мучит, - твердила она, прижимая руки к вискам и прохаживаясь в прохладном холле. Ты для них чужой, наемный человек, никто и не думает о тебе. Все они такие, нигде человек так не одинок, как на службе у чужих людей.

А Мери злая девчонка, - внезапно пришло Ольге в голову, ненавидит меня. Ей нравится меня мучить, и она умеет это делать. Освальд озорник, а Мери злючка... Графиня высокомерна и унижает меня, а Мери-злючка... И это девочка, которую я должна была бы любить! Ребенок, с которым я провожу целые дни! О господи, сколько же лет мне здесь еще жить?"

Две горничные хихикали в коридоре. Завидев Ольгу, они притихли и поздоровались с ней, гляця куда-то в сторону. Ольге стало завидно, что они смеются, ей захотелось свысока приказать им что-нибудь, но она не знала - что. "Жить бы в людской вместе с этими девушками, - подумала гувернантка. Они там хохочут до полуночи, болтают, возятся... С ними лакей Франц; то одна взвизгнет, то другая... как это противно!" Ольга с омерзением вспомнила вчерашний случай: в пустой "гостевой" комнате, рядом со своей спальней, она случайно застала Франца с кухонной девчонкой. Ей вспомнилась его глупая ухмылка, когда он застегивался... Ольге хотелось в ярости ударить лакея своим маленьким кулачком...

Она закрыла лицо руками. "Нет, нет, я не выдержу!

До, ре, соль, ре... До, ре, соль, ре... Эти горничные хоть развлекаются! Они не так одиноки, им не приходится сидеть за столом вместе с господами, они болтают между собой весь день, а вечером тихонько поют во дворе... Принимали бы меня по вечерам з свою компанию!" Со сладким замиранием сердца Ольга вспоминает песенку, которую служанки пели вчера во дворе, под старой липой:

...Сердце у меня болит,

Слезы просятся...

Ольга слушала их, сидя у окна, глаза у нее были полны слез, и она вполголоса подпевала служанкам.

Она все им простила и мысленно от всей души протягивала руку дружбы. "Девушки, ведь я такая же, как вы, - всего лишь прислуга, и самая несчастная из вас!"

"Самая несчастная! - повторяла она, расхаживая по холлу. - Как это сказал граф? "Мисс Ольга, вы слишком много говорите во время урока и лишь путаете ребенка... своими вечными... наставлениями. Сделайте одолжение - будьте поласковее с девочкой".

Ольга повторяла эти фразы, слово за словом, чтобы до конца прочувствовать их горечь. Она стискивала кулаки, пылая гневом и мучаясь. Да, в этом ее слабость: она слишком серьезно отнеслась к роли воспитательницы. Она приехала сюда, в замок, полная энтузиазма, заранее влюбленная в девочку, воспитание которой ей доверили, и с восторгом взялась за уроки, была усердна, точна, всегда подготовлена. Она безгранично верила в значение образования, а сейчас еле копается со скучающей Мери в азах арифметики и грамматики, постоянно раздражается, постукивает пальцами по столу и подчас в слезах убегает из классной комнаты, где, торжествуя, остается своенравная Мери.

Сначала Ольга пыталась играть с девочкой. Она делала это с живым интересом, даже с увлечением, а потом поняла, что, собственно, играет одна, а Мери смотрит на нее холодным, скучающим и насмешливым взглядом. Совместным играм пришел конец. Ольга, как тень, тащилась за своей воспитанницей, не зная, о чем говорить с ней, чем ее развлечь. Да, она приехала сюда, исполненная благоговейной готовности любить, быть снисходительной и терпеливой, а сейчас поглядите в ее горящие глаза, прислушайтесь, как быстро и прерывисто бьется ее сердце. В этом сердце только мука и ни капли любви. "Будьте поласковее с девочкой", - повторяла Ольга содрогаясь. - О боже мой! Способна ли я еще быть ласковой?"

Щеки Ольги пылали от волнения, и она металась среди манекенов в рыцарских доспехах, которые прежде так потешали ее. В голове у нее рождались тысячи возражений графу, ответы на его упреки, слова, полные достоинства, решительные и гордые, - они раз и навсегда создадут, ей независимое положение в этом доме. "Господин граф, - могла бы сказать она, вскинув голову,- я знаю, чего хочу. Я хочу научить Мери серьезно относиться ко всему окружающему и быть взыскательной к себе, хочу сделать из нее человека, который остерегается ошибок. Дело не в фальшивой ноте, ваше сиятельство, дело в фальшивом воспитании. Я могла бы быть безразличной к Мери и не замечать ее недостатков, но если я ее люблю, то буду к ней требовательна, как к себе самой..."

Мысленно произнося этот монолог, Ольга разволновалась, глаза у нее сверкали, сердце еще жгла недавняя обида. Ей стало легче, и она твердо решила поскорее, завтра же поговорить с графом. Граф - неплохой человек, иногда он даже великодушен, и, кроме того, он так страдает! Если бы только не эти его страшные, светлые глаза навыкате и пронзительный взгляд сквозь пенсне!..

Она вышла из замка. Солнце ослепило ее. Только что политая водой, мостовая блестела, и от нее поднимался пар.

- Берегитесь, мадемуазель! - крикнул ломающийся мальчишеский голос, и мокрый футбольный мяч шлепнулся прямо на белую юбку Ольги. Освальд хихикнул, но умолк, заметив испуг несчастной девушки: юбка была вся в грязи. Ольга приподняла ее и молча заплакала. Освальд покраснел и сказал, запинаясь:

- Я... я не заметил вас, мадемуазель...

- Beg your pardon, Miss... 1 - вставил гувернер Освальда, мистер Кеннеди, валявшийся на газоне в белой рубашке и белых брюках. Одним прыжком он вскочил, дал Освальду подзатыльник и снова лег.

Ольга ничего не видела, кроме своей испорченной юбки она так любила этот белый костюмчик! Но сказав ни слова, девушка повернулась и вошла в дом, с трудом сдерживая слезы.

В горле у нее стоял комок, когда она открыла дверь своей комнаты. Тут Ольга остановилась в изумлении и испуге, не понимая, что такое происходит: посреди комнаты восседала на стуле графиня, а горничная рылась в платяном шкафу.

- Ah, c'est vous? 2 - сказала графиня, даже не обернувшись.

- Oui, madame la comtesse 3, - с трудом ответила Ольга, едва дыша и широко раскрыв глаза.

Горничная вытащила целую охапку платьев.

- Ваше сиятельство, здесь этого наверняка нету!

- Так, карашо, - отозвалась графиня и, тяжело поднявшись, направилась к двери. Остолбеневшая Ольга даже не посторонилась, чтобы дать ей пройти.

Графиня остановилась в трех шагах.

- Mademoiselle?

- Oui, madame? 4

- Vous n'attendez pas, peut-etre, que je m'excuse? 5

- Non, non, madame! 6 - воскликнула девушка.

- Alors il n'y a pas pourquoi me barrer le passage 7, сильно картавя, сказала графиня.

- Ah, pardon, madame la comtesse 8, - прошептала Ольга и посторонилась. Графиня и горничная вышли. Разбросанные платья Ольги остались на столе и на постели.

Ольга, как истукан, сидела на стуле. Глаза ее были сухи. Ее обыскивали, как вороватую служанку!

1 Прошу извинения, мисс... (англ.)
2 Ах, это вы? (франц.)
3 Да, ваше сиятельство (франц.).
4 Да, сударыня? (франц.)
5 Уж не ждете ли вы от меня извинений? (франц.)
6 Нет, нет, сударыня! (франц.)
7 Тогда позвольте мне пройти (франц.).
8 Ах, извините, ваше сиятельство (франц.).
"Уж не ждете ли вы от меня извинений?" Нет, нет, каше сиятельство, упаси боже, зачем же извиняться перед девушкой, которой платят жалованье! Можете обыскать еще мои карманы и кошелек, вот они, и выяснить, что еще я украла. Ведь я бедна и наверняка не чиста на руку... - Ольга тупо уставилась в пол. Теперь ей стало ясно, почему она так часто находила в беспорядке свое белье и платья. - А я сижу с ними за одним столом, отвечаю на их вопросы, улыбаюсь, составляю им компанию, стараюсь быть веселой!.." Чувство безграничного унижения охватило Ольгу. Глядя перед собой широко открытыми глазами, она прижимала руки к груди; в голове не было ни одной связной мысли, лишь сердце мучительно колотилось.

Муха уселась на сжатые руки девушки, повертела головкой, потом поползла, шевеля крылышками. Руки Ольги были по-прежнему неподвижны. Время от времени из конюшни доносился стук копыт или звяканье цепи в стойле. В буфетной звенела посуда, над парком свистел стриж, вдали, на повороте железной дороги, прогудел паровоз. Мухе наскучило сидеть, она взмахнула крылышками и вылетела в окно. В замке воцарилась полная тишина.

Один, два, три, четыре... Четыре часа! Громко зевнув, кухарка пошла готовить ленч. Кто-то пробежал по двору, заскрипело колесо колодца, в доме возникло легкое оживление. Ольга встала, машинально провела рукой по лбу и начала аккуратно складывать свои платья на столе. Потом нагнулась к комоду, вынула белье и выложила его на постель.

Свои книги она собрала на стуле и, когда все было готово, остановилась, как над развалинами Иерусалима, и потерла себе лоб: "А чего я, собственно, хочу? Зачем я это делаю?"

"Да ведь я уезжаю отсюда! - ответил ей ясный внутренний голос. - Заявлю, что ухожу немедленно, и уеду завтра утром, с пятичасовым поездом. Старый Ваврис отвезет мои вещи на станцию". - "Нет, это не годится, - смущенно возразила сама себе Ольга. - Куда же ехать? Что я буду делать без работы?" - "Домой поедешь, домой!" - отвечал внутренний голос, который уже все решил и взвесил. "Мамочка, правда, будет плакать, но отец одобрит мой поступок". - "Правильно, доченька, - скажет он, - честь дороже, чем сытный харч". - "Но, папочка, - возражает Ольга с тихой и гордой радостью, - что же мне теперь делать?" - "Пойдешь работать на фабрику, - отвечает голос, который все решил. - Займешься физическим трудом, раз в неделю будешь получать получку. Матери начнешь помогать по хозяйству, она уже стара и слабеет, - белье простирнешь, пол вымоешь. Устанешь, сможешь отдохнуть, проголодаешься, найдется, что поесть... Поезжай домой, доченька!" Ольга даже раскидывает руки от радости. "Уехать, уехать отсюда! Завтра к вечеру я буду дома! И почему только я раньше не решилась на это? И как только я выдерживала здесь? Сразу же после ленча заявлю об уходе и уеду домой. Вечером сложу свои вещи, приведу сюда графиню, покажу ей: вот это я беру с собой, если тут есть хоть одна ваша нитка, забирайте. Из вашего я увожу с собой только вот эту грязь на платье!" Радостная, раскрасневшаяся Ольга сняла с себя испачканное платье. "Завтра, завтра! Заберусь в уголок вагона, никто меня и не заметит... Улечу, как птичка из клетки!" Ольгой овладело озорное настроение. Насвистывая, она повязала красный галстук и, улыбнувшись зеркалу, гордая, со взбитыми волосами, засвистела еще громче: до, ре, соль, ре, до, ре, соль, ре...

По двору торопливо прошли люди; дребезжащий гонг прозвенел к ленчу. Ольга устремилась вниз по лестнице, ей захотелось в последний раз увидеть занимательное зрелище - торжественный выход графской семьи в столовую. Вот входит старый, хромой граф, опираясь на плечо долговязого Освальда.

Толстопузая, болезненная графиня злится на Мери и поминутно дергает ее за ленту в волосах. Шествие замыкает атлетическая фигура мистера Кеннеди, которому в высшей степени безразлично все, что творится вокруг.

Старый аристократ первым спешит к дверям, распахивает их и произносит:

- Madame?

Графиня тяжелыми шагами вступает в столовую.

- Mademoiselle? - Граф оглядывается на Ольгу.

Та входит, вскинув голову. За ней следуют граф, Кеннеди, Мери, Освальд. Граф усаживается во главе стола, справа от него - графиня, слева - Ольга. Графиня звонит. Неслышной поступью, опустив глаза, входят горничные, похожие на марионеток, которь^е ничего не слышат, кроме приказа, ничего не видят, кроме барского кивка. Кажется, что эти молодые губы никогда не произносили ни звука, эти опущенные глаза ни на что не смотрели с интересом и вниманием.

Ольга впивается глазами в эту пантомиму: "Чтобы никогда не забыть!"

- Du beurre, mademoiselle? 1 - осведомился граф.

- Merci! 2

И Ольга пьет пустой чай с сухим хлебом. "Через неделю, восхищенно думает она, - я буду ходить на фабрику!"

Граф жует, усиленно двигая своей вставной челюстью, графиня ничего не ест, Освальд пролил какао на скатерть, Мери увлеклась конфетами, и только мистер Кеннеди мажет толстым слоем масло на хлеб.

1 Масла, мадемуазель? (франц.)
2 Спасибо! (франц.)

Торжествующее презрение ко всему и ко всем наполняет сердце Ольги. "Жалкие люди! Я одна буду завтра свободна и с отвращением вспомню эти застольные встречи, когда нечего сказать друг другу, не на что пожаловаться, нечему радоваться".

Все свое безмолвное презрение Ольга обратила на мистера Кеннеди. Она ненавидела его от всей души с первого же дня; ненавидела за непринужденное безразличие, с которым он умел жить так, как ему хотелось, ни с кем не считаясь; ненавидела за то, что никто не осмеливался его одернуть, а он всем пренебрегал с равнодушной независимостью. Бот весть почему он попал сюда. Он свирепо боксировал с Освальдом, ездил с ним верхом, разрешал мальчику обожать себя, уходил на охоту, когда вздумается, а если валялся где-нибудь в парке, ничто не могло заставить его сдвинуться с места. Иногда, оставшись один, он садился за рояль и импровизировал. Играл он превосходно, но без души, думая только о себе. Ольга тайком прислушивалась к этой музыке и чувствовала себя просто оскорбленной, не понимая этой холодной, сложной, себялюбивой игры. Кеннеди не обращал внимания ни на кого и ни на что, а если ему задавали вопрос, он едва раскрывал рот, чтобы ответить "yes"  или "по". Молодой атлет, жестокий, честолюбивый и ленивый, делал все как-то снисходительно и свысока. Иной раз старый граф отваживался предложить ему партию в шахматы. Не говоря ни слова, мистер Кеннеди садился за шахматную доску и, почти не думая, несколькими быстрыми и беспощадными ходами делал шах и мат старику, который потел от волнения и лепетал, как дитя, по полчаса обдумывая ходы и по нескольку раз беря их назад. Ольга не скрывала возмущения, наблюдая за этим неравным поединком. Она сама иногда играла в шахматы с графом,'хорошим и вдумчивым игроком, и обычно это бывали бесконечные партии, когда партнеры подолгу размышляли и задумывали различные комбинации; разгадать их было лестно для противника, это означало воздать должное его игре. Сама не зная почему, Ольга считала себя выше мистера Кеннеди со всеми его совершенствами, которые не стоили ему никаких усилий, с его самоуверенностью и высокомерной независимостью, подчинявшей себе всех. Она презирала Кеннеди и давала ему понять это. Вся ее девическая гордость и самолюбие, так часто уязвляемые в замке, выливались в этом подчеркнутом презрении.

Сейчас мистер Кеннеди невозмутимо завтракал, не обращая ни малейшего внимания на убийственные взгляды разгневанной Ольги. "Игнорирует, - возмущенно думала Ольга, - а сам каждую ночь, когда идет спать, стучится в мою дверь: "Open, miss Olga 1..."

В самом деле, это была одна из тайн замка. Ольга даже не подозревала, как сильно эта "тайна" занимала прислугу. Молодой англичанин, прямо оскорбительно пренебрегая горничными, давно уже вел на Ольгу тайные ночные атаки. Ему вздумалось поселиться в башне замка, где, как издавна считалось, бродят привидения. Ольга, разумеется, не верила в них и считала, что со стороны Кеннеди это просто позерство, что между тем не мешало ей самой, оказавшись ночью в коридоре или на лестнице, дрожать от страха...

1 Откройте, мисс Ольга... (англ.)
Впрочем, иной раз по ночам в замке слышались звуки, которые нельзя было объяснить любовными похождениями лакея Франца или эротическими забавами в девичьей... Словом, однажды ночью, когда Ольга была уже в постели, Кеннеди постучал в ее дверь.

"Open, miss Olga!" Ольга набросила халат и, приоткрыв дверь, через щелку спросила гувернера, что ему нужно. Мистер Кеннеди начал молоть по-английски какой-то амурный вздор, из которого Ольга смогла разобрать едва ли четверть, но все же поняла, что он называет ее "милой Ольгой" (sweet Olga) и другими нежными именами. Этого было достаточно, чтобы она захлопнула и заперла дверь у него перед носом, а утром, при первой же встрече, строго глядя на гувернера широко открытыми глазами, спросила, что он делал ночью у ее дверей. Мистер Кеннеди не счел нужным объяснить или вообще показать, что он помнит что-то, но с тех пор стучал ежедневно, повторяя: "Open, miss Olga", нажимал на ручку двери и отпускал какие-то шуточки, а Ольга, спрятавшись чуть не с головой под одеяло, кричала в слезах: "You'rea rai-cji'" 1 или "Вы с ума сошли!", пользуясь всем богатым запасом синонимов, которым располагает для этих понятий только английский язык. Она была возмущена и приходила в отчаяние, оттого что этот негодяй и кретин смеется. Смеется первый и единственный раз за день.

Блестящими глазами Ольга созерцала мистера Кеннеди. "Когда он поднимет взгляд, - решила она, - я спрошу его при всех: "Мистер Кеннеди, почему вы каждый вечер ломитесь в мою комнату?" То-то будет скандал. Перед уходом я скажу им и еще кое-что!" Ольгой овладела жажда мести.

И вот мистер Кеннеди поднимает безмятежный взгляд серо-стальных глаз. Ольга, уже готовая заговорить, вдруг заливается краской. Она вспомнила...

В этом была повинна одна чудная лунная ночь.

Неописуемо прекрасны эти волшебные ночи в летнее полнолуние, подобные серебристым ночам языческих празднеств! Ольга бродила около замка, у нее не хватало сил уйти спать в такую ночь. В одиночестве она чувствовала себя счастливой и окрыленной, очарованная красотой, что окутывала спящий мир. Медленно и робко, замирая от восторга, девушка отважилась спуститься в парк. Она любовалась березами и темными дубами на сверкающих серебром лужайках, таинственными тенями и обманчивым лунным светом...

Это было слишком прекрасно!

По широкой лужайке Ольга дошла до бассейна с фонтаном и, обогнув кусты, увидела на краю бассейна белую, похожую на изваяние, нагую мужскую фигуру. Лицо человека было обращено к небу, руки заложены за голову, могучая выпуклая грудь выдавалась над узкими бедрами. Это был мистер Кеннеди.

1 Вы негодяй! (англ.)
Ольга не была шальной девчонкой - она не вскрикнула и не бросилась бежать. Прищурясь, она пристально глядела на белую фигуру. Изваяние жило напряженным движением мышц. От икр поднималась "мышечная волна" - атлет поочередно напрягал мускулы ног, живота, груди и красивых, сильных рук. Вот опять волна прошла по мышцам от стройных ног до каменных бицепсов... Мистер Кеннеди занимался гимнастикой по своей системе, не двигаясь с места. Вдруг он прогнулся, поднял руки и, сделаз заднее сальто, нырнул в бассейн. Всплеснула, зашумела вода. Ольга отошла и, не думая больше о таинственных и пугающих ночных тенях, направилась прямо домой. Почему-то теперь она не замечала красавиц берез и вековых дубов на серебристых полянах...

Воспоминание об этом заставило девушку покраснеть.

Право, Ольга не знала, почему, собственно, краснеет. Во встрече не было ничего постыдного, наоборот, столько странной красоты ощутила девушка в этом неожиданном приключении. Но через день произошло кое-что похуже. Ночь снова выдалась чудесная, ясная.

Ольга прохаживалась перед замком, но в парк, разумеется, не пошла. Она думала о Кеннеди, который, наверное, и сегодня опять купается, о таинственных, глубоких потемках парка, о белом живом изваянии на краю бассейна. Заметив невдалеке болтливую экономку, Ольга обошла ее стороной, желая побыть в одиночестве. Тем временем пробило одиннадцать, и Ольга побоялась идти одна по лестницам и коридорам замка в такой поздний час. Кеннеди, засунув руки в карманы, возвращался из парка. Увидев Ольгу, он хотел было опять начать свое нелепое ночное ухаживание, но Ольга резко оборвала гувернера и повелительным тоном приказала проводить ее со свечой.

Кеннеди смутился и молча понес свечу. Около двери в комнату Ольги он совсем кротко сказал: "Good night" 1. Ольга стремительно обернулась, бросила на Кеннеди необычайно потемневший взгляд, и вдруг ее рука безотчетно вцепилась в его волосы. Волосы были влажные, мягкие, как шерсть молодого, только что выкупанного ньюфаундленда. Причмокнув от удовольствия, Ольга, сама не понимая зачем, изо всех сил рванула их, и не успел англичанин опомниться, как она захлопнула за собой дверь и повернула ключ в замке. Мистер Кеннеди поплелся домой, как пришибленный. Через полчаса он вернулся босиком, наверное, полуодетый и тихо постучал шепча: "Ольга, Ольга!.." Ольга не отозвалась, и Кеннеди, крадучись, убрался восвояси.

Таково было происшествие, которого стыдилась Ольга. Этакое глупое сумасбродство! Ольга готова была провалиться сквозь землю. Теперь она удвоенным пренебрежением мстила Кеннеди, который в какой-то мере был причиной этого инцидента. На следующую ночь она взяла к себе в комнату пинчера Фрица, и когда Кеннеди постучался, песик поднял оглушительный лай. Мистер Кеннеди пропустил несколько вечеров, а затем опять являлся два раза и молол какую-то любовную чушь. Возмущенная Ольга, охваченная брезгливым презрением к этому бесстыдному человеку, закрывала голову подушкой, чтобы не слышать.
1 Покойной ночи (англ.).
Честное слово, ничего больше не произошло между Ольгой и мистером Кеннеди. Поэтому Ольге было невыносимо досадно, что она покраснела под его взглядом; ей хотелось побить себя за это. Безмерная тяжесть легла на девичье сердце. "Хорошо, что я уезжаю, - думала Ольга. - Только из-за него стоит уехать, если бы даже не было других причин". Ольга чувствовала, что устала от ежедневной борьбы, собственное малодушие было унизительно; ее душили слезы досады, хотелось кричать. "Слава богу, я уезжаю, - твердила она, стараясь не вдумываться в свое решение. - Останься я здесь еще на день, я устроила бы ужасный скандал".

- Prenez des prunes, Mademoiselle 1.

- Pardon, Madame? 2

- Prenez des prunes.

- Merci, merci, Madame la comtesse 3.

Ольга перевела взгляд с Кеннеди на красивое лицо Освальда. Оно немного утешило ее ласковым и приветливым выражением. Для Ольги не было тайной, что мальчик по-детски влюблен в нее, хотя это проявлялось лишь в излишней грубоватости и в уклончивом взгляде. Ольге нравилось мучить мальчика: об"няв его красивую нежную шею, она ходила с ним по парку, забавляясь тем, что он злится и млеет. Вот и сейчас, почувствовав ее взгляд, Освальд проглотил огромный кусок и сердито посмотрел по сторонам.

"Бедняжка Освальд! Во что ты превратишься здесь, в этом страшном доме, ты, подросток, еще только формирующийся в юношу, неженка и дичок одновре. менно? К чему потянется твое сердце, какие примеры ты здесь увидишь?" Грусть охватила Ольгу. Ей вспомнилось, что недавно, войдя в комнату Освальда, она увидела, как он борется с горничной Паулиной, самой испорченной из всех служанок. Ну, конечно, мальчик просто играл, словно задиристый щенок. Но почему он был возбужден, почему ярко горели глаза и щеки у Паулины? Что это за забавы? Вести себя так мальчик не должен. Охваченная подозрениями, Ольга с тех пор была настороже. Она больше не ерошила волосы Освальда, не обнимала его, а как Аргус стерегла мальчика, тревожась за него. Она унижалась даже до слежки, чтобы порочный опыт преждевременно не омрачил детство Освальда. Нередко Ольга покидала Мери ради ее брата. Она стала обращаться с мальчиком холодно и строго, но достигла лишь того, что его юная любовь начала постепенно превращаться в упрямую ненависть.

"Зачем, зачем, собственно, я его сторожу, - спрашивала себя теперь Ольга. - Что за дело мне, чужому человеку, какой жизненный 

1 Возьмите слив, мадемуазель (франц.).
2 Простите, сударыня? (франц.)
3 Спасибо, спасибо, ваше сиятельство (франц.).

урок преподаст Освальду Паулина или еще кто-нибудь? К чему мучиться тревогой и страдать от собственной строгости, которая для меня еще мучительнее, чем для мальчика? Прощай, прощай, Освальд, я не скажу тебе ласковых слов, не скажу, как любила тебя за юную чистоту души, которая прекраснее девического целомудрия. Не буду больше сторожить тебя, ищи, раскрывай объятия, лови момент, - меня уже не будет здесь, я не заплачу над твоим падением... А вы, графиня, - Ольга мысленно перешла к последнему объяснению с графиней, - вы не доверяли мне, подглядывали за мной во время уроков с Освальдом, вы дали мне понять, что "для мальчика будет лучше находиться в обществе мистера Кеннеди". Может быть, для него больше подходит и общество Паулины, вашей наушницы... Когда однажды ночью Освальд тайком отправился с Кеннеди на охоту за выдрой, вы явились в мою комнату и заставили меня отпереть вам; вы искали мальчика даже у меня под одеялом.

Ладно, графиня, это ваш сын. И вы посылаете по утрам Паулину будить его, Паулину - ей за тридцать, и она распутна, как ведьма. Вы обыскиваете мой шкаф и роетесь в моих ящиках, а потом сажаете меня к себе в карету, чтобы я развлекала вас, угощаете меня сливами! Ах, спасибо, Madame, вы так любезны!

Если вы считаете меня распутницей и воровкой, не приглашайте меня к столу, пошлите обедать с прислугой, а еще лучше с прачками. Я предпочту грызть корку хлеба, политую слезами гнева и унижения, зато... зато мне не придется улыбаться вам".

- Вы слышите меня, мадемуазель?

- Pardon, - вспыхнула Ольга.

- Может быть... вам... нездоровится? - осведомился граф, пристально глядя на девушку. - Нет ли у вас... температуры?

- Нет, ваше сиятельство, - торопливо возразила Ольга. - Я совсем здорова.

- Тем лучше, - протянул граф. - Я не люблю... больных людей.

Ольгина решимость разом сдала. "Нет, я слабее этих людей, - чувствовала она в отчаянии, - я не могу противиться им. Боже, дай мне силы заявить сегодня об уходе! Боже, дай мне силы!" Ольга заранее ощущала, как страшен ей предстоящий разговор с графом. Он, конечно, поднимет брови и скажет: "Сегодня же уезжаете, барышня? Так это не делается".

"Что бы такое придумать? Как объяснить, что мне нужно, нужно ехать домой немедля, вот сейчас же!

Я сбегу, если они меня не отпустят, обязательно сбегу! Ах, как это страшно!" - с ужасом думала Ольга о предстоящем разговоре.

Семейство поднялось из-за стола и уселось в соседней гостиной. Граф и Кеннеди закурили, графиня взялась за вышиванье. Все ждали дневной почты. "Вот уйдут дети, - решила Ольга, - тогда я и скажу все".

Сердце у нее учащенно билось, она старалась думать о родном доме, представляла себе мамин синий передник, некрашеную, чисто вымытую мебель, отца без пиджака, с трубкой в руке, неторопливо читающего газету... "Дом - единственное спасение,- думала Ольга, а на сердце у нее становилось &се тревожнее, - здесь я не выдержу больше ни одного дня! Боже, дай мне силы в эту последнюю минуту!"

Паулина, опустив глаза, вошла с письмами на серебряном подносе. Граф смахнул их себе на колени, хотел взять и последнее письмо, лежавшее отдельно, но Паулина вежливо отступила. "Это барышне", - прошептала она.

Ольга издалека узнала дешевенький грязный конверт, ужасную мамину орфографию - одно из тех писем, которых всегда стеснялась и которые все же носила на груди. Сегодня она тоже покраснела: "Прости меня, мама!" Дрожащими пальцами девушка взяла деревенское письмецо и, растроганная, прочла адрес, написанный как-то слишком старательно и подробно, словно иначе письмо в этом недоброжелательном мире не дошло бы по назначению, туда, далеко, к чужим людям. И вдруг словно камень упал с души Ольги: "Мамочка, как ты мне помогла!

Начну читать письмо и воскликну: "Отец заболел, нужно немедля ехать к нему". Соберусь и уеду, и никто не сможет меня задержать! А через неделю напишу, что остаюсь дома совсем, пусть пришлют мне мой чемодан. Так будет проще всего", - радостно подумала Ольга. Как для всякой женщины, отговорка была для нее легче, чем аргументация. Она спокойно разорвала конверт, вынула письмо - ах, как кольнуло в сердце! - и, затаив дыхание, стала читать.

"Милая доченка

сопчаю тибе пичальную весть што Отец у нас занемог доктор говорит сердце и он ослап ноги опухли ходить неможет Доктор говорит Его ни за што нельзя волноват говорит Доктор не пиши нам скучных писем Отец оттого мучится и страдаит Так ты непиши а пиши што тибе хорошо штобы он не тревожился Знаишь как он тибе любит и што ты живьошь на хорошим месте слава богу.

Помолис за нашиво Отца а приизжат к нам ни надо сюды на край света Денги мы получилы спасибо Тибе доченка Дела у нас плохи как Отец слег Франтик у ниво украл часы а сказат ему нелзя это 'Отца убьет так мы говорим что они в починки Он все спрашивает когда будут готовы мол хочу знат сколько время а я даже плакать при Нем несмею.

Милая доченка пишу тибе штоб ты молилас Богу што послал тибе такое хорошие место Молис господу Богу за твоих хозяив и служи старайся им угодит где ищо найдешь такое место штобы так кормили это тибе на ползу для здоровья ты ведь унас слабенкая и нам посылаиш каждый месяц спасибо тибе доченка и бог тибя наградит за Родителей.

Слушайся хозяив во всем как прослужиш им много лет они тибе обеспечат досмерти все равно как на казенной службы будь без задоринки Кланийся господам от миня с Отцом плохо с ним таит как свича

Кланиетца тибе Твоя мать Костелец № 37".

Граф перестал читать свои письма и уставился на Ольгу.

- Вам нехорошо, мадемуазель? - воскликнул он в непритворном испуге.

Ольга встала ни жива ни мертва, прижала руки к вискам.

- Только мигрень, ваше сиятельство, - прошептала она.

- Идите, лягте, мадемуазель, идите! - резко и встревоженно крикнул граф.

Ольга машинально поклонилась и медленно вышла.

Граф вопросительно поглядел на свою супругу. Та пожала плечами и строго сказала:

- Oswald, gerade sitzen! 1

Мистер Кеннеди курил, глядя в потолок. Царило гнетущее молчание.

Графиня вышивала, поджав губы. Немного погодя она позвонила. Вошла Паулина.

- Паулина, куда пошла барышня? - спросила графиня сквозь зубы.

- В свою комнату, ваше сиятельство, - ответила та. - И заперлась там.

- Вели запрягать.

На дворе прошуршали по песку колеса экипажа, кучер вывел коней и начал запрягать.

- Papa, soil ich reiten? 2 - робко спросил Освальд.

1 Освальд, сиди прямо! (нем.)
2 Папа, я поеду верхом? (нем.)

- Ja 1, - кивнул граф, тупо глядя в одну точку.

Графиня метнула на него враждебный и испытующий взгляд.

- Wirst du mitfahren? 2 - спросила она.

- Nein 3, - рассеянно ответил граф.

Конюх вывел верховых лошадей и оседлал их.

Конь Кеннеди плясал по всему двору и не сразу дал взнуздать себя. Полукровный мерин Освальда спокойно рыл землю ногой и печальным глазом косился на собственное копыто.

Семейство вышло во двор. Ловкий наездник Освальд тотчас вскочил в седло и не удержался, чтобы не бросить взгляд на окно Ольги, откуда она частенько махала ему рукой, когда он выезжал верхом. В окне никого не было.

Графиня, тяжело дыша, села в экипаж.

- Мери! - бросила она.

Юная Мери с недовольной усмешкой последовала за матерью. Графиня еще колебалась.

- Паулина! - подозвала она горничную. - Поди взгляни, что делает барышня Ольга. Только потихоньку, чтобы она не слышала.

Мистер Кеннеди отбросил сигарету, одним прыжком очутился в седле и дал коню шенкеля. Конь пустился рысью, копыта гулко простучали по деревянному настилу проезда и зацокали по мостовой.

- Hallo, Mister Kennedy! 4 - крикнул Освальд и пустился вслед за гувернером.

Прибежала Паулина, засунув руки в кармашки белого фартучка.

- Ваше сиятельство, - доложила она вполголоса, - барышня Ольга вешает платья в шкаф и укладывает белье в комод.

Графиня кивнула.

- Ну, поезжай! - крикнула она кучеру.

Экипаж тронулся, старый граф помахал вслед отъезжающим и остался один.
1 Да (нем.).
2 Ты тоже поедешь? (нем..)
3 Нет (нем.)
4 Алло, мистер Кеннеди! (англ.)

Он уселся на скамейке под аркадой, поставил трость между колен и, скучая, стал мрачно смотреть во двор. Так он просидел полчаса, потом встал и, топая негнущимися ногами, пошел в гостиную. Там он опустился в кресло около шахматного столика, где осталась незаконченной партия, начатая вчера с Ольгой. Граф стал обдумывать партию: он явно проигрывал. Конь у Ольги продвинулся вперед и грозил противнику атакой. Склонившись над доской, граф старался разгадать замысел гувернантки. Это ему в конце концов удалось - да, его ждет изрядный разгром. Граф встал и, выпрямившись и стуча палкой, направился наверх, в крыло, где были комнаты для гостей. У Ольгиной комнаты он остановился. Там было тихо, страшно тихо, ни шороха. Граф, наконец, постучал.

- Мадемуазель Ольга, как вы себя чувствуете?

Минута молчания.

- Теперь лучше, спасибо, - раздался приглушенный голос. Есть какие-нибудь распоряжения, ваше сиятельство?

- Нет, нет, лежите! - И вдруг, словно опасаясь, что он слишком снисходителен, граф добавил: - Чтобы завтра вы смогли давать уроки!

И с шумом вернулся в гостиную.

Останься граф на минуту дольше, он услышал бы слабый стон, а за ним тихий плач.

Долго, бесконечно долго тянутся часы, проведенные в одиночестве. Вот, наконец, вернулся экипаж, конюх водит по двору разгоряченных лошадей; в кухне, как всегда, слышно торопливое звяканье. В половине восьмого бьет гонг к ужину. Все идут к столу, только Ольги нет. Некоторое время собравшиеся делают вид, что не замечают этого, потом старый граф поднимает брови и удивленно осведомляется:

- Was, die Olga kommt nicht? 1

Графиня бросает на него быстрый взгляд и молчит.

После долгой паузы она зовет Паулину.

- Спроси у барышни Ольги, что она будет есть.

Через минуту Паулина возвращается.

- Ваше сиятельство, барышня велела благодарить, говорит, что не голодна и завтра утром придет к завтраку.

Графиня слегка покачивает головой: в этом жесте есть что-то большее, чем недовольство.
1 Что, Ольга не придет? (нем.)
Освальд ковыряет вилкой в тарелке и бросает просительные взгляды на своего гувернера, - вызволи, мол, меня отсюда сразу после ужина. Но мистер Кеннеди, как обычно, предпочитает ничего не замечать.

Спускаются сумерки, наступает вечер, милосердный для усталых, нескончаемый для несчастных. Было светло, и вот свет померк, приближалась ночь. Незаметно все окутала тьма, удушливая и гнетущая. Тьма, подобная пропасти, на дне которой залегло отчаяние.

Ты все знаешь, тихая ночь, ибо ты слышишь дыхание спящих и стоны больных. Ты чутко прислушивалась и к слабому, горячему дыханию девушки, которая так долго плакала, а теперь молчит. Ты приложила ухо к ее груди и сдавила горло под разметавшимися волосами. Ты слышала плач, приглушенный подушкой, а потом еще более страшное молчание.

Ты все знаешь, безмолвная ночь, ибо ты слышала, как затихал замок, этаж за этажом, комната за комнатой. Горячей рукой ты заглушила страстный женский стон где-то под лестницей. Ты разнесла эхо шагов молодого человека с мокрыми после купанья волосами, который, тихо насвистывая, последним идет по длинному коридору.

Темная ночь, ты видела, как измученная слезами девушка вздрогнула при звуке этих бодрых шагов, ты видела, как она, словно гонимая слепой силой, вскочила с постели, откинула волосы с пылающего лица, бросилась к двери, отперла ее и оставила полуоткрытой.

И снова замерла в жаркой постели, как человек, для которого уже нет спасения.

ДЕНЬГИ

Ему опять стало плохо: едва он съел несколько ложек супа, как все тело охватила сильная слабость, голова закружилась, на лбу выступил холодный пот.

Отставив тарелку, он подпер голову руками, упрямо отводя глаза от преувеличенно заботливого взгляда квартирохозяйки. Наконец она ушла, вздыхая, а он лег на диван отдохнуть, с испуганным вниманием прислушиваясь к жалобным голосам своего тела. Дурнота еще не прошла, Иржи казалось, что в желудке у него лежит камень; сердце билось быстро и неровно, слабость была такая, что даже лежа он обливался потом.

Ах, если бы уснуть!

Через час постучалась квартирохозяйка. Телеграмма. Иржи вскрыл ее с опаской и прочитал: "19. 10. 7 ч. Приеду вечером Ружена". Он никак не мог понять, что это значит? Иржи через силу поднялся, снова перечитал цифры и слова и, наконец, понял: телеграмма от Ружены, замужней сестры.

Она приезжает сегодня вечером, значит, надо ее встретить. Наверное, собралась в Прагу за покупками... Он вдруг рассердился на женскую бесцеремонность, которая всегда причиняет столько хлопот.

Шагая по комнате, он злился: вечер испорчен! Лежать бы с книгой в руке на своей старой кушетке. Рядом приветливо гудит лампа... Зачастую такие вечера тянулись бесконечно, но сейчас, бог весть почему, Иржи показалось, что это были приятнейшие часы, исполненные покоя и мудрости. Пропащий вечер. Конец спокойствию! В приступе мальчишеской досады он разорвал злополучную телеграмму в клочки.

Вечером, когда в высоком сыром вокзальном зале Иржи дожидался запоздавшего поезда, его охватила еще более глубокая тоска: вокруг только грязь и нужда да усталые лица ожидающих людей. Потом, в нахлынувшей толпе, он с трудом отыскал свою маленькую худенькую сестру. Глаза у нее испуганные, в руках большой чемодан. Иржи сразу понял: случилось что-то серьезное. Он посадил Ружену на извозчика и повез домой. Дорогой он вспомнил, что не позаботился о ночлеге для сестры, и спросил, не хочет ли она остановиться в гостинице, но в ответ услышал только всхлипывания. Какая уж тут гостиница, если женщина в таком состоянии! Иржи сдался, взял нервную, тонкую руку Ружены в свою и очень обрадовался, когда сестра, наконец, слабо улыбнулась ему.

Дома он рассмотрел ее внимательнее и ужаснулся.

Измученная, дрожащая, глаза горят, губы пересохли.

Сидя на кушетке среди подушек, которыми обложил ее Иржи, Ружена начала рассказывать. Брат попросил говорить потише, ведь уже ночь.

- Я ушла от мужа! - торопливо говорила она. - Ах, если бы ты знал, Иржи, если бы ты знал, что я перенесла! Знал бы ты, как он мне противен! Я убежала и приехала к тебе за советом... - Она расплакалась.

Иржи мрачно расхаживал по комнате. Из рассказа сестры слово за словом, возникала картина ее жизни с мужем, человеком жадным, низменным, грубым, который оскорблял ее в присутствии служанки, унижал в спальне и отравлял жизнь дикими придирками; этот человек глупо растратил ее приданое, скупердяйничал дома и наряду с этим позволял себе дорогие прихоти, порожденные его дурацкой ипохондрией... Иржи услышал историю мелочных попреков, унижений, жестокостей и напускного великодушия, злых ссор из-за насильственной любви и колкостей заносчивого глупца.

...Иржи ходил по комнате, задыхаясь от отвращения и сострадания, слушал нескончаемые излияния обид и муки, и в душе его росла безмерная, невыносимая боль. Перед ним маленькая, испуганная женщина, которую он никогда хорошо не знал, его своенравная, гордая и неугомонная сестренка. Какая она была прежде задорная, несговорчивая, как сердито вспыхивали ее глаза! А сейчас! У нее дрожат губы, она плачет и не может сдержать жалоб; она измучена, полна горечи. Иржи хочется погладить сестру по голове, но он не решается.

- Замолчи, - резко обрывает он. - Хватит, я все понял.

Но разве ее удержишь!

- Дай мне выговориться, - в слезах возражает Ружена, ведь ты один у меня.

И снова льется поток обвинений и жалоб, но более прерывистый, вялый, тихий. Подробности начинают повторяться, Ружене нечего больше рассказывать брату. Она умолкает на минуту, а потом спрашивает:

- Ну, а тебе как живется, Иржик?

- Что ж я? - бурчит Иржи. - Мне жаловаться не на что. Скажи лучше, ты к нему вернешься?

- Никогда! - взволнованно отвечает Ружена. - Это невозможно! Лучше умереть... Знал бы ты, что это за человек!

- Погоди, - уклоняется Иржи. - Ну, а что ты думаешь делать?

Ружена ждала этого вопроса.

- Я это уже давно решила, - оживленно начинает она. - Буду давать уроки, или поступлю гувернанткой, или куда-нибудь на службу... или вообще. Вот увидишь, работать я сумею. Прокормлю себя. Ах, с какой радостью, Иржик, я возьмусь за любую работу! Ты мне посоветуешь, что делать. Сниму себе маленькую комнатку... Я так рада, так рада, что буду работать. Скажи, удастся ли мне где-нибудь устроиться?

Ей не сиделось, она вскочила и принялась ходить по комнате. Лицо ее пылало.

- Я все уже обдумала. Перевезу к себе ту старую мебель, что оошяась после наших. Вот увидишь, как у меня будет уютно! Ведь мне ничего, ничего не надо, кроме покоя. Пусть я буду бедна, лишь бы не... Нет, мне ничего не надо от жизни, мне хватит самого малого, я всем буду довольна, лишь бы подальше... от всего этого... Я так рада, что начну трудиться... Сама буду себе шить и петь песни... Ведь я столько лет не пела! Ах, если бы ты знал, Иржик!

- Устроиться... - в сомнении размышлял брат. - Не знаю, может, и найдется какая-нибудь работа... Но... ты ведь не привыкла работать, Руженка, тебе будет трудно, да, да, трудно...

- Нет! - вспыхивает Ружена. - Ты не представляешь себе, что значит терпеть попреки из-за каждого куска, каждой тряпки, из-за всего!.. Вечно слышать, что я ничего не делаю, а только сорю деньгами. Я готова была швырнуть ему все эти платья, - так он меня извел. Нет, Иржик, ты увидишь, с какой охотой я буду трудиться, с какой радостью жить. Каждый кусок, заработанный своими собственными руками, станет для меня отрадой, пусть это будет даже сухой хлеб. Я оденусь в ситец, сама стану стряпать и буду спать спокойно, с чистой совестью... Скажи, нельзя ли мне поступить на фабрику работницей? Если не найду ничего, пойду на фабрику. Ах, у меня так легко на душе!

Иржи взглянул на нее в радостном изумлении.

О боже, сколько сердечной ясности, сколько мужества, несмотря на такую горькую жизнь! Ему стало стыдно собственной вялости и безразличия; заразившись восторгом этой странной, взволнованной женщины, он вдруг с любовью и радостью подумал и о своей работе.

Ружена даже помолодела, она выглядит, как девушка, разрумянилась, возбуждена, по-детски наивна... Ах, все наладится, иначе быть не может!

- Устроюсь, вот увидишь, - говорит сестра. - Мне ни от кого ничего не надо. Прокормлю себя сама.

Как-нибудь на еду и на букетик цветов я заработаю. А если не хватит на букетик, буду бродить по улицам и смотреть, что творится вокруг. Знал бы ты, как отраден мне весь мир с тех пор, как я... решила уйти. Как мне весело! Началась новая жизнь!..

И и не представляла себе, как прекрасен мир! Ах, Иржи, со слезами восклицает она, - я так рада!

- Глупенькая, - блаженно усмехается Иржи. - Не так-то все это будет легко. Ладно, попробуем.

А сейчас ложись спать, а то разболеешься. Теперь оставь меня одного, мне еще надо кое-что обдумать.

Утром я тебе скажу. Ложись спать и не болтай...

Как он ни настаивал, ему не удалось уговорить сестру лечь в постель; Ружена, не раздеваясь, прилегла на кушетке, брат накрыл ее всем теплым, что у него нашлось, убавил огонь в лампе. Было тихо, слышалось только быстрое детское дыхание Ружены. Иржи осторожно открыл окно.

Стояла холодная октябрьская ночь; мирный высокий небосвод искрился звездами. Когда-то в родительском доме он и маленькая Ружена вот так же стояли у распахнутого окна. Сестренка вздрагивала от холода и жалась к брату. Дети ждали падающей звезды.

- Когда пролетит звездочка, - шептала Ружена, - я пожелаю стать мужчиной и прославиться!

В комнате спит отец, крепкий, точно ствол, даже здесь слышно, как поскрипывает постель под его мощным усталым телом. У Иржи тоже как-то празднично на душе, он тоже думает о великих и славных делах и с мужской серьезностью обнимает за плечи маленькую сестру, дрожащую от холода и волнения. Над садом падает звезда...

- Иржи! - слышен за спиной тихий голос Ружены.

- Сейчас, сейчас! - отзывается брат, ежась от прохлады и внутреннего волнения. "Да, да, надо свершить нечто великое, другого пути нет! - думает он. - Безумный, можешь ли ты свершить великое? Неси собственное бремя. А если жаждешь подвига, неси еще и чужое. Чем тяжелее бремя, которое ты несешь, тем более велик твой подвиг. Ничтожный, ты падаешь под собственным бременем? Встань и помоги встать дру-, тому. Только так ты должен поступить, чтобы не упасть!"

- Иржи! - вполголоса зовет Ружена.

Брат оборачивается к ней.

- Слушай, - нерешительно начал он, - я думал над твоими словами. По-моему, тебе не найти подходящей работы... Вернее, работа-то найдется, да не такая, чтобы тебе хватило на жизнь... Это фантазия!

- Я удовольствуюсь любым заработком... - тихо сказала Ружена.

- Погоди, ты ведь ничего не понимаешь в таких делах. Вот, послушай. У меня сейчас, слава богу, приличное жалованье, и я мог бы брать еще работу на дом. Иной раз я даже не знаю, как убить вечером время... В общем, я на свои заработки вполне проживу. А тебе я уступил бы проценты...

- Какие? - прошептала Ружена.

- Ну, с той доли наследства, что осталась мне от родителей. И проценты, которые на нее наросли. Это получается... получается тысяч пять в год, нет, не пять, а только четыре. Понимаешь, это только проценты. Мне пришло в голову уступить их тебе, вот и будет на что жить.

Ружена вскочила с кушетки.

- Быть не может! - воскликнула она.

- Не кричи, - проворчал Иржи. - Говорю же: это только проценты. Когда у тебя не будет нужды в деньгах, можешь не брать их из банка. Но сейчас, на первое время...

Ружена стояла ошеломленная.

- Да как же так, тебе-то что останется? - вырвалось у нее.

- Об этом ты не беспокойся, - сказал Иржи. - Я давно собираюсь взять вечернюю работу, да все стыдно было отнимать кусок у сослуживцев. Видишь ведь, как я живу: для меня только удовольствие чемнибудь заняться по вечерам. Поняла? А эти деньги мне просто мешали. Так как, хочешь или нет?

- Хочу, - шепнула Ружена, на цыпочках подошла к брату, обняла и прижалась к его лицу своей мокрой щекой.

- Иржи, - тихо произнесла она, - мне и во сне ничего подобного не снилось. Клянусь, я от тебя ничего не хотела... но если ты такой хороший!

- Погоди, - волнуясь, сказал он. - Дело совсем не в этом. Просто мне эти деньги не нужны. Ружена, когда человек доживает жизнь, он должен что-то сделать для своих близких. Но что именно, если ты одинок? Что ни делай, в конечном счете видишь самого себя, живешь, словно среди зеркал и, куда ни глянешь, всюду видишь только свое лицо, свою скуку, свое одиночество... Знала бы ты, что это такое! Не хочу распространяться о себе, но я так рад, что ты здесь, так рад, что все это произошло! Гляди, сколько там звезд! Помнишь, как мы однажды дома ждали падающей звезды?

- Не помню что-то, - сказала Ружена, подняв к нему бледное лицо; в холодном сумраке ее глаза сияли, как звезды. Почему ты такой, Иржи?

Его даже слегка знобило от избытка чувств. Он погладил сестру по голове.

- Хватит о деньгах. Так хорошо, что ты пришла ко мне! О боже, как я рад! Словно окно открылось среди... среди этих зеркал! Понимаешь? Я все время был занят только собой, мне это так надоело, я так устал от самого себя! Как все это было бессмысленно! Помнишь, как падали тогда звезды и какое ты загадывала желание? Чего бы ты пожелала сейчас, если бы упала звезда?

- Чего мне желать? - ласково улыбнулась Ружена. - Чего-нибудь для себя... Нет, и для тебя тоже: чтобы исполнилось и твое желание.

- У меня нет желаний. Ружена, я так рад, что избавился... Скажи, как ты устроишься? Завтра я найду тебе хорошую комнату. У меня окно выходит на двор: днем, когда нет звезд, вид довольно унылый. А тебе нужен простор, тебе нужен вид покрасивее...

Он увлекся и, бегая по комнате, рисовал ей будущее, восхищался каждой новой подробностью, смеялся, болтал, обещал. Жилье, работа, деньги - все будет! Главное - начать жить по-новому. Иржи чувствовал, как во тьме блестят смеющиеся глаза сестры, как она следит за ним сияющим взглядом. Ему хотелось смеяться от радости на весь дом, он не умолкал, пока, наконец, утомленные счастьем и разговорами, они не стали затихать, полные усталости и взаимопонимания.

Наконец он уложил Ружену спать. Она не противилась его смешной материнской заботливости и не в силах была благодарить. Но поднимая глаза от пачки газет, где он искал объявления о сдаче комнат в наем, Иржи встречал взгляд сестры, исполненный восторга и безмерного ликования, и сердце его сжималось от счастья. Так он просидел до утра.

Да, это была новая жизнь! Приступы слабости и вялости у Иржи исчезли: он быстро съедал обед и бежал по бесчисленным адресам - с этажа на этаж - искать комнату для Ружены; возвращался он усталый, как охотничий пес, и счастливый, как жених, а вечерами сидел над сверхурочной работой и засыпал как убитый в восторге от хлопотливого дня. Пришлось, правда, удовольствоваться комнатой без вида, скверной комнатой с бархатной мебелью, .к тому же безбожно дорогой. Иногда во время работы Иржи охватывала слабость, веки у него дрожали, в глазах темнело, холодный пот выступал на бледном лбу. Но он умел овладеть собой. Стиснув зубы, он клал голову на прохладную доску стола и упрямо твердил: держись, держись, ты должен держаться, ты живешь не только для себя!

И он действительно свежел со дня на день. Это была новая жизнь!

Но в один прекрасный день к Иржи явилась нежданная гостья, его вторая сестра Тильда, жена незадачливого мелкого предпринимателя; жили они где-то недалеко от Праги, и Тильда всегда навещала брата, когда приезжала в столицу, - она бывала здесь по торговым и хозяйственным делам. Зайдя к брату, она обычно сидела, опустив глаза, и тихими, скупыми фразами рассказывала о трех своих детях и о множестве домашних хлопот, словно на свете не могло быть других интересов.

Иржи ужаснулся, взглянув на сестру: она тяжело дышала; забота покрыла ее лицо паутиной морщинок. При взгляде на обезображенные шитьем и работой руки Тильды сердце брата мучительно сжалось.

- Дети, слава богу, здоровы и ведут себя хорошо, - отрывисто рассказывала сестра. - Да вот мастерская стоит, станки больше не нужны, приходится искать покупателя...

- И Ружена здесь?! - сказала она вдруг полувопросительным тоном, тщетно стараясь глядеть в глаза брату.

На какую бы вещь ни падал ее взгляд, всюду она видела то дыру в ковре, то драный чехол на мебели; обстановка в комнате была жалкая, запущенная, ветхая... "А ведь в самом деле, - подумал Иржи, - "и я, ни Ружена как-то не замечали этого". Он смутился и стал смотреть в сторону, стесняясь взгляда Тильды, ее неустанных глаз, медлительных, вечно озабоченных.

- Она сбежала от мужа, - вяло начала Тильда. - Говорит, что он ее мучил... Может и мучил, но... на все есть свои причины... Вот и у него была причина, - продолжала она, не дождавшись реплики брата. - Видишь ли, Ружена... Я и сама не знаю... - Сестра замолчала и уставилась на большую дыру в ковре. - Ружена - не хозяйка, - начала она после паузы. Ну, конечно, детей у нее нет, заботиться не о ком. Но все-таки...

Иржи хмуро смотрел в окно.

- Ружена - мотовка, - выдавила из себя Тильда. - Делала долги, вот что. Ты заметил, какое у нее белье?

- Нет.

Тильда вздохнула и провела рукой по лбу.

- Знал бы ты, сколько оно стоит... Она, например, купит себе меха... тысячные! А потом их продает за сотню-другую, чтобы купить туфли. Счета от мужа прятала - и получались неприятности... Разве ты об этом не знаешь?

- Нет. Я с ним не разговариваю.

Тильда покачала головой.

- Видишь ли, он трудный человек, не спорю... Но если жена мужу даже белья никогда не починит, и он ходит весь драный, а сама одевается, как герцогиня... Да еще обманывает его, гуляет с другими...

- Перестань! - взмолился измученный Иржи.

Тильда грустно оглядела рваное покрывало на постели.

- А Ружена не предлагала тебе похозяйничать? - спросила она неуверенно. - Чтобы ты взял квартиру побольше, а она бы тебе стряпала?

У Иржи больно сжалось сердце. Об этом он до сих пор даже не подумал. Да и Ружена тоже! А как бы он был счастлив!

- Я и не хотел этого, - резко сказал он, едва владея собой.

Тильде, наконец, удалось поднять взгляд.

- Да и она бы, вероятно, не захотела. Тут у нее... этот офицер. Его перевели в Прагу. Потому она и сбежала сюда. Погналась за женатым. Этого она тебе тоже, конечно, не сказала?

- Тильда, - хрипло сказал Иржи, гневно глядя на нее, - ты лжешь!

У Тильды вздрагивали руки и щеки, но она пока не сдавалась.

- Увидишь сам, - запинаясь, возразила она. - Ты такой добряк. Я бы не сказала этого, если бы... если бы не жалела тебя. Ружена никогда тебя не любила. Она говорит, что ты...

- Уходи отсюда! - крикнул Иржи вне себя от гнева. - Ради бога, оставь меня в покое!

Тильда медленно поднялась.

- Снял бы ты себе квартиру получше, Иржи, - невозмутимо продолжила она. - Погляди, как здесь грязно. Не оставить ли тебе корзиночку груш?

- Ничего мне не надо.

- Мне пора... У тебя тут такая темень... Ах, боже, Иржик... Ну, до свиданья!

Кровь стучала в висках у Иржи, в горле стоял комок. Он попытался работать, но, едва усевшись за стол, сломал от злости перо, вскочил и побежал к Ружене.

Запыхавшись, он поднялся по лестнице и позвонил.

Открыла квартирная хозяйка. Жиличка, мол, ушла с утра. Передать ей что-нибудь?

- Ничего, - пробурчал Иржи и потащился домой, словно под тяжестью непосильного бремени. Дома он снова сел за стол, подпер голову руками и стал вчитываться в документы. Прошел час, но Иржи не перевернул ни одной страницы. Настали сумерки, в комнате стемнело, а он все еще не зажег света. В передней бодро и весело звякнул звонок, зашуршало платье, и в комнату вбежала Ружена.

- Спишь, Иржи? - ласково засмеялась она. - Как здесь темно! Да где же ты?

- Гм... я работал, - отчужденно сказал Иржи.

В комнате повеяло морозной свежестью и легким ароматом дорогих духов.

- Слушай... - весело начала Ружена.

- Я хотел зайти к тебе, - прервал он, - но подумал, что тебя, наверное, нет дома...

- Где же мне еще быть? - искренне удивилась она. - Ах, здесь так хорошо, Иржи! Я так люблю бывать у тебя!

Она вся дышала радостью, молодостью и счастьем.

- Поди посиди со мной, - попросила она и, когда брат уселся рядом с ней на кушетке, обняла его и повторила. - Я очень люблю бывать у тебя, Иржик!

Он прижался щекой к холодному меху ее шубки, чуть влажному от осеннего тумана, и пока сестра легонько баюкала его, думал: "Не все ли равно, где она была? Зато она сразу же пришла ко мне". И сердце у него замирало и сжималось от странной смеси чувств - острой скорби и сладостного томления.

- Что с тобой, Иржик? - испуганно спросила она.

- Ничего, - сказал он, убаюканный. - Заходила Тильда.

- Тильда! - ужаснулась Ружена и, помолчав, сказала: Пусти!.. А что она говорила?

- Ничего.

- А обо мне говорила? Плохое что-нибудь?

- Так, кое-что...

Ружена разразилась злыми слезами.

- Подлая женщина! От нее хорошего не жди! Виновата я разве, что им плохо живется? Она наверняка разнюхала, что ты мне помог. Вот и притащилась! Живи они лучше, Тильда и не вспомнила бы о тебе! Как это низко! Все только для себя... и для своих противных детей...

- Хватит об этом! - попросил Иржи.

Но Ружена не унималась.

- Ей хочется испортить мне жизнь! - плакалась она. Только-только все стало налаживаться... а эта Тильда тут как тут, поносит меня и хочет все отнять... Скажи, ты веришь тому, что она наболтала?

- Нет.

- Ведь я решительно ничего не хочу, кроме свободы. Разве у меня нет права хоть на капельку счастья? Мне так мало нужно, я тут так счастлива, и вот является она и...

- Не бойся, - сказал он, вставая, чтобы зажечь лампу.

Ружена тотчас перестала плакать. Брат пристально глядел на нее, словно видел впервые. Потупленный взгляд, вздрагивающие губы... Но как она молода и прелестна! Новое платье, шелковые чулки, перчатки туго обтягивают руки... Маленькие нервные пальцы перебирают бахрому рваного чехла на кушетке.

- Извини, - сказал Иржи со вздохом, - мне надо работать.

Ружена послушно встала.

- Ах, Иржи... - начала она и замолкла, не зная, что сказать. Прижав руки к груди, она стояла, как олицетворение испуга; губы у нее побелели, в бегающем взгляде было страдание.

- Не беспокойся, - лаконично сказал Иржи и взялся за перо.

На следующий день он до темноты сидел над бумагами. Он заставлял себя работать быстрее, но с каждой минутой в сознании нарастала мучительная тревога, рабочее настроение падало.

Пришла Ружена.

- Пиши, пиши, - шепнула она. - Я тебе не помешаю.

Она тихонько села на кушетку, но Иржи все время чувствовал на себе пристальный, беспокойный взгляд сестры.

- Что ж ты не зашел ко мне? - внезапно спросила она. - Я сегодня весь день была дома.

Иржи угадал в этом признание, которое тронуло его. И, положив перо, повернулся к сестре. Она была в черном платье, похожая на кающуюся грешницу.

Лицо ее казалось бледнее обычного, и даже издалека было заметно, как озябли робко сложенные на коленях руки.

- У меня довольно холодно, - виноватым тоном проворчал он и попытался разговаривать с сестрой спокойно, не вспоминая о вчерашнем. Ружена отвечала покорно и нежно, тоном благодарной девочки.

- Ох, уж эта Тильда! - неожиданно вырвалось у нее. - Им потому не везет, что муж у нее просто идиот. Поручился за чужого человека, а потом пришлось . за него платить. Сам виноват, надо было подумать о своей семье. Но что поделаешь, если он ничего не понимает! Держал коммивояжера, а тот его обобрал, и вообще он доверяет первому встречному... Ты знаешь, что его обвиняют в умышленном банкротстве?

- Я ничего не знаю, - уклонился от ответа Иржи.

Он понял, что она всю ночь обдумывала это, и ему стало как-то стыдно. Но Ружена не почувствовала тихого протеста брата: она разошлась, раскраснелась и принялась выкладывать свои главные козыри.

- Они просили моего мужа помочь им. Но он навел справки и поднял их на смех... Дать им деньги, говорит, - все равно что выбросить. У них триста тысяч пассива... Дурак будет тот, кто вложит в их дело хоть геллер: все вылетит в трубу!

- Зачем ты говоришь это мне?

- Чтобы ты знал. - Она старалась говорить непринужденно. - Ведь ты такой добряк, чего доброго, дашь еще обобрать себя до нитки...

- Ты хорошая, - сказал он, не сводя с нее глаз.

Ружена напряглась, как натянутый лук. Ей, видно, очень хотелось сказать еще что-то, но смущал пристальный взгляд брата; побоявшись переборщить, она перевела разговор на другое и стала просить найти ей какую-нибудь работу, потому что она никому, никому не хочет быть в тягость. Она ограничит себя во всем, ей не нужна такая дорогая квартира...

"Вот сейчас, сейчас она, может быть, предложит вести у меня хозяйство..." Иржи ждал с бьющимся сердцем, но Ружена отвела взгляд к окну и переменила тему.

Через день пришло письмо от Тильды.

"Милый Иржи, жаль, что мы расстались, так и не поняв друг друга.

Если бы ты знал все, я уверена, ты по-другому отнесся бы и к этому письму. Мы в отчаянном положении. Но если мы сумеем заплатить сейчас 50 000, мы будем спасены, потому что у нашего дела надежное будущее и года через два оно будет приносить доход. Мы готовы дать тебе все гарантии на будущее, если ты нам сейчас одолжишь эту сумму. Ты стал бы нашим компаньоном и получал бы долю с прибылей, как только они будут. Приезжай поглядеть на наше предприятие и убедись своими глазами, что это верное дело. Познакомься с нашими детьми, увидишь, какие они милые и послушные, как прилежно учатся, и твое сердце не позволит тебе погубить их будущее.

Помоги нам хотя бы ради них, ведь мы кровная родня, а Карел уже большой и смышленый, он многого достигнет в жизни. Извини, что я так пишу, мы все очень волнуемся и верим, что ты спасешь нас и будешь любить наших детей, ведь у тебя доброе сердце. Приезжай обязательно. Тильдочка, когда вырастет, охотно пойдет к тебе в экономки, вот увидишь, какая она славная. Если ты нам не поможешь, мой муж не переживет этого, и дети останутся нищими.

Привет тебе, дорогой Иржи, от твоей несчастной сестры Тильды.

P. S. Насчет Ружены ты говорил, что я вру. Мой муж будет в Праге и покажет тебе доказательства, Ружена не заслуживает твоей великодушной поддержки, она позорит нас всех. Пусть лучше вернется к своему мужу, он ее простит, и пусть она не отнимает хлеб у невинных детей".

Иржи отшвырнул письмо. Ему было горько и противно. От работы, разложенной на столе, веяло отчаянной пустотой, душу переполняло отвращение. Он бросил все и пошел к Ружене, но уже на лестнице, у дверей, остановился, махнул рукой и отправился бродить по улицам. Увидя вдалеке молодую женщину в мехах, под руку с офицером, он, как ревнивец, побежал за ней, но оказалось, что это не Ружена. Иржи шел, заглядывая в ясные женские глаза, слышал смех, видел счастливых женщин, овеянных радостью и красотой.

Наконец, усталый, он вернулся домой. На кушетке лежала Ружена и плакала. На полу валялось раскрытое письмо Тильды.

- Какая подлая! - безутешно всхлипывала Ружена. - И как ей не стыдно! Она хочет обобрать тебя, Ирка, обобрать до нитки. Не поддавайся, не верь ни единому слову! Ты и представления не имеешь, до чего это лживая и жадная баба! За что она меня травит? Что я ей сделала? Из-за твоих денег... так меня... позорить. Ведь ей от тебя нужны только деньги! Это просто срам!

- У нее дети, Ружена, - тихо сказал Иржи.

- Не надо было заводить детей! - грубо воскликнула Ружена, давясь слезами. - Всегда она нас обирала, ей дороги только деньги! Она и замуж-то вышла по расчету, еще девчонкой хвалилась, что будет богата!.. Бессовестная, низкая, глупая!.. Ну, скажи, Иржи, что она за человек? Знаешь, как она держалась, когда им везло? Зажиревшая, спесивая завистница... А теперь хочет... отыграться на мне... Неужели ты допустишь, Иржи? Неужели выгонишь меня? Я лучше утоплюсь, а обратно не поеду!

Иржи слушал, опустив голову. Да, сейчас Ружена борется не на жизнь, а на смерть, отстаивает все - свою любовь, свое счастье... Она плачет от ярости, в ее голосе страстная ненависть и к Тильде и к нему, Иржи, который может лишить ее всего. Деньги! Это слово бичом хлестало Иржи каждый раз, когда Ружена произносила его; оно казалось ему гнусным, циничным, оскорбительным...

- Я не поверила, когда ты предложил мне деньги, - плакала Ружена. - Ведь они означают для меня свободу и все в жизни. Ты сам мне предложил эти проценты, Иржи. Не надо было предлагать, если ты собирался отнять их. А теперь, когда я так рассчитываю...

Иржи не слушал. Жалобы, выкрики, плач Ружены доносились до него, словно издалека. Он чувствовал себя безгранично униженным. Деньги, деньги и деньги!

Да разве все дело в деньгах? Что же такое случилось, господи боже? Почему так отупела, ожесточилась замученная заботами хлопотливая мать Тильда? Почему скандалит другая сестра, почему очерствело его собственное сердце? Да разве в деньгах дело? Иржи с удивлением почувствовал, что способен и даже хочет оскорбить Ружену, сказать ей что-то злое, обидное, презрительное.

Он встал, полный решимости.

- Погоди, - сказал он холодно. - Это ведь мои деньги. А я... - он сделал эффектный отрицательный жест, - я раздумал!

Ружена вскочила, в глазах у нее был испуг.

- Ты... ты... - запиналась она. - Ну, конечно... само собой разумеется, ты вправе... Прошу тебя, Иржи, ты, наверное, не понял меня... Я совсем не хотела...

- Ладно, - отрезал он. - Я сказал, что раздумал.

Молния ненависти сверкнула в глазах Ружены, но она закусила губу, опустила голову и вышла.

Назавтра к Иржи явился новый посетитель - муж Тильды, неуклюжий, краснолицый, застенчивый человек, с выражением какой-то собачьей покорности в лице и фигуре. Иржи был вне себя от стыда и злости и даже не сел, чтобы не предлагать сесть гостю.

- Что вам угодно? - спросил он безразличным, чиновничьим голосом.

Неуклюжий человек вздрогнул и с трудом прогаворил:

- Я... я... то есть Тильда... посылает вам документы, которые вы хотели... - Он стал лихорадочно шарить по карманам.

- Ничего я не хотел! - Иржи отмахнулся.

Настала мучительная пауза.

- Тильда писала вам, шурин... - начал несчастный фабрикант, покраснев еще больше, - что наше предприятие... в общем... если вы захотите войти в долю...

Иржи упорно молчал, не желая выручать зятя.

- Собственно говоря... положение не такое уж плохое... Если бы вы захотели участвовать... короче говоря... у нашего дела есть будущее... и вы... как совладелец...

Дверь тихо отворилась - на пороге стояла Ружена. Она остолбенела, увидев мужа Тильды.

- В чем дело? - резко спросил Иржи.

- Иржи... - прошептала Ружена.

- У меня гость, - отрезал Иржи и повернулся к зятю. - Пожалуйста, продолжайте.

Ружена не шевелилась. Муж Тильды обливался потом от стыда и страха.

- Вот... пожалуйста... эти бумаги... письма от ее мужа и другие... перехваченные...

Ружена ухватилась за косяк.

- Покажите, - сказал Иржи и взял письма, словно собираясь просмотреть их, но скомкал в руке и протянул Ружене.

- На, возьми, - сказал он со злой усмешкой. - А теперь извини. И в банк за процентами больше не ходи. Не получишь.

Ружена молча отступила, лицо у нее стало пепельным. Иржи закрыл за ней дверь и сказал хрипло:

- Итак, вы говорили о вашем заводе.

- Да, у него самые лучшие перспективы... и если бы нашелся капитал... пока что, разумеется, без процентов...

- Слушайте, - бесцеремонно прервал его Иржи, - мне известно, что вы сами довели завод до краха. У меня есть сведения, что вы неосторожный и даже... даже не деловой человек.

- Я бы... я бы так старался... - бормотал зять, собачьими глазами глядя на Иржи, избегавшего его взгляда.

- Как же я могу вам доверять? - Иржи пожал плечами.

- Уверяю вас, что я высоко ценил бы ваше доверие... и всячески стремился бы... У нас дети, шурин!

Сердце Иржи сжалось от страшной, мучительной жалости.

- Приходите... через год! - закончил он последним усилием воли.

- Через год... о боже! - вздохнул Тильдин муж и в его потухших глазах показались слезы.

- Прощайте, - заключил Иржи, протягивая ему руку. Зять, не замечая ее, пошел к выходу и, натыкаясь на стулья, нащупал ручку двери.

- Прощайте... - надломленным голосом сказал он с порога, - и... спасибо вам.

Иржи остался один. Неимоверная слабость охватила его, пот выступил на лбу. Он собрал бумаги, все еще разложенные на столе, и позвал квартирохозяйку.

Когда она вошла, он расхаживал по комнате, держась руками за грудь, и уже не помнил, что хотел сказать.

- Погодите, - воскликнул он, когда она уходила. - Если сегодня или завтра... или вообще когда-нибудь придет... моя сестра Ружена, скажите ей, что я нездоров и просил к себе никого не пускать.

Он лег на свою ветхую кушетку и уставился на новую паутину, которая появилась в углу, у него над головой.

ЖЕСТОКИЙ ЧЕЛОВЕК

В бухгалтерию, освещенную двумя десятками ламп и сиявшую, как операционный зал, доносился грохот и лязг из цехов. Был шестой час вечера. Сотрудники уже вставали и шли к умывальникам. Вдруг зазвонил внутренний телефон. Бухгалтер снял трубку и услышал одно слово: "Блисс". Положив трубку, он кивнул молодому человеку, который, облокотясь на сейф и сверкая золотыми зубами, болтал с двумя машинистками. Молодой человек блеснул всеми своими пломбами и коронками, отбросил сигарету и вышел.

Прыгая через три ступеньки, он бегом поднялся на второй этаж. В холле никого не было. Блисс постоял, кашлянул и через двойные двери вошел в кабинет Пеликана. У стола принципала он увидел директора завода; тот стоял навытяжку, как солдат, рапортующий командиру.

- Pardon! - извинился Блисс и отступил.

- Останьтесь! - послышалось ему вслед.

На лице директора, выражавшем напряженное внимание, конвульсивно, как от тика, дергалась одна щека. Пеликан писал и, закусив сигару, говорил сквозь зубы. Внезапно он бросил перо и сказал:

- Завтра объявите об увольнениях.

- Это непременно вызовет забастовку, - мрачно заметил директор.

Пеликан пожал плечами.

У директора нервно подергивалось лицо - у него, видимо, накипело на сердце. Блисс деликатно отвернулся к окну, как бы желая показать, что его, Блисса, собственно, тут нет. Но ему было совершенно ясно, в чем дело. Уже год он следил за борьбой не на жизнь, а на смерть, которую вел Пеликан. Немецкая конкуренция что ни день все сильнее душила огромный, шумный завод, и завтра он, быть может, затихнет навсегда. Хочешь не хочешь, а немцы продают свои изделия на тридцать процентов дешевле! Год назад Пеликан расширил завод, вложил сумасшедшие деньги в новое оборудование, - все для того, чтобы удешевить свои товары. Он приобрел новые патенты и рассчитывал, что производительность труда поднимется наполовину. Но она не поднялась ни на один процент: сказывалось сопротивление рабочих. Пеликан устремился в атаку на нового врага, терроризировал цеховых уполномоченных и постарался выжить их с завода. Но этим он только вызвал две ненужные забастовки и в конце концов был все же вынужден повысить оплату труда и попытался купить рабочих премиями. Но накладные расходы возросли ужасающе, а производительность еще больше снизилась.

Молчаливая вражда между фабрикантом и рабочими превратилась в открытый поединок. Неделю назад Пеликан вызвал к себе уполномоченных и предложил участие в прибылях. В душе он задыхался от злобы, но перед представителями рабочих распинался с необыкновенным красноречием: повысьте, мол, выработку, проявите добрую волю, и завод будет наполовину ваш.

Рабочие отказались. Значит, быть сокращению!

Блисс знал, что Пеликану нужна передышка и что фабрикант не считает себя побежденным.

- Это вызовет стачку, - повторил директор.

- Блисс! - крикнул Пеликан, как кричат любимой собаке, и снова стал писать.

Директор откланялся и ушел, нарочито медля и явно рассчитывая, что его остановят, но Пеликан и бровью не повел.

Блисс неслышно прислонился к шкафу и стал ждать дальнейших событий, с улыбкой поглядывая то на свои блестящие ботинки, то на ногти, то на узор ковра... Он щурил свои томные еврейские глаза, как довольный кот, задремавший здесь в тепле, под шорох пера, бегающего по бумаге.

- Поезжайте в Германию, - сказал Пеликан, продолжая писать.

- Куда? - улыбнулся Блисс.

- К конкурентам, поглядеть... Вы знаете, на что.

Польщенный Блисс улыбнулся. Это был прирожденный лазутчик и промышленный шпион. Найдись государственный деятель, который захотел бы использовать мягкую элегантность и изумительную дерзость этого человека с девическими глазами, Блисс охотно служил бы любой политике или предательству. Пока же он разъезжал по разным странам, проникая взглядом своих прищуренных, насмешливых глаз в производственные и коммерческие тайны и патенты различных предприятий и продавая их конкурентам. Он был до странности предан Пеликану, который "открыл" и вывел в люди его, безвестного нищего беженца из Польши. Сейчас надо было подставить ножку немецким конкурентам, и Блисс это сразу понял. Впервые Пеликан сам попросил его о такой услуге.

- Съездить в Германию, - повторил Блисс и блеснул всеми своими золотыми зубами. - И больше ничего?

- Если представится возможность, почему бы и нет, - процедил Пеликан. - Но долго не задерживайтесь.

Наступила минутная пауза. Блисс неслышно отошел к окну и посмотрел на улицу. Завод уже затих и сверкал огромными окнами, как стеклянный дворец,

Пеликан все еще сосредоточенно писал.

- Сегодня утром я видел вашу жену, - раздался от окна сдавленный серьезный голос.

- Та-ак... - произнес Пеликан, не шевелясь, но скрип пера вдруг прекратился, словно писавший замер в ожидании.

- Она поехала в Стромовку, - не оборачиваясь, сказал Блисс. - Там вышла, переехала на тот берег, в Трою. В павильоне ее ждал...

- Кто? - не сразу спросил Пеликан.

- Доцент Ежек. Они пошли по набережной... Ваша супруга плакала... У перевоза они расстались.

- О чем они говорили? - спросил Пеликан как-то слишком спокойно.

- Не знаю. Он сказал: "Ты должна решиться, так больше нельзя, невозможно!.." Она заплакала.

- Он с ней...

- ... на ты. Потом он сказал: "До завтра". Это было в одиннадцать утра.

- Спасибо.

Перо снова заскрипело по бумаге. Блисс отвернулся. Он щурился и улыбался по-прежнему.

- Я заеду в Швецию, - заметил он, скаля зубы, - у сталелитейщиков там есть кое-что новенькое.

- Счастливого пути! - отозвался Пеликан и подал ему чек.

Было видно, что принципал намерен еще работать, и Блисс на цыпочках вышел. В кабинете воцарилась такая тишина, словно Пеликан окаменел.

Внизу, под окнами, в ожидании ходит продрогший шофер. Какие-то голоса доносятся со двора. Пробили часы: семь мелодичных металлических ударов. Пеликан запер письменный стол, взял трубку, набрал номер своего домашнего телефона.

- Барыня дома?

- Да, - последовал ответ. - Позвать ее?

- Нет. - Он повесил трубку и снова опустился в кресло.

"Так, значит, сегодня утром, - твердил он себе. - Вот почему Люси была такая смущенная... такая... бог знает..." Когда он днем приехал обедать, она играла на рояле и не заметила мужа. Пеликан слушал ее игру, сидя в соседней комнате. Никогда прежде он не думал, что на свете может быть нечто столь страшное, душераздирающее и властное, как то, что слышалось ему сейчас в этой музыке. К обеду жена вышла бледная, с горящими глазами и почти не дотронулась до еды. Они обменялись несколькими словами - в последнее время, слишком занятый борьбой на заводе, о которой жена даже не подозревала, он не знал, о чем говорить с ней. После обеда Люси опять играла и не слышала, как он уходит. Что за страшную, исполненную отчаяния силу и окрыляющую решимость, какой тайный толчок искала она в этой буре звуков, чем она упивалась, с кем говорила, взволнованная, потрясенная? Пеликан покорно опустил голову. Его крепкий лоб был словно забронирован от звуков, он умел спокойно работать под грохот парового молота и пронзительный вой металлорежущих станков. Крик страдания и нежности, который извергал раскрытый рояль, был для Пеликана чужой, непонятной речью, и он тщетно пытался уразуметь ее.

Пеликан ждал, пока жена доиграет и встанет изза рояля. Тогда он посадит ее рядом с собой на диван, скажет ей, как он устал, скажет, что все, что он сейчас делает, - выше сил человеческих... Он даже не закурил сигары, чтобы дым не беспокоил Люси.

Но она не замечала его, погруженная в иной мир.

Наконец он поглядел на часы и на цыпочках вышелпора было ехать на завод.

Пеликан стискивает зубы, словно стараясь перекусить что-то. Так, значит, Ежек, друг детства... Ему вспомнилось, как он впервые ввел Ежека в гостиную своей жены, волосатого, бородатого, сутулого Ежека, очкастого ученого, немного смешного и рассеянного, с удивленным детским выражением глаз. Тогда Пеликан привел приятеля почти насильно, притащил с благодушным превосходством, как новую забавную игрушку. Ежек изредка заходил, стеснялся и вскоре безумно влюбился в молодую хозяйку дома. Пеликан отметил это с удовлетворением собственника: он был горд своей интересной женой, образованной, одаренной женщиной.

"Приходи почаще", - говаривал он приятелю.

Ежек робко уклонялся, краснел от смущения и сердечных терзаний и предпочел бы совсем не показываться у Пеликанов, однако не выдерживал и приходил снова, измученный, молчаливый, тревожный и вместе с тем безмерно счастливый в те минуты, когда хозяйка дома, уводя его от других гостей, садилась за рояль и говорила с Ежеком языком прелюдов, разыгранных ее белыми руками; ее глаза, сияющие и чуть насмешливые, были устремлены на взъерошенную шевелюру несчастного доцента. О, тогда Пеликан не питал ни малейшего сочувствия к этому мученику и по-королевски забавлялся его терзаниями, уверенный, слишком уверенный в своих силах, чтобы предположить...

Сильные челюсти Пеликана дрогнули. "А ведь это происходило не только у меня дома", - лишь теперь вспоминает он. Он изредка сопровождал жену на концерты и, довольный уже тем, что сидит рядом с Люси, думал о своих делах. На концертах всегда оказывался и доцент Ежек: опустив голову, он стоял гденибудь у стены. Бог весть, что такое кроется в музыке, но минутами Люси вздрагивала и бледнела от волнения; и в ту же минуту Ежек поднимал голову и издалека глядел на нее напряженным, пылким взглядом, словно вся эта музыка извергалась из его сердца.

И Люси тоже искала его взглядом или, в каком-то безмолвном сговоре с ним, замыкалась в себе самой.

Они понимали друг друга на расстоянии, они говорили сверхчеловеческим языком звуков, заполнявших концертный зал. По пути домой Люси бывала молчалива, не отвечала на вопросы, прятала лицо в меха, словно изо всех сил старалась сохранить в своей душе что-то великое, созданное музыкой... и неведомо чем еще.

Пеликан закрыл лицо руками и застонал. Он сам виноват, что дело зашло так далеко! В последние месяцы он действительно совсем не уделял Люси внимания, отгородился от нее молчанием. Но ведь у него столько работы, он был так занят жестокой борьбой! Приходилось сидеть на заводе, в банке, в десятке правлений. Нужны деньги, а доход от завода слишком мал. Нужны деньги... прежде всего для Люси! У нее такие широкие запросы. Он никогда не говорил ей об этом, но, черт побери, ведь все его время уходит на то, чтобы обеспечить ей ту жизнь, которую она ведет. Все его время-, все дни! Да, последние месяцы Пеликан чувствовал: что-то не в порядке, что-то происходит в его семье. Почему Люси такая грустная и отчужденная, почему она побледнела от раздумий, как-то осунулась и замкнулась в себе? Пеликан ясно видел это и тревожился за жену, но усилием воли подавлял свое беспокойство. Приходилось думать о других, более важных делах...

В памяти Пеликана вдруг с мучительной отчетливостью всплыл последний визит Ежека. Доцент пришел поздно, какой-то всклокоченный, сам не свой, сел в сторонке, ни с кем не разговаривал. Люси, чуть побледнев, подошла к нему и принужденно улыбнулась.

Ежек встал и, словно бы тесня ее взглядом, заставил отойти к нише у окна. Там он шепотом сказал ей несколько слов. Люси наклонила голову в знак грустного согласия и вернулась к гостям. У Пеликана тогда сжалось сердце от беспокойного предчувствия, и он решил, что надо быть настороже. Но у него столько забот, столько неотложных дел!

Часы мелодично пробили восемь.

...На набережной в Трое стоит пара. Красивая дама плачет, прижимая платочек к глазам. К ней склоняется бородатое лицо со страдальческой и страстной улыбкой. "Ты должна, должна решиться, - говорит он. - Так больше нельзя, невозможно!" Эта картина терзает Пеликана своей беспощадной отчетливостью. "Как далеко зашли у них отношения? - подавленно спрашивает он себя. -Боже, что же мне делать? Объясниться с Люси или с ним? А как быть, если они скажут: "Да, мы любим друг друга"? И зачем добиваться тоге, чтобы уелышать это, если... если и так все ясно?"

Тяжелые руки Пеликана сжаты в кулаки и лежат на столе. Он ждал бешеной вспышки гнева, но чувствует лишь, что его гнетет неимоверная слабость, Сколько сражений уже решено за= этим столом! Отсюда он распоряжается людьми и вещами, здесь получает и наносит удары, стремительные, страшные удары, как на матче бокса. А сейчас с каким-то ужасом и глухим гневом на самого себя сознает, что не способен ответить на этот удар.

Масштабы своего поражения он измеряет своей слабостью. "Надо что-то предпринять, что-то сделать", - мрачно твердит он и тотчас же представляет себе рояль, Люси с прикрытыми, горящими глазами, Люси, бледную и пошатывающуюся, на влтавской набережной... И снова нестерпимая мука бессилия охватывает Пеликана.

Наконец, собрав все силы, он встает и идет к машине. Автомобиль тихо спускается к центру Праги.

Глаза Пеликана вдруг наливаются кровью.

- Скорей, скорей, - кричит он шоферу и тяжело дышит от внезапного прилива ярости. Ему хочется врезаться в толпу, как пушечное ядро, давить людей, с грохотом налететь на какую-нибудь преграду... - Быстрее, быстрее, ты, олух! Зачем ты объезжаешь препятствия?

Испуганный шофер гонит машину на предельной скорости, непрерывно сигналя. Слышны крики прохожих, кто-то чуть не попал под колеса...

Дома Пеликан казался спокойным. Ужин прошел в молчании. Люси не говорила ни слова, чем-то подавленная, замкнутая. Сделав несколько глотков, она встала, чтобы уйти.

- Погоди, - попросил он и с дымящейся сигарой подошел, чтобы заглянуть ей в глаза. Люси подняла взгляд, внезапно исполненный отвращения и страха.

- Оставь меня, - попросила она и нарочно кашлянула, словно от табачного дыма.

- Ты кашляешь, Люси, - сказал Пеликан, пристально глядя на жену. - Тебе надо уехать из Праги.

- Куда? - в испуге шепнула она.

- В Италию, к морю, куда угодно. На курорт. Когда ты выедешь?

- Я не поеду! - воскликнула она. - Никуда я не хочу. Я совершенно здорова!

- Ты бледна, - продолжал он, не сводя с нее испытующего взгляда. - Прага вредна для твоего здоровья! Надо полечиться два-три года.

- Я никуда не поеду, никуда! - воскликнула Люси в страшном волнении. - Прошу тебя... что это... Я не поеду! - еще раз крикнула она срывающимся голосом и выбежала из комнаты, чтобы не разрыдаться. Пеликан, сгорбившись, ушел к себе в кабинет.

Ночью старый слуга долго ждал Пеликана в комнатке около спальни, чтобы приготовить ванну. Вот уже полночь, а хозяин все еще не выходит из кабинета.

Слуга на цыпочках подошел к двери и прислушался.

Слышны равномерные, тяжелые шаги из угла в угол. Старик вернулся на свой диванчик и задремал, иногда просыпаясь от холода. В половине четвертого он вскочил, пробудившись от крепкого сна, и увидел хозяина, который надевал шубу; лакей забормотал извинения.

- Я ухожу, - прервал его Пеликан. - Вернусь к вечеру.

- Вызвать машину? - осведомился слуга.

- Не надо.

Пеликан зашагал пешком к ближайшему вокзалу.

Морозило. Спящие улицы были безлюдны. Город будто вымер. На вокзале несколько человек спали на скамейках, другие тихо, терпеливо мерзли, свернувшись в клубок, как звери. Пеликан выбрал в расписании первый же отходящий поезд и в ожидании стал расхаживать по коридору. О поезде он забыл, и поезд ушел. Пришлось выбирать другой, и вот, наконец, Пеликан едет один, в пустом купе, сам не знал куда.

Еще не рассвело. Пеликан отодвинул лампу и уселся в угол.

Его сознание затуманила безмерная усталость.

С каждым оборотом колес на него словно накатывалась новая волна слабости. Было смертельно тоскливо и вместе с тем безгранично покойно, словно он впервые за много лет отдыхал всем своим существом.

Впервые в жизни, не сопротивляясь, принять удар и со странным удовлетворением сознавать, как глубоко он тебя ранит. Он уехал, попросту бежал из дому, чтобы весь день пробыть одному, все обдумать и твердо, без колебаний решить, как быть с Люси, что делать, как вообще покончить с этим ужасным положением. Но сейчас он не может - и не хочет - ничего, только бы терзаться своей мукой. Там, за окном, рождаются огоньки нового дня, люди, просыпаясь, неохотно расстаются с теплым сном. Люси сейчас еще спит... Он представил себе большую подушку, русые, разметавшиеся волосы. Быть может, они еще мокры от слез, детских слез, утомивших ее.

Она бледна и прекрасна... ах, Люси! Ведь моя слабость не что иное, как любовь. Какое же решение я ищу, ведь и так все решено, я люблю тебя!

"Действовать, действовать, действовать!" - настойчиво стучат колеса. "Нет, нет, зачем? Как ни действуй, от любви никуда не уйдешь. Но если Люси несчастна, значит надо сделать так, чтобы она стала счастливой". - "Действовать, действовать!" - "Погоди, Люси, погоди, я покажу тебе, что такое любовь!

Ты должна быть счастлива, если даже..." - "Итак, каково же решение? Раз ты любишь Люси, докажи это. Какая жертва достаточно велика, чтобы стоило принести ее?.."

Над землей распростерся рассвет.

Спокойно, сильно бьется мужское сердце, проникнутое великой болью. "Люси, Люси, я верну тебе свободу! Иди к своему любимому и будь счастлива. Я принесу и эту жертву. Слабая и прекрасная Люси, иди и будь счастлива!.." За окном пейзаж сменялся пейзажем. Крепкий, упрямый лоб прижат к холодному стеклу - Пеликан преодолевает дурман страдания. Но в израненное сердце уже вливается мир решения.

"Скажу ей сегодня вечером, что мы разводимся, - думает Пеликан. - Она испугается, но ненадолго, потом согласится и через полгода будет счастлива. Ежек будет носить ее на руках, он понимает ее лучше, чем я. А Люси..."

Пеликан вскакивает, как от удара. Разве может быть Люси счастлива в нужде? Люси, которая сжилась с роскошью и дорогими прихотями, Люси, которую в свой богатый дом он взял из богатого дома ее отца, владельца крупной торговой фирмы, правда, как раз накануне банкротства. Люси, которая по прихоти, из азарта, по наивности, по внезапному импульсу и бог весть почему еще безрассудно сорит деньгами. Всех заработков Ежека ей не хватит на одно платье... "Ну что ж, - возражает сам себе Пеликан, - после развода мне все равно придется платить ей алименты, вот я и дам ей достаточно, чтобы..."

"Нет, какие же алименты, - спохватился вдруг он, - ведь она выйдет за Ежека, и я, конечно, не смогу содержать ее. Значит, ей нельзя выходить замуж! Не то пусть остается свободной и получает от меня содержание... Ну, а что же тогда с ней будет? Отношения с Ежеком неизбежно пойдут своим путем. Если они не поженятся, значит это будет более или менее открытое... сожительство. Общество, в котором она живет, даст ей это почувствовать, оно изгонит ее и унизит. И она, гордая и впечатлительная Люси, будет безмерно страдать: ведь она воспитана в определенных правилах... Нет, так нельзя! Если мы разведемся, пусть выходит за Ежека и научится жить в бедности... если может. А я... я время от времени буду давать Ежеку денег... - Но Пеликан сам смущается от такой мысли. Нет, ведь Ежек ни за что не возьмет".

В смятении Пеликан сходит с поезда на первой же остановке, не зная, на какую станцию попал. Сидеть в купе - выше его сил, хочется бежать по темным полям с полосами смерзшегося снега, хочется прийти в себя. Светает. Серое и сырое утро. Пеликан выходит из вокзала, тут же садится на придорожную тумбу и задумывается.

Можно сказать ей и так: "Я уйду от тебя, но дам тебе кое-какие средства - вроде приданого, понимаешь? Капитал, чтобы ты жила на проценты".

А потом пусть выходит замуж. Пеликан наскоро прикинул, какую часть своего состояния он может реализовать. Вышло, что почти ничего. Весь капитал в обороте. Ничего не поделаешь, Люси, придется тебе вести скромный образ жизни, самой шить себе платья, стоять у плиты, а вечерами озабоченно подсчитывать дневные расходы...

Он поежился от холода, поднялся и наугад пошел по дороге. "Люси, Люси, что же мне с тобой делать? Не могу же я допустить, чтобы ты нуждалась! Послушай меня, детка, это не для тебя, ты не знаешь, как постыдна бывает бедность. Возьмись за ум, Люси, подумай, к какой жизни ты привыкла!.."

Согревшись от быстрой ходьбы, Пеликан напряженно думает. Сам того не замечая, он вдруг начинает разрабатывать грандиозный план новой промышленной компании, которая принесет ему новые миллионы. Он уже представляет себе, что и как нужно сделать, рассчитывает средства и силы, ломает предстоящее сопротивление... При этом в голове таится нелепая мысль, что, если он осыплет Люси новыми, еще большими богатствами, она, быть может, передумает...

Запыхавшись, Пеликан останавливается на вершине холма, потом быстро сбегает с него. Кругом не видно ни шоссе, ни проселка, одни рыжеватые холмики и черные перелески Южной Чехии. Продрогший и безмерно усталый, Пеликан шагает напрямик по полям. Наконец он добирается до какой-то деревни и входит в первый же трактир.

В низкой избе нет никого, кроме Пеликана. Золотушный подросток подает ему оранжевый чай с ромом, пахнущий нюхательным табаком. Пеликан жадно пьет неаппетитную жидкость и понемногу обретает силы. "Нет, Люси не будет страдать, ведь я живу, чтобы не допустить этого... Сейчас она, наверное, проснулась... встает, как малое дитя... вспоминает вчерашние терзания". Пеликан смертельно устал, он чувствует себя очень старым; кажется, что он годится Люси в отцы. "Нет, ты не попадешь в нужду, Люси! Ничто не изменится в твоей жизни, я ни словом, ни взглядом не покажу, что знаю все. Живи в своих прекрасных мечтах, Люси, люби, поступай как знаешь. Меня все равно целыми днями нет дома и я не могу дать тебе ничего, кроме богатства. Пользуйся же, Люси, чем хочешь, и будь счастлива; твое гордое сердце не позволит тебе пасть слишком низко..."

Подросток то и дело выходит в зал и неприветливо поглядывает на гостя. Что нужно здесь этому рослому господину в шубе, который уселся в углу, вертит в руках пустой стакан и как-то странно улыбается? Почему он не расплатится и не уйдет восвояси?

"...Нет, это невозможно, - пугается Пеликан. - Люси уже сейчас страдает от своих отношений с Ежеком, сейчас, когда между ними нет ничего, кроме пустых разговоров. Уже сейчас она избегает меня, плачет от душевных мук и терзается сознанием вины. Что же будет завтра и послезавтра, когда отношения зайдут дальше? Разве Люси, гордая и порывистая Люси, сможет... изменить?.. Она не вынесет унижения, истерзает свое сердце страхом и стыдом. Могу ли я оставить ее в таком состоянии? - спрашивает себя подавленный Пеликан. - Неужели я не в силах ничего сделать?.."

- Рассчитаться не хотите? - хмуро спрашивает подросток.

Пеликан резким движением вынимает часы: одиннадцать.

- Когда идет первый поезд в Прагу?

- В половине двенадцатого.

- А далеко до станции?

- Час ходьбы.

- У вас есть подвода?

- Нету.

"Одиннадцать часов, - думает Пеликан. - Именно в этот час они встречаются на набережной у Трои..." Он представил себе длинную каменную дамбу. Люси стоит, отвернувшись к свинцовой воде, и плачет, прижав платочек к глазам. "Может быть, как раз сейчас они принимают решение, безумное, бессмысленное, может быть, как раз сейчас безрассудная Люси решает свою судьбу, а я сижу тут..." Он вскакивает.

- Найдите мне подводу!

Подросток, ворча, уходит. Пеликан с часами в руке стоит у трактира. Сердце у него колотится. Неужели не будет подводы? Он выходит из себя от нетерпения.

Десять минут пролетают впустую. Наконец подъезжает деревенский тарантас, запряженный белой лошадкой. Пеликан кричит деду, сидящему на козлах:

- Быстро! Заплачу сколько спросите, если поспеем к поезду!

- Это можно! - отвечает дед, тихонько понукая коня.

Тряский тарантас тащится с горки на горку.

- Скорей! - кричит Пеликан, и дед на козлах всякий раз потряхивает вожжами, отчего белая кобылка начинает чуть живее перебирать ногами. Но вот за спиной старика поднимается мощная фигура, вырывает у него вожжи и хлещет лошадь, хлещет по голове, по ногам, по спине, по чем попало... Бедная лошадка, исполосованная в кровь, пускается во всю прыть. Вон уже и железнодорожное полотно. Но на повороте заднее колесо, натыкается на придорожный камень и тарантас валится на бок: колесо сломалось, как игрушечное. Пеликан кричит от бешенства, бьет лошадь кулаком по морде и, как был, в распахнутой шубе, опрометью подбегает к станции, куда как раз подошел поезд.

"Действовать, действовать, действовать!" - стучат колеса. Взмокший от пота, Пеликан сидит в переполненном вагоне, в нетерпеливой ярости постукивает ногой, сжимает кулаки. До чего медленно тащится поезд, словно назло! Станции уплывают куда-то назад, тянутся аллеи, мостики, перелески, бегут телеграфные столбы... Пеликан рывком опускает окно и глядит прямо на рельсы: по крайней мере хоть здесь бесконечная полоса щебня и шпал убегает назад с бешеной скоростью.

Прага. Пеликан выбегает из вокзала и едет прямо к Ежеку. Запыхавшись, он звонит у дверей.

- Господина профессора нет дома, - говорит квартирохозяйка. - Но он скоро вернется с обеда, наверное в половине третьего.

- Я подожду, - бормочет Пеликан и садится в комнате Ежека.

Пробило три часа, скоро половина четвертого, Ежека нет как нет. В комнате постепенно темнеет.

Пеликан дышит как загнанный зверь. Может быть, он приехал слишком поздно? Наконец около пяти распахивается дверь, и на пороге появляется Ежек. Увидя Пеликана, он застывает на месте.

- Ты... как ты здесь? - произносит он не своим голосом. Ведь ты уехал...

Самообладание сразу возвращается к Пеликану.

- Откуда ты знаешь, что я уехал? - холодно спрашивает он.

Ежек понимает, что проговорился. Он краснеет, его лоб увлажняется от волнения, но он не произносит ни слова.

- Я уже вернулся, - после паузы говорит Пеликан, - и теперь хочу кое в чем навести порядок. Позволь, я закурю.

Ежек молчит. Ему кажется, что сердце стучит слишком громко, и он дрожащими пальцами барабанит по столу, стараясь заглушить этот стук. Вспыхивает огонек спички, осветив твердое, как маска, лицо Пеликана, его прищуренные глаза и крепкие, жестокие челюсти.

- Словом, - начинает Пеликан, - этому надо положить конец, понял? Ты подашь заявление о переводе в другой город.

Ежек молчит по-прежнему.

- Мою жену оставь в покое, - продолжает фабрикант. - Надеюсь, ты не осмелишься писать ей... с нового места службы.

- Я не уеду из Праги, - неверным голосом говорит Ежек. Что угодно делай, не уеду! Я знаю, ты думаешь... Ты не понимаешь, что это такое! Ты вообще не понимаешь...

- Да, я ничего не понимаю, - прерывает его Пеликан. - Мне ясно только одно: этому надо положить конец. Ничего у тебя не выйдет... ничего! Ты должен уехать.

Ежек вскакивает.

- Верни ей свободу! - торопливо и взволнованно говорит он. - Выпусти ее из золотой клетки! Выпусти! Я не для себя прошу, сжалься над ней! Будь человеком хоть раз в жизни! Неужели ты не чувствуешь, что она тебя не выносит, что для нее мука-жить с тобой? Зачем ты держишь ее насильно? У вас нет ни общих интересов, ни общих взглядов. Скажи, есть у тебя, что сказать ей, что дать ей... кроме денег?

- Нет! - слышится в темноте.

- Верни же ей свободу! Я знаю... она знает, что ты ее по-своему любишь. Но все это не то... В последние месяцы вы стали совсем чужими. Пожалуйста, разведись с ней!

- Пусть сама возбуждает дело о разводе.

- Разве ты не понимаешь? Ей не хватает решимости, не хватает смелости сказать тебе... Ты так щедр. Но ты ее не понимаешь, не знаешь, как она щепетильна. Она лучше умрет, чем скажет тебе... Это такая впечатлительная натура, она целиком зависит от тебя! Она не сможет сама,.. Вот если бы ты сказал, что расстаешься с ней! От этого зависит еа счастье... Пеликан, я знаю, ты не привык к разговорам о любви, для тебя это пустые фразы... и вообще тебе не понять такой жены... Да ведь и ты не чувствуешь счастья. Скажи, зачем тебе Люси? Какая тебе от нее радость? Ты терзаешь ее своим вниманием и только. Неужто ты не понимаешь, как все это ужасно?!

- А ты бы потом на ней женился, а? - спрашивает Пеликан.

- Один бог знает, с какой радостью! - с надеждой и облегчением восклицает растерявшийся Ежек. - Лишь бы она согласилась. Я ни о чем не думал - лишь о ее счастье... Знал бы ты, как мы понимаем друг друга. Лишь бы она решилась на это! продолжает он, чуть не плача от радости. - Чего бы только я для нее не сделал! Ведь я с ума по ней схожу, дышу ею и живу. Ты... ты не понимаешь. Я и не думал, что можно так полюбить!

- Сколько ты получаешь?

- Что? - недоумевает Ежек.

- Какой у тебя доход?

- А причем здесь... - Ежек смущен. - Сам знаешь, что небольшой... Но она приучилась бы жить скромно, мы уже говорили об этом. Если бы ты знал, как мало придаем мы значения деньгам! Ты этого не понимаешь, Пеликан, у нас есть другие, высшие мерила. Ей безразлично богатство! Она даже не хочет говорить о том, что произойдет... в будущем. Она прямо-таки презирает деньги.

- Ну, а ты сам что предполагаешь делать?

- Я?.. Видишь ли, ты человек иной природы, чем мы, ты думаешь только о материальной стороне... Люси настолько выше тебя... Она и булавки от тебя не возьмет, если ты ее отпустишь. Главное, я этого не допустил бы, понимаешь? Она заживет новой жизнью...

Красный огонек сигары поднимается до высоты человеческого роста.

- Жаль! - говорит Пеликан. - Я охотно послушал бы тебя, да пора на завод. Так вот, имей в виду, Ежек...

- ... Ведь твое богатство ее связывает!..

- Да. Так вот, ты подашь заявление о переводе. Привет, Ежек! Если ты придешь к нам, я велю тебя выставить. И пока ты в Праге, не удивляйся, что за тобой будут следить. И не ходи по набережной у Трои, чтоб тебя не столкнули в воду. Моей жены ты больше не увидишь.

Ежек тяжело дышит.

- Я не уеду из Праги!

- Тогда уедет она. Хочешь довести дело до этого? Но с моей женой ты больше не встретишься. Привет!...

Некоторое время спустя привратница, слезая по лестнице с чердака, увидела на ступеньках человека в шубе.

- Вам нехорошо? - участливо спросила она.

- Да... нет, - сказал человек, словно приходя в себя. Пожалуйста, вызовите мне извозчика.

Привратница побежала за извозчиком и, когда человек с трудом садился в пролетку, привратнице показалось, что он пьян. Пеликан сказал извозчику адрес своего дома, но через минуту стукнул его в спину: "Поверните, я еду на завод!"

РУБАШКИ

Как ни старался он думать о других, более серьезных вещах, тягостная мысль, что служанка обкрадывает его, была неотвязна. Иоганна так давно служит, что он отвык думать о том, какие вещи у него есть.

Откроешь утром комод, вынешь чистую рубашку...

Сколько времени проходит - бог весть! - является Иоганна и показывает изношенную рубашку: мол, все они такие, пора, хозяин, покупать новые.

Ладно, хозяин идет в первый попавшийся магазин и покупает полдюжины рубашек, смутно припоминая, что недавно делал какие-то покупки. "Ну и товары нынче", - думает он. А сколько всяких вещей необходимо человеку, даже если он вдовец: воротнички и галстуки, костюмы и обувь, мыло и множество разных мелочей. Время от времени запасы всего этого приходится пополнять. Но у старого человека вещи почему-то быстро снашиваются и ветшают, бог знает что происходит с ними: вечно покупаешь обновки, а заглянешь в гардероб - там болтается несколько поношенных и выцветших костюмов, - и не разберешь, когда они сшиты. Но, слава богу, можно ни о чем не заботиться: Иоганна подумает за него обо всем.

И только теперь, через много лет, хозяину пришло в голову, что его систематически обкрадывают.

Вышло это так: утром он получил приглашение на банкет. Господи боже, годами он нигде не бывал, друзей у него мало, так что эта неожиданность прямотаки сбила его с толку - обрадовала и испугала.

Прежде всего он сунулся в комод: а найдется ли приличная рубашка? Он вынул из ящика все рубашки и не нашел ни одной не обношенной на обшлагах или на манишке. Позвав Иоганну, он осведомился, нет ли у него белья получше.

Иоганна вздохнула, помолчала, потом решительно объявила, что, мол, все равно пора покупать новые, она не успевает чинить, остались одни обноски, а не рубашки... Хозяин, правда, смутно припоминал, что он недавно покупал что-то, но, не вполне уверенный в этом, промолчал и немедленно стал одеваться, собираясь в магазин. Начав "наводить порядок", он заодно извлек из карманов старые бумажки, чтобы убрать или выбросить их, и обнаружил последний счет за рубашки: заплачено столько-то такого-то числа. Всего каких-нибудь полтора месяца назад!

Полтора месяца назад куплено полдюжины новых рубашек! Вот так открытие!..

В магазин он не пошел, а стал бродить по комнате, перебирая в памяти годы своей одинокой жизни.

После смерти жены хозяйство вела Иоганна, и ему ни разу не приходило в голову заподозрить ее в чемнибудь или не доверять ей. Но сейчас его встревожила мысль, что служанка обкрадывала его все эти годы. Он оглядел окружающую обстановку и, хотя не мог сказать, чего тут не хватает, заметил, как пусто и неуютно вокруг. Он попытался вспомнить, как выглядела комната, когда в его доме было больше вещей, больше уюта, интимности, больше жизни...

В тревоге открыл шкаф, где на память о жене хранились ее вещи - платья, белье... Там лежало несколько очень поношенных предметов, от которых так и повеяло прошлым... Но, боже мой. где же все, что осталось от покойной? Куда все это делось?

Он закрыл шкаф и попытался думать о другом, хотя бы о сегодняшнем банкете. Но неотступно возвращались воспоминания о протекших в одиночестве годах, и они показались ему еще более одинокими, горькими и пустыми, чем прежде. Словно кто-то обобрал его прошлое, сейчас от этих лет веяло мучительной тоской. А ведь иногда он даже бывал доволен жизнью, усыплен ею, как в люльке. И вот теперь он в испуге увидел себя, убаюканного бобыля, у которого чужие руки выкрали даже подушку из-под головы. Тоска сжала его сердце, такая тоска, какой он не испытывал с того дня... с того дня, как вернулся с похорон. И ему вдруг подумалось, что он стар и слаб, что жизнь обошлась с ним слишком жестоко.

Одно было ему непонятно: зачем она крала у него эти вещи? На что они ей? "Ага, - неожиданно вспомнил он со злобным удовлетворением. - Вот оно что!

У нее где-то есть племянник, которого она любит бессмысленной старушечьей любовью. Разве мне не приходилось сотни раз выслушивать от нее всякий вздор о том, какой это превосходный образчик человеческой породы? Она даже показывала его фотографию: курчавый, курносый молодчик с нахальными усиками". И все же Иоганна даже прослезилась от гордости и волнения. "Так вот куда идут все мои вещи!" - подумал он. Во внезапном приладке ярости он выскочил в кухню, обругал Иоганну "чертовой бабой" и убежал обратно в комнату. Удивленная служанка испуганно поглядела ему вслед круглыми слезящимися глазами навыкате, словно у старой овцы.

Остаток дня он не разговаривал с ней. Иоганна обиженно вздыхала, швыряла все, что попадало ей под руку, и никак не могла понять, что же такое происходит. Днем хозяин подверг ревизии все шкафы и ящики. Картина открылась удручающая. Он вспоминал то одно, то другое, какие-то мелочи, семейные реликвия, которые сейчас казались ему необычайно ценными. Ничего этого не было, решительно ничего!

Как на пожарище! Ему хотелось плакать от гнева и одиночества.

Запыхавшийся, весь в пыли, сидел он среди раскрытых ящиков и держал в руке единственную уцелевшую реликвию: расшитое бисером дырявое отцовское портмоне. Сколько же лет Иоганна воровала, пока не растащила всего! Он был разъярен; попадись ему сейчас служанка на глаза, он ударил бы ее. "Что мне с ней делать? - взволнованно думал он. - Выгнать? Заявить в полицию?.. А кто завтра сварит мне обед?.. Пойду в ресторан! А кто вытопит печь и согреет воду?.." Он изо всех сил отгонял эти мысли.

"Завтра будет видно, - уверял он себя, - как-нибудь обойдусь. Я же от нее не завишу!" И все же это угнетало его больше, чем он ожидал. Только сознание нанесенной ему обиды и необходимости возмездия придавали хозяину решимости.

Когда стемнело, он собрался с духом и пошел в кухню.

- Съездите туда-то и туда-то, - сказал он Иоганне самым безразличным тоном и дал ей какое-то якобы срочное поручение, сложное и неправдоподобное, которое он не без труда выдумал. Иоганна не сказала ни слова и с видом жертвы стала собираться в дорогу. Наконец за ней захлопнулась дверь, и он остался в квартире один. С бьющимся сердцем он на цыпочках подошел к кухне и, взявшись за ручку двери, заколебался: ему было стыдно, он почувствовал, что никогда не сможет открыть шкаф Иоганны.

Как вор! И вдруг, когда он уже решил бросить эту затею, все произошло как-то само собой: он открыл дверь и вошел в кухню.

Там все сверкало чистотой. Вот и шкаф Иоганны, но он, должно быть, заперт, а ключа нет. Теперь это обстоятельство лишь утвердило хозяина в его намерении, и он попытался открыть замок кухонным ножом, но только исцарапал шкаф. Обшарив все ящики в поисках ключа и перепробовав все свои ключи, он после получасовых ожесточенных попыток обнаружил, что шкаф вообще не заперт и его можно открыть крючком для ботинок.

На полках лежало отлично выглаженное, аккуратно сложенное белье, и тут же, сверху, шесть его новых рубашек, перевязанных еще в магазине голуг бой ленточкой. В картонной коробочке нашлась аметистовая брошь покойной жены, перламутровые запонки отца, портрет матери - миниатюра на слоновой кости... Боже, и на это позарилась Иоганна!

Он стал вынимать из шкафа все, что там было.

Вот его носки и воротнички, коробка мыла, зубные щетки, старомодный шелковый жилет, наволочки, старый офицерский пистолет и даже прокуренный и не годный ни на что янтарный мундштук. Все это, очевидно, были остатки, а большая часть вещей давно перекочевала к курчавому племянничку. Приступ ярости прошел, осталась только тоскливая укоризна: так вот оно что!.. "Ах, Иоганна, Иоганна, за что же вы со мной так обошлись?" Вещь за вещью он уносил украденное к себе и раскладывал на столе. Солидная коллекция! Вещи Иоганны он свалил в ее шкаф, хотел даже аккуратно сложить их, но после неудачной попытки бросил эту затею и ушел к себе, оставив шкаф настежь, словно после грабежа. И вдруг он оробел: Иоганна вот-вот вернется и надо будет серьезно поговорить с ней... Ему стало противно, и он начал поспешно одеваться. "Скажу завтра, не все ли равно... На сегодня с нее хватит: она увидит, что все открылось..." Он взял одну из новых рубашек. Она была тугая, будто картонная; сколько он ни старался, ему не удалось застегнуть воротничок. А Иоганна того и гляди вернется!

Он быстро натянул старую рубашку, хотя она была сильно поношена, и, кое-как одевшись, украдкой, словно преступник, вышел из дому и целый час бродил под дождем по улицам, так как идти на банкет было еще рано.

На банкете он оказался в одиночестве. Из попытки поговорить запросто и по-приятельски с былыми однокашниками ничего не вышло, - бог весть как их развела судьба за эти годы... Ведь они почти не понимали друг друга! Но он ни на кого не обиделся, стал в сторонке, слегка ошеломленный светом и многолюдьем, и улыбался. Вдруг сердце у него екнуло: а как я выгляжу! На манжетах бахрома, фрак в пятнах, а что за обувь, господи боже!

Ему хотелось провалиться сквозь землю. Куда бы спрятаться? Кругом ослепительной белизны манишки.

Ах, если бы незаметно исчезнуть? Если пойти к дверям, все, пожалуй, станут глядеть на меня... Он даже вспотел от волнения. Делая вид, что стоит на месте, он медленно и едва заметно подвигался к выходу. Вдруг к нему водошел старый знакомый, товарищ по гимназии. Только этого не хватало! Он отвечал несвязно, рассеянно, чуть не обидел человека. Оставшись один, он с облегчением вздохнул и прикинул расстояние до дверей. Наконец он выбрался на улицу и поспешил домой, хотя еще не было и двенадцати.

По дороге его снова одолела мысль об Иоганне.

Возбужденный быстрой ходьбой, он обдумывал, что скажет ей. Пространные, энергичные, исполненные достоинства фразы складывались в его мозгу с необычайной легкостью - целая рацея, исполненная сурового порицания и, наконец, снисхождения. Да, снисхождения, ибо в конце концов он простит Иоганну.

Не выгонять же ее на улицу! Она будет плакать, обещая исправиться. Он выслушает ее молча, с неподвижным лицом, но в конце концов скажет серьезно: "Даю вам возможность загладить ваш проступок, Иоганна. Будьте честной и преданной, большего я от вас не требую. Я старый человек и не хочу быть жестоким".

Его так обрадовала такая возможность, что он даже не заметил, как подошел к дому и отпер дверь.

На кухне еще горел свет. Хозяин на ходу заглянул туда сквозь занавеску на кухонной двери и опешил.

Что же это такое? Красная, опухшая от слез Иоганна возится в кухне, собирая свои вещи в чемодан. Хозяин изумился. Почему чемодан? Смущенный, подавленный, он на цыпочках прошел в свою комнату.

Разве Иоганна уезжает?

На столе лежат все вещи, которые она у него стащила. Он потрогал их, но теперь они не доставили ему никакой радости. "Ага, - подумал он, - Иоганна увидела, что я уличил ее в воровстве, и решила, что я немедленно выгоню ее, и потому укладывается. Ладно, пусть думает так до утра... в наказание. А утром я с ней поговорю. Впрочем, она, быть может, еще придет с повинной? Будет плакать передо мной, чего доброго упадет на колени и всякое такое. Ладно, Иоганна, я не жесток, вы можете остаться".

Не снимая фрака, он сел и стал ждать. В доме тихо, совсем тихо, так что слышен каждый шаг Иоганны, Вот она со злобой захлопнула крышку чемодана... И снова тишина. Но что это? Хозяин испуганно вскочил и прислушался. Протяжный, прямотаки нечеловеческий вой... Потом какой-то лающий, истерический плач. Стук колен об пол и жалобный стон... Иоганна плачет!

Хозяин ожидал чего-то похожего. Но это? Он стоял, прислушиваясь к тому, что происходит в кухне, сердце у него колотилось. Слышен только плач.

Теперь Иоганна опомнится и придет просить прощения.

Он зашагал по комнате, стараясь укрепить в себе решимость, но Иоганна не появлялась. Он несколько раз останавливался, прислушивался. Плач продолжался, не ослабевая, - равномерный, однообразный вой. Хозяина испугало такое глубокое отчаяние.

"Пойду к ней, - решил он, - и скажу лишь: "Ладно, запомните это, Иоганна, и больше не плачьте. Я вас прощаю, если будете вести себя честно".

И вдруг стремительные шаги, двери настежь, в дверях Иоганна. Стоит и воет. Страшно смотреть на ее опухшее лицо.

- Иоганна... - тихо произносит он.

- Разве я это заслужила!.. - восклицает служанка. - Вместо благодарности... Как с воровкой... Такой срам!..

- Но Иоганна... - хозяин потрясен. - Ведь вы же взяли у меня все это... Поглядите! Взяли или не взяли?

Но Иоганна не слушает.

- Чтобы я да стерпела такой срам! Обыскать меня! Как какую-то... цыганку... Так осрамить меня... Рыться у меня в шкафу!.. У меня! Разве можно так поступать, сударь! Вы не имеете права... оскорблять. Я этого... до смерти... не забуду. Что я, воровка?.. Я, я воровка?! - восклицала она в отчаянье. - Я воровка?.. Я из такой семьи!.. Вот уж не ожидала, вот уж не заслужила!

- Но... Иоганна, - возражает ошеломленнил хозяин, - рассудите же здраво: как эти вещи попали к вам в шкаф? Ваши они или мои?.. Скажите-ка, разве они ваши?

- Слышать ничего не хочу! - всхлипывала Иоганна. - Господи боже, какой срам!.. Как с воровкой... Обыскали!.. Ноги моей здесь больше не будет! - кричит она в неистовстве. Сейчас же ухожу! И до утра не останусь, нет, нет!..

- Ведь я вас не гоню... - возражает он в смятении. - Оставайтесь, Иоганна. Забудем о том, что произошло, бывает и хуже. Я вам ничего даже не сказал, не плачьте же!

- Ищите себе другую, - Иоганна захлебывается рыданиями, я у вас и до утра не останусь... Я человек, а не собака... Не стану все терпеть... Не стану! - восклицает она с отчаяньем. - Хоть бы вы мне тысячи платили. Лучше на мостовой заночую...

- Да почему же, Иоганна! - беспомощно защищается он. Чем я вас обидел? Я вам даже слова не сказал...

- Не обидели?! - кричит Иоганна с еще большим отчаяньем. - А это не обида... обыскать шкаф... как у воровки? Это ничего? Это я должна стерпеть? Никто меня так не позорил... Я не какая-нибудь... потаскушка! - Она разражается конвульсивным плачем, переходящим в вой, и убегает, хлопнув дверью...

Хозяин поражен беспредельно. И это вместо повинной? Да что же это такое? Что и говорить, ворует, как сорока, и она же оскорблена, что он дознался до правды. Воровать она не стыдится, но жестоко страдает от того, что ее воровство обнаружено.... В своем ли она уме?

Ему становилось все больше жаль служанку. "Вот, видишь, говорил он себе, - у каждого человека есть свои слабости, и больше всего ты оскорбишь его тем, что узнаешь о них. Ах, как безгранична моральная уязвимость человека, совершающего проступки! Он мнителен и душевно слаб в грехах своих! Коснись сокрытого зла и услышишь вопль обиды и муки. Не видишь ты разве, что хочешь осудить виноватого, а осуждаешь оскорбленного?"

Из кухни доносился плач, приглушенный одеялом.

Хозяин хотел войти, но кухня была заперта изнутри.

Стоя за дверью, он уговаривал Иоганну, корил ее, успокаивал, но в ответ слышались только рыдания, все более громкие и безутешные. Подавленный, полный бессильного сострадания, он вернулся в свою комнату. На столе все еще лежали украденные веши - отличные новые рубашки, много всякого белья, разные сувениры и бог весть что еще. Он потрогал их пальцем, но от этого прикосновения только росли чувство одиночества и печаль.

РАССКАЗЫ ИЗ ОДНОГО КАРМАНА

Переводы Т. АКСЕЛЬ и Ю. МОЛОЧКОВСКОГО

ГОЛУБАЯ ХРИЗАНТЕМА

- Я расскажу вам, - сказал старый Фулинус, - как появилась на свет голубая хризантема "Клара".

Жил я в ту пору в Лубенце и разбивал лихтенбергский парк в княжеском имении. Старый князь, сударь, знал толк в садоводстве. Он выписывал из Англии, от Вейче, целые деревья и одних луковиц заказал в Голландии семнадцать тысяч. Но это так, между прочим.

Так вот, однажды в воскресенье иду я по улице и встречаю юродивую Клару, этакую глухонемую дурочку, вечно она заливается блаженным смехом... Не знаете ли вы, почему юродивые всегда тик счастливы?

Я хотел обойти ее стороной, чтобы не полезла целоваться, и вдруг увидел в лапах у нее букет: укроп и какие-то еще полевые цветы, а среди них, знаете что?..

Немало я на своем веку цветов видел, но тут меня чуть удар не хватил: в букетике у этого чучела была махровая голубая хризантема! Голубая, сударь! Цвета примерно Phlox Laphami *; лепестки с. чуть сероватым отливом и атласно-розовой каемкой; сердцевина похожа на Campanula turbinata * - цветок необыкновенно красивый, пышный. Но не в этом дело. Дело в том, сударь, что такой цвет у индийских хризантем устойчивых сортов, тогда, да и сейчас, совершенная невидаль. Несколько лет назад я побывал в Лондоне у старого сэра Джемса Вейче, и он как-то похвалился мне, что однажды у них цвела хризантема, выписанная прямо из Китая, голубая, с лиловатым оттенком; зимой она, к сожалению, погибла. А тут в лапах у Клары, у этого пугала с вороньим голосом, такая голубая хризантема, что красивее трудно себе и представить. Ладно...

Клара радостно замычала и сует мне этот самый букет. Я дал ей крону и показываю на хризантему.

- Где ты взяла ее, Клара?

Клара радостно кудахчет и хохочет. Больше я ничего от нее не добился. Кричу, показываю на хризантему, - хоть бы что. Знай лезет обниматься.

Побежал я с этой драгоценной хризантемой к старому князю.

- Ваше сиятельство, они растут где-то тут, неподалеку. Давайте искать.

Старый князь тотчас велел запрягать и сказал, что мы возьмем с собой Клару. А Клара тем временем куда-то исчезла, будто провалилась. Стоим мы около коляски и ругаемся на чем свет стоит, - князь-то прежде служил в драгунах. Не успели мы еще и наругаться вдоволь, как вдруг, высунув язык, прибегает Клара и протягивает мне целый букет голубых хризантем, только что сорванных. Князь сует ей сто крон, а Клара от обиды давай реветь. Она, бедняжка, никогда не видела сотенной бумажки. Пришлось мне дать ей одну крону. Тогда она успокоилась, стала визжать и пританцовывать, а мы посадили ее на козлы, показали ей на хризантемы: ну, Клара, куда ехать?

Клара на козлах взвизгивала от удовольствия. Вы себе не представляете, как был шокирован почтенный кучер, которому пришлось сидеть рядом с ней. Лошади шарахались от визга и кудахтанья Клары, в общем чертовская была поездка. Так вот, едем мы этак часа полтора. Наконец я не выдержал.

- Ваше сиятельство, мы проехали не меньше четырнадцати километров.

- Все равно, - проворчал князь, - хоть сто!

- Ладно, - отвечаю я. - Но ведь Клара-то вернулась со вторым букетом через час. Стало быть, хризантемы растут не дальше чем в трех километрах от Лубенца.

- Клара! - крикнул князь и показал на голубые хризантемы. - Где они растут? Где ты их нарвала?

Клара закаркала в ответ и все тычет рукой вперед.

Вернее всего ей понравилось кататься в коляске. Верите ли, я думал, князь пристукнет ее со злости, уж он-то умел гневаться! Лошади были в мыле, Клара кудахтала, князь бранился, кучер чуть не плакал с досады, а я ломал голову, как найти голубые хризантемы, - Ваше сиятельство, - говорю, так не годится. Давайте искать без Клары. Обведем на карте кружок вокруг Лубенца радиусом в три километра, разделим его на участки и будем ходить из дома в дом.

- Милейший, - говорит князь, - в трех километрах от Лубенца нет ведь ни одного парка.

- Вот и хорошо, - отвечаю я. - Черта с два вы нашли бы в парке, разве только ageratum * или канны. Смотрите, тут, внизу, к стеблю хризантемы прилипла щепотка земли. Это не садовый перегной, а вязкая глина, удобренная скорее всего фекалиями. А на листьях следы голубиного помета, стало быть, надо искать там, где много голубей. Скорее всего эти хризантемы растут где-то у плетня, потому что вот тут, среди листьев, застрял обломок еловой коры. Это верная примета.

- Ну и что? - спрашивает князь.

- А то, - говорю. - Эти хризантемы надо искать около каждого домика в радиусе трех километров. Давайте разделимся на четыре отряда: вы, я, ваш садовник и мой помощник Венцл, и пойдем.

Ладно. Утром первое событие было такое: Клара опять принесла букет голубых хризантем. После этого я обшарил весь свой участок, в каждом трактире пил теплое пиво, ел сырки и расспрашивал о хризантемах. Лучше не спрашивайте, сударь, как меня пронесло после этих сырков. Жарища была адская, такая редко выдается в конце сентября, а я лез в каждую хату и терпеливо слушал разные грубости, потому что люди были уверены, что я спятил или что я коммивояжер или какой-нибудь инспектор. К вечеру для меня стало ясно: на моем участке хризантемы не растут. На трех других участках их тоже не нашли.

А Клара снова принесла букет свежих голубых хризантем!

Вы знаете, мой князь - важная персона в округе. Он созвал местных полицейских, дал каждому по голубой хризантеме и посулил им бог весть что, если они отыщут место, где растут эти цветы. Полицейские - образованные люди, сударь. Они читают газеты, и кроме того, знают местность как свои пять пальцев и пользуются авторитетом у жителей. И вот, заметьте себе, в тот день шестеро полицейских, а вместе с ними деревенские старосты и стражники, школьники и учителя, да еще шайка цыган, облазили всю округу в радиусе трех километров, оборвали все какие ни на есть цветы и принесли их князю. Господи боже, чего там только не было, будто на празднике божьего тела! Но голубой хризантемы, конечно, ни следа. Клару мы весь день сторожили; вечером, однако, она удрала, а в полночь принесла мне целую охапку голубых хризантем. Мы велели посадить ее под замок, чтобы она не оборвала все цветы до единого, но сами совсем приуныли. Честное слово, просто наваждение какое-то: ведь местность там ровная, как ладонь...

Слушайте дальше. Если человеку очень не везет или он в большой беде, он вправе быть грубым, я понимаю. И все-таки, когда князь в сердцах сказал мне, что я такой же кретин, как Клара, я ответил ему, что не позволю всякому старому ослу бранить меня, и отправился прямехонько на вокзал. Больше меня в Лубенце не увидят! Уселся я в вагон, поезд тронулся, и тут я заплакал, как мальчишка. Заплакал потому, что не увижу больше голубой хризантемы, потому что навсегда расстаюсь с ней. Сижу я так, хнычу и гляжу в окно, вдруг вижу у самого полотна мелькнули какие-то голубые цветы. Господин Чапек, я не мог с собой совладать, вскочил и, сам уже не знаю как, ухватился за ручку тормоза. Поезд дернулся, затормозил, я стукнулся о противоположную лавку и при этом сломал себе вот этот палец. Прибегает кондуктор, я бормочу, что, мол, забыл что-то очень нужное в Лубенце. Пришлось заплатить крупный штраф. Ругался я, как извозчик, ковыляя по полотну к этим голубым цветам. "Олух ты, - твердил я себе, - наверное, это осенние астры или еще какая-ниоудь ерунда. А ты вышвырнул такие сумасшедшие деньги!" Прошел я метров пятьсот и уже думаю, что эти голубые цветы не могут быть так далеко, наверное я их не заметил или вообще они мне померещились. Вдруг вижу на маленьком пригорке домик путевого обходчика, а за частоколом что-то голубое. Гляжу - два кустика хризантем!

Сударь, всякий младенец знает, какая ерунда растет в садиках около таких сторожек: капуста да тыква, обыкновенный подсолнечник и несколько кустиков красных роз, мальвы, настурции, ну, георгины. А тут и этого не было; одна картошка и фасоль, куст бузины, а в углу, у забора, - две голубые хризантемы!

- Приятель, - говорю я хозяину через забор, - откуда у вас эти голубые цветочки?

- Эти-то? - отвечает сторож. - Остались еще от покойного Чермака, что был сторожем до меня. А ходить по путям не велено, сударь. Вон там, глядите, надпись: "Хождение по железнодорожным путям строго воспрещается". Что вы тут делаете?

- Дядюшка, - я к нему, - а где же дорога к вам?

- По путям, - говорит он. - Но по ним ходить нельзя. Да и чего вам тут делать? Проваливайте восвояси, но по путям не ходите.

- Куда же мне проваливать?

- Мне все равно, - кричит сторож. - А по путям нельзя, и все тут!

Сел я на землю и говорю:

- Слушайте, дед, продайте мне эти голубые цветы.

- Не продам, - ворчит сторож. - И катитесь отсюда. Здесь сидеть не положено.

- Почему не положено? - возражаю я. - На табличке ничего такого не написано. Тут говорится, что воспрещается ходить, я и не хожу.

Сторож опешил и ограничился тем, что стал ругать меня через забор. Старик, видимо, жил бобылем; вскоре он перестал браниться и завел разговор сам с собой, а через полчаса вышел на обход путей и остановился около меня.

- Ну, что. уйдете вы отсюда или нет?

- Не могу, - говорю я. - По путям ходить запрещено, а другого выхода отсюда нет.

Сторож на минуту задумался.

- Знаете, что? - сказал он наконец. - Вот я сверну на ту тропинку, а вы тем временем уходите по путям. Я не увижу.

Я поблагодарил его от души, а когда сторож свернул на тропинку, я перелез через забор и его собственной мотыгой вырыл оба кустика голубой хризантемы.

Да, я украл их, сударь! Я честный человек и крал только семь раз в жизни, и всегда цветы.

Через час я сидел в поезде и вез домой похищенные голубые хризантемы. Когда мы проезжали мимо сторожки, там стоял с флажком этот старикан, злой, как черт. Я помахал ему шляпой, но думаю, он меня не узнал.

Теперь вы понимаете, сударь, в чем было все дело: там торчала надпись: "Ходить воспрещается". Поэтому никому - ни нам, ни полицейским, ни цыганам, ни школьникам - не пришло в голову искать там хризантемы. Вот какую силу имеет надпись "Запрещается..." Может быть, около железнодорожных сторожек растет голубой первоцвет, или дерево познания добра и зла, или золотой папоротник, но их никто никогда не найдет, потому что ходить по путям строго воспрещается, и баста. Только Клара туда попала - она была юродивая и читать не умела.

Поэтому я и назвал свою голубую хризантему "Клара" и вожусь с ней вот уже пятнадцать лет. Видимо, я ее избаловал хорошей землей и поливкой.

Этот вахлак-сторож совсем ее не поливал, земля там была твердая, как железка. Весной хризантемы у меня оживают, летом дают почки, а в августе уже вянут.

Представляете, я, единственный в мире обладатель голубой хризантемы, не могу отправить ее на выставку. Куда против нее "Бретань" и "Анастасия", они ведь только слегка лиловатые. А "Клара", о сударь, когда у меня зацветет "Клара", о ней заговорит весь мир!

1928

ГАДАЛКА

Каждый понимающий человек смекнет, что эта история не могла произойти ни у нас, ни во Франции, ни в Германии, потому что в этих странах, как известно, судьи обязаны судить и карать правонарушителей согласно букве закона, а отнюдь не по собственному разумению и совести. А так как в нашей истории фигурирует судья, который выносит свое решение, исходя не из статей законов, а из здравого смысла, то ясно, что произошла она в Англии, и, в частности, в Лондоне, точнее говоря, в Кенсингтоне, или нет, постойте, кажется в Бромптоне, а может быть, в Бейсуотере*. В общем, где-то там. Судья, о котором пойдет речь, - магистр права мистер Келли, а женщину звали просто Мейерс. Миссис Эдит Мейерс.

Да будет вам известно, что эта почтенная дама обратила на себя внимание полицейского комиссара Мак Лири.

- Дорогая моя, - сказал однажды вечером Мак Лири своей супруге. - У меня не выходит из головы эта миссис Мейерс. Хотел бы я знать, на какие средства она живет. Подумать только: сейчас, в феврале, она посылает кухарку за спаржей! Кроме того, я выяснил, что у нее в день бывает около дюжины посетительниц - начиная с лавочницы и до герцогини.

Я знаю, дорогая, вы скажете, что она, наверное, гадалка. А что, если это только ширма, например, для сводничества или шпионажа? Хотел бы я выяснить это дело.

- Хорошо, Боб, - сказала бравая миссис Мак Лири, - предоставьте это мне.

И вот на следующий день миссис Мак Лири, - разумеется, без обручального кольца, легкомысленно одетая и завитая, как перезрелая девица, которой давно пора замуж, - позвонила у дверей миссис Мейерс и, войдя, сделала испуганное лицо. Ей пришлось немного подождать, пока миссис Мейерс примет ее.

- Садитесь, дитя мое, - сказала эта пожилая дама, внимательно разглядывая смущенную посетительницу. - Чем могу быть вам полезна?

- Я... я... - запинаясь, проговорила Мак Лири. - Я хотела бы... завтра мне исполнится... двадцать лет... Мне бы очень хотелось узнать свое будущее.

- Дх, мисс... как, извиняюсь, ваше имя? - осведомилась миссис Мейерс и, схватив колоду карт, начала энергично тасовать их.

- Джонс... - прошептала миссис Мак Лири.

- Дорогая мисс Джонс, - продолжала миссис Мейерс, - вы ошиблись, я не занимаюсь гаданием. Так, иной раз случается, как всякой старухе, раскинуть карты кому-нибудь из знакомых... Снимите карты левой рукой и разложите их на пять кучек. Так. Иногда для развлечения разложу карты, а вообще говоря... Ага! - воскликнула она, переворачивая первую кучку. - Бубны, это к деньгам. И валет червей. Отличные карты!

- Ах! - сказала Мак Лири. - А что дальше?

- Бубновый валет, - объявила миссис Мейерс, открывая вторую кучку. - Десятка пик, это дорога. А вот трефы - трефы всегда означают неприятность, удар. Но в конце - червонная дама.

- Что это значит? - спросила миссис Мак Лири, старательно пяля глаза.

- Опять бубны, - размышляла миссис Мейерс над третьей кучкой. - Дитя мое, вас ждет богатство. И кому-то предстоит дальняя дорога, не знаю еще, вам или кому-нибудь из ваших близких.

- Мне надо съездить в Соутгемптон, к тетке, - сказал миссис Мак Лири.

- Нет, это дальняя дорога, - молвила гадалка, открывая еще одну кучку карт. - И вам будет мешать какой-то пожилой король.

- Наверно, папаша! - воскликнула миссис Мак Лири.

- Ага, вот оно! - торжественно объявила гадалка, открыв последнюю кучку. - Милая мисс Джонс, вам вышли самые счастливые карты, какие мне доводилось видеть. Года не пройдет, как вы будете замужем. На вас женится молодой и очень, очень богатый король - миллионер. Видимо, он коммерсант, так как много путешествует. Но для того, чтобы соединиться с ним, вам придется преодолеть большие препятствия. У вас на пути станет какой-то пожилой король. Но вы должны добиться своего. Выйдя замуж, вы уедете далеко отсюда, скорей всего за море... С вас одна гинея на дело обращения в христианство заблудших язычников-негров.

- Я так благодарна вам, - сказала миссис Мак Лири, вынимая из сумочки гинею. - Так благодарна! Скажите, пожалуйста, миссис Мейерс, а сколько будет стоить, если без неприятностей.

- Судьба неподкупна, - с достоинством произнесла старая дама. - Чем занимается ваш папаша?

- Служит в полиции, - с невинным видом соврала миссис Мак Лири. - Знаете, в сыскном отделении.

- Ага! - сказала гадалка и вынула из колоды три карты. Дело плохо, совсем плохо... Передайте ему, милое дитя, что ему грозит серьезная опасность. Не мешало бы ему посетить меня и узнать подробности. У меня бывают многие из Скотленд Ярда *, делятся своими горестями, а я им раскидываю карты. Так что вы пошлите ко мне своего папашу. Вы, кажется, сказали, что он служит в политической полиции? Мистер Джонс? Передайте ему. что я буду ждать его. Всего хорошего, милая мисс Джонс... Следующая!

- Это дело мне не нравится, - сказал мистер Мак Лири, задумчиво почесывая затылок. - Не нравится оно мне, Кети. Эта дама слишком интересовалась вашим покойным папашей. Кроме того, фамилия ее не Мейерс, а Мейергофер и родом она из Любека. Чертова немка, как бы поймать ее с поличным? Ставлю пять против одного, что она выведывает у людей сведения, до которых ей нет никакого дела. Знаете что, я доложу об этом начальству.

И мистер Мак Лири действительно доложил начальству. Вопреки ожиданиям, начальство не пропустило мимо ушей его слова, и почтенная миссис Мейерс была вызвана к судье мистеру Келли.

- Итак, миссис Мейерс, - сказал судья, - в чем там дело с вашим гаданьем?

- Ах, сэр, - отвечала старая дама. - Надо же чем-то зарабатывать на жизнь. В моем возрасте не пойдешь плясать в варьете.

- Гм, - сказал судья, - но вас обвиняют в том, что вы плохо гадаете. Милая миссис Мейерс, это все равно что вместо шоколада продавать плитки из глины. За гинею люди имеют право на настоящее гаданье. Отвечайте, почему вы беретесь гадать не умея?

- Иные не жалуются, - оправдывалась старая дама. - Я, видите ли, предсказываю людям то, что им нравится, и за такое удовольствие стоит заплатить несколько шиллингов. Случается, я угадываю. На днях одна дама сказала мне: "Миссис Мейерс, еще никто так верно не гадал мне, как вы". Она живет в Сайнт-Джонс-Вуд и разводится с мужем...

- Постойте, - прервал ее судья. - Против вас есть свидетельница. Миссис Мак Лири, расскажите, как было дело.

- Миссис Мейерс предсказала мне по картам, - бойко заговорила миссис Мак Лири, - что не пройдет и года, как я выйду замуж. На мне, мол, женится молодой богач и я уеду с ним за океан...

- А почему именно за океан? - поинтересовался судья.

- Потому что во второй кучке была пиковая десятка. Миссис Мейерс сказала, что это дорога.

- Вздор! - проворчал судья. - Пиковая десятка - это надежда. Дорогу предвещает пиковый валет, А если с ним рядом ляжет семерка бубен - это значит дальняя дорога с денежным интересом. Меня не проведешь, миссис Мейерс. Вот вы нагадали свидетельнице, что не пройдет и года, как она выйдет за молодого богача, а она уже три года замужем за примерным полицейским комиссаром Мак Лири. Как вы объясните такую несообразность?

- Господи боже, - невозмутимо ответила старая дама, - без промахов не обходится. Эта особа пришла ко мне франтихой, а левая перчатка у нее была рваная. Значит, денег у нее не густо, а пыль в глаза пустить хочется. Сказала, что ей двадцать лет, а самой двадцать пять.

- Двадцать четыре! - воскликнула миссис Мак Лири.

- Это все равно. Видно было, что ей хочется замуж: она корчила из себя барышню. Поэтому я гадала ей на замужество и на богатого жениха. Я считала, что это для нее самое подходящее.

- А причем тут трудности, пожилой король и заокеанское путешествие?

- Для полноты впечатления, - откровенно призналась миссис Мейерс. - За гинею надо наговорить с три короба...

- Достаточно, - сказал судья. - Миссис Мейерс, такое гаданье - не что иное, как мошенничество. Гадать надо умеючи. В этом деле существуют разные теории, но имейте в виду, что десятка пик никогда не означает дороги. Приговариваю вас к пятидесяти фунтам штрафа, на основании закона против фальсификации продуктов и продажи поддельных товаров. Кроме того, вас подозревают в шпионаже, в чем, я полагаю, вы не сознаетесь?

- Как бог свят!.. - воскликнула миссис Мейерс, но судья прервал ее:

- Хватит, вопрос решен. Поскольку вы иностранка и лицо без определенных занятий, органы политического надзора, используя предоставленное им право, высылают вас за пределы страны. Всего хоро шего, миссис Мейерс, благодарю вас, миссис Мак Лири. И не забудьте, миссис Мейерс, что такое гаданье бессовестно и цинично.

- Вот беда, - вздохнула старая дама. - А у меня только что начала создаваться клиентура...

Спустя год судья Келли и комиссар Мак Лири встретились.

- Отличная погода, - приветливо сказал судья, - кстати, как поживает миссис Мак Лири?

Мак Лири поморщился.

- Видите ли, мистер Келли, - не без смущенья сказал он, миссис Мак Лири... Словом, мы в разводе.

- Да что вы! - удивился судья. - Такая красивая молодая женщина!

- Вот в том-то и дело, - проворчал Мак Лири. - В нее ни с того ни с сего по уши влюбился один молодой франт... миллионер... торговец из Мельбурна... Я ее всячески удерживал, но... - Мак Лири безнадежно махнул рукой. - Неделю назад они уехали в Австралию.

1928

ЯСНОВИДЕЦ

- Меня не так легко провести, уверяю вас, господин прокурор, - сказал Яновиц. - Недаром я еврей, а? Но то, что делает этот человек, выше моего разумения. Тут не только графология, тут бог весть что такое. Представьте себе, дают ему образец почерка в незапечатанном конверте. Он даже не поглядит, только сунет пальцы в конверт, пощупает бумагу и при этом малость скривит рот, словно ему больно. И тут же начинает описывать характер человека по почерку... Да как описывать, - диву даешься! Все насквозь видит! Я дал ему в конверте письмо старого Вейнберга, так он все выложил: и что у старика диабет и что он на краю банкротства. Что вы на это скажете?

- Ничего, - сухо ответил прокурор. - Может, он знает старого Вейнберга.

- Но ведь он даже не видел почерка, - живо возразил Яновиц. - Он уверяет, что у каждого почерка свой флюид, который вполне отчетливо ощутим. Это, говорит он, такое же физическое явление, как радиоволны. Господин прокурор, тут нет жульничества: этот самый князь Карадаг даже денег не берет, он, говорят, из очень старинной бакинской семьи, мне один русский рассказывал. Да что я буду вас убеждать, приходите лучше сами поглядеть, сегодня вечером он будет у нас. Обязательно приходите!

- Послушайте, господин Яновиц, - отвечал прокурор, - все это очень мило, но иностранцам я верю мало, от силы наполовину, особенно если источники их существования мне неизвестны. Русским я верю еще меньше, а этим факирам и совсем мало. Если же он вдобавок князь, то я не верю ему ни на грош. Где, вы говорите, он научился этому? Ага, в Персии. Оставьте меня в покое, господин Яновиц. Восток - это сплошное шарлатанство.

- Ну, что вы, господин прокурор, - возразил Яновиц. Этот молодой человек все объясняет с научной точки зрения. Никакой магии или потусторонних сил. Говорю вам, чисто научный метод.

- Тем более это шарлатанство, - изрек прокурор. - Удивляюсь вам, господин Яновиц. Всю жизнь вы обходились без "чисто научных методов", а теперь ухватились за них. Ведь будь здесь что-нибудь серьезное, все это давно было бы известно науке, как вы полагаете?

- М-да... - промычал Яновиц, слегка поколебленный. - Но ведь я сам свидетель того, как он раскусил старого Вейнберга. Это было просто гениально.

Знаете что, господин прокурор, приходите все-таки посмотреть. Если это жульничество, вы сразу увидите, на то вы и специалист. Вас ведь никто не проведет, а?

- Да, едва ли, - скромно отозвался прокурор. - Ладно, я приду, господин Яновиц. Приду только затем, чтобы раскусить этот ваш феномен. Просто позор, до чего у нас легковерны люди. Но вы ему не говорите, кто я такой. Вот погодите, я ему покажу один почерк, это будет необычный случай. Ручаюсь, что я изобличу его в обмане.

Надобно вам сказать, что прокурору (или, точнее говоря, старшему государственному прокурору доктору прав господину Клапке) предстояло на ближайшей сессии суда присяжных выступить обвинителем по делу Гуго Мюллера, обвиняемого в убийстве с заранее обдуманным намерением. Фабрикант и богач Гуго Мюллер был обвинен в том, что, застраховав на громадную сумму жизнь своего младшего брата Отто, утопил его в Доксанском пруду *. Подозревали его и в том, что несколько лет назад он отправил на тот свет свою любовницу, но этого, разумеется, нельзя было доказать. В общем, это был крупный процесс, и Клапке хотелось блеснуть на нем. Он работал над делом Мюллера со всей свойственной ему энергией и проницательностью, стяжавшими ему славу одного из самых грозных прокуроров. Дело, однако, было не вполне ясное, и прокурор отдал бы что угодно, хотя бы за одно бесспорное доказательство. Но, для того чтобы отправить Мюллера на виселицу, обвинителю приходилось больше полагаться на свое красноречие, чем на материалы следствия. Да будет вам известно, что добиться смертного приговора для убийцы - дело чести прокурора.

В тот вечер Яновиц даже немножко волновался, представляя ясновидца прокурору.

- Князь Карадаг, - сказал он тихим голосом. - Доктор Клапка... Пожалуй, можно начинать, не так ли?

Прокурор испытующе взглянул на этот экзотический экземпляр. Перед ним стоял худощавый молодой человек в очках, лицом похожий на тибетского монаха. Пальцы у него были тонкие, воровские. "Авантюрист!" - решил прокурор.

- Господин Карадаг, - тараторил Яновиц. - Пожалуйте сюда, к столику. Бутылка минеральной воды там уже приготовлена. Зажгите, пожалуйста, торшер, а люстру мы погасим, чтобы она вам не мешала. Так. Прошу потише, господа. Господин про... м-м, господин Клапка принес некое письмо. Если господин Карадаг будет столь любезен, что...

Прокурор откашлялся и сел так, чтобы получше видеть ясновидца.

- Вот письмо, - сказал он и вынул из кармана незапечатанный конверт. - Пожалуйста.

- Благодарю, - глухо сказал ясновидец, взял конверт и, прикрыв глаза, повертел его в руках. Вдруг он вздрогнул и покачал головой. - Странно! - пробормотал он и отпил воды, потом сунул свои тонкие пальцы в конверт и замер. Его смуглое лицо побледнело.

В комнате стояла такая тишина, что слышен был легкий хрип Яновица, который страдал одышкой.

Тонкие губы Карадага дрожали и кривились, словно он держал в руках раскаленное железо, на лбу выступил пот.

- Нестерпимо! - пробормотал он, вынул пальцы из конверта, вытер их платком и с минуту водил ими по скатерти, будто точил их, как ножи. Потом нервно отпил глоток воды и осторожно взял конверт.

- В человеке, который это писал, - сухо начал он, - есть большая внутренняя сила, но... - Карадаг, видимо, искал слово, - такая, которая подстерегает... Это страшно! - воскликнул он и выпустил конверт из рук. - Не хотел бы я, чтобы этот человек был моим врагом.

- Почему? - не сдержался прокурор. - Он совершил что-нибудь нехорошее?

- Не задавайте вопросов, - сказал ясновидец. - В каждом вопросе кроется ответ. Я знаю лишь, что он способен на что угодно... на великие и ужасные поступки. У него чудовищная сила воли... и жажда успеха... богатства... Жизнь ближнего для него не помеха. Нет, он незаурядный преступник. Тигр ведь тоже не преступник. Тигр - властелин. Этот человек не способен на подлости... но он уверен, что распоряжается судьбами людей. Когда он выходит на охоту, люди для него добыча. Он убивает их.

- Он стоит по ту сторону добра и зла, - пробормотал прокурор, явно соглашаясь с ясновидцем.

- Все это только слова, - ответил тот. - Никто не стоит по ту сторону добра и зла. У этого человека свой строгий моральный кодекс. Он никому ничего не должен, он не крадет и не обманывает. Убить для него все равно, что дать шах и мат на шахматной доске. Такова его игра, и он честно соблюдает ее правила. - Ясновидец озабоченно наморщил лоб. - Не знаю, что это значит, но я вижу большой пруд и на нем моторную лодку.

- А дальше что? - затаив дыхание, воскликнул прокурор.

- Больше ничего не видно, все расплывается. Как-то странно расплывается и становится туманным под натиском жестокой и безжалостной воли человека, приготовившегося схватить добычу. Но в ней нет охотничьей страсти, есть только доводы рассудка. Абсолютная рассудочность в каждой детали. Словно решается математическая задача или техническая проблема. Этот человек никогда ни в чем не раскаивается, он уверен в себе и не боится упреков собственной совести. Мне кажется, что он на всех смотрит свысока, он очень высокомерен и самолюбив. Ему нравится, что люди его боятся. - Ясновидец выпил еще глоток воды. - Но вместе с тем он актер. По сути дела он честолюбец, который любит позировать перед людьми. Ему хотелось бы поразить мир своими деяниями... Хватит, я устал. Он мне антипатичен.

- Слушайте, Яновиц, - обратился к хозяину взволнованный прокурор. - Ваш ясновидец в самом деле поразителен. Он нарисовал точнейший портрет: сильный и безжалостный человек, для которого люди только добыча; мастер в своей игре; рассудочная натура, которая логически обосновывает свои поступки и никогда не раскаивается; джентльмен и притом позер. Господин Яновиц, этот Карадаг разгадал его полностью!

- Вот видите, - обрадовался польщенный Яновиц. - Что я вам говорил! Это было письмо от либерецкого Шлифена, а?

- Что вы! - воскликнул прокурор. - Господин Яновиц, это письмо одного убийцы.

- Неужели! - изумился Яновиц. - А я-то думал, что оно от текстильщика Шлифена. Он, знаете ли, великий разбойник, этот Шлифен.

- Нет. Это было письмо Гуго Мюллера, этого братоубийцы. Вы обратили внимание, что ясновидец упомянул о пруде и моторной лодке. С этой лодки Мюллер бросил в воду своего брата.

- Быть не может, - изумился Яновиц. - Вот видите, господин прокурор, какой изумительный талант!

- Бесспорно, - согласился тот. - Как он анализировал характер этого Мюллера и мотивы его поступков! Это просто феноменально! Даже я не сделал бы этого с такой глубиной. А ясновидец только пощупал письмо, и пожалуйста... Господин Яновиц, здесь что-то есть. Видимо, человеческий почерк действительно испускает некие флюиды или нечто подобное.

- Я же вам говорил! - торжествовал Яновиц. - А кстати, господин прокурор, покажите мне почерк убийцы. Никогда в жизни не видывал!

- Охотно, - сказал прокурор и вытащил из внутреннего кармана тот самый конверт. - Кстати, письмо интересно само по себе... - добавил он, извлекая листок из конверта, и вдруг изменился в лице. - Вернее... Собственно говоря, господин Яновиц, это письмо - документ из судебного дела... так что я не могу вам его показать. Прошу прощения...

Через несколько минут прокурор бежал домой, не замечая даже, что идет дождь. "Я - осел! - твердил он себе с горечью. - Я - кретин! И как только могло это со мной случиться?! Идиот! Вместо письма Мюллера второпях вынуть из дела собственные заметки к обвинительному заключению и сунуть их в конверт! Обормот! Стало быть, это мой почерк! Покорно благодарю! Погоди же, мошенник, теперь-то я тебя подстерегу!"

"А впрочем, - прокурор начал успокаиваться, - он ведь не сказал ничего очень дурного. Сильная личность, изумительная воля, не способен к подлостям... Согласен. Строгий моральный кодекс... Очень даже лестно! Никогда ни в чем не раскаиваюсь... Ну и слава богу, значит, не в чем: я только выполняю свой долг. Насчет рассудочной натуры тоже правильно. Вот только с позерством он напутал... Нет, все-таки он шарлатан!"

Прокурор вдруг остановился. "Ну, ясно! - сказал он себе. - То, что говорил этот князь, приложимо почти к каждому человеку. Все это просто общие места. Каждый человек немного позер и честолюбец. Вот и весь фокус: надо говорить так, чтобы каждый мог узнать самого себя. Именно в этом все дело", - решил прокурор и, раскрыв зонтик, зашагал домой своей обычной энергической походкой.

- Господи, боже мой, - огорчился председатель суда, снимая судейскую мантию. - Уже семь часов!

Ну и затянули опять! Еще бы, прокурор говорил два часа. Но выиграл процесс! При таких слабых доказательствах добиться смертного приговора, - это называется успех! Да, пути присяжных заседателей неисповедимы. А здорово он выступал! продолжал председатель, моя руки. - Главное, как он охарактеризовал этого Мюллера - великолепный психологический портрет. Этакий чудовищный, нечеловеческий характер, слушаешь и прямо бросает в дрожь.

Помните, коллега, как он сказал: "Это незаурядный преступник. Он не способен на подлости, не крадет, не обманывает. Но, убивая человека, он спокоен, словно делает на доске шах и мат. Он убивает не в состоянии аффекта, а холодно, в здравом уме и твердой памяти, словно решает задачу или техническую проблему..." Превосходно сказано, коллега! И дальше: "Когда он выходит на охоту, человек для него лишь добыча..." Сравнение с тигром было, пожалуй, слишком театрально, но присяжным оно понравилось.

- Или, например, когда он сказал: "Этот убийца никогда ни в чем не раскаивается, - подхватил член суда. - Он всегда уверен в себе и не боится собственной совести..."

- А взять хотя бы такой психологический штрих, - продолжал председатель, вытирая полотенцем руки, - что обвиняемый позер, которому хотелось бы поразить мир...

- М-да, - согласился член суда, - Клапка - опасный противник!

- "Гуго Мюллер виновен" - единогласное решение двенадцати присяжных. И кто бы мог подумать! - удивлялся председатель суда. - Все-таки Клапка добился своего. Для нашего прокурора судебный процесс - все равно что охота или игра в шахматы. Он прямо-таки впивается в каждое дело... Да, коллега, не хотел бы я иметь его своим врагом.

- А он любит, чтобы люди его боялись, - вставил член суда.

- Да, самонадеянность в нем есть, - почтенный председатель задумался. - А кроме того, у него изумительная сила воли... и жажда успеха. Сильный человек, коллега, но... Председатель суда не нашел подходящего слова. - Пойдемте-ка ужинать!

1928

ТАЙНА ПОЧЕРКА

- Рубнер, - сказал редактор, - сходите-ка поглядите на этого графолога Енсена, сегодня он выступает перед представителями печати. Говорят, нечто потрясающее. И дайте о нем пятнадцать строк.

- Ладно, - проворчал Рубнер безразличным тоном искушенного службиста.

- Но смотрите, не поддавайтесь на мистификацию, - наставлял его редактор. - Хорошенько все проверьте, по возможности лично. Для того я и посылаю такого опытного репортера, как вы...

- ...Таковы, господа, основные принципы научной, точнее говоря, психометрической графологии, - закончил графолог Енсен свои теоретические пояснения. - Как видите, вся система построена на чисто экспериментальных основах. Разумеется, практическое применение этих эмпирических методов настолько сложно, что я не смогу подробно изложить их в этой единственной лекции. Поэтому я ограничусь тем, что продемонстрирую вам анализ двух-трех почерков, не входя в подробные объяснения аналитического пропесса, на это у нас, к сожалению, сегодня нет времени. Прошу, господа, дать мне какой-нибудь образец почерка.

Рубнер, уже ожидавший этого момента, тотчас подал знаменитому графологу исписанный листок.

Енсен нацепил свои волшебные очки и воззрился на почерк.

- Ага, женская рука, - усмехнулся он. - Мужской почерк обычно выразительнее и интереснее для анализа, но в конце концов... - Бормоча что-то себе под нос, графолог внимательно смотрел на листок. - Гм, гм... - произносил он, покачивая головой. Стояла мертвая тишина.

- Скажите, эта особа - ...близкий вам человек? - спросил вдруг Енсен.

- Нет, что вы! - решительно возразил Рубнер.

- Тем лучше, - сказал великий Енсен. - Тогда слушайте. Эта женщина лжива! Таково самое первое впечатление от ее почерка: ложь, привычка лгать, лживая натура. Впрочем, у нее довольно низкий духовный уровень, образованному человеку с ней и поговорить не о чем. Ужасная чувственность, смотрите, какие жирные линии нажима... И страшно неряшлива, в доме у нее, наверное, черт знает какой беспорядок, да. Таковы основные черты почерка, как я вам уже объяснял. Они отражают те привычки, свойства, особенности характера, которые видны сразу и проявляются непроизвольно, так сказать, механически. Собственно психологический анализ начинается с тех черт и свойств, которые данная личность прячет или подавляет, боясь предстать без прикрас перед окружающими. Вот, например, эта женщина, - продолжал Енсен, приставив палец к носу, - она ни с кем не поделится своими мыслями. Она примитивна, но эта примитивность, так сказать, с двойным дном: у нее много мелких интересов, за которыми она прячет подлинные мысли. Эти скрытые помыслы тоже ужасающе убоги: я сказал бы, что это порочность, подчиненная душевной лени. Обратим, например, внимание на то, какая отвратительная чувственность в этом почерке (это же и признаки расточительности) сочетается с низменной рассудочностью. Эта особи слишком любит свои удобства, чтобы пускаться в рискованные похождения. Разумеется, если подвертывается удобный случай, она... впрочем, это не наше дело. Итак, она необычайно ленива и при этом многоречива. Если она что-нибудь сделает, то говорит потом об этом полдня, так что слушать опротивеет. Она слишком много занимается своей особой и явно никого не любит. Однако ради собственного благополучия она вцепится в кого угодно и будет уверять, что любит его и бог весть как о нем заботится.

Она из тех женщин, с которыми всякий мужчина становится тряпкой просто от скуки, от бесконечной болтовни, от всей этой низменной чувственности.

Обратите внимание, как она пишет начало слов, в особенности фраз, - вот эти размашистые и мягкие линии. Ей хочется командовать в доме, и она действительно командует, но не благодаря своей энергии, а в результате многословия и какой-то деланной значительности. Самая подлая тирания - это тирания слез. Любопытно, что каждый размашистый штрих завершается спадом, свидетельствующим о малодушии. У этой женщины есть какая-то душевная травма, она постоянно чего-то боится, вероятно разоблачения, которое разрушило бы ее материальное благополучие. Видимо, она мучительно скрывает что-то... гм... я не знаю что. Возможно, свое прошлое.

После каждого такого невольного спада она собирает силу воли, а вернее силу привычки, и дописывает слово с тем же самодовольным хвостиком в конце, - она уже опять прониклась самонадеянностью. Отсюда и первое впечатление лживости, которое мы уже отмечали. Таким образом, вы видите, господа, что подробный анализ подтверждает наше первое, общее, несколько интуитивное впечатление. Это совпадение выводов мы называем методической взаимопроверкой.

Я уже сказал, что у этой женщины низкий духовный уровень, но он обусловлен не примитивностью, а дисгармоничностью ее натуры. Весь почерк проникнут притворством, он как бы старается быть красивее, чем на самом деле, но только в мелочах. Особа, чей почерк мы исследуем, в мелочах заботится о порядочности, старательно ставит точки над "и", а в больших делах она неряшлива, безответственна, аморальна, - полная распущенность. Особенно обращают на себя внимание черточки над буквами. Почерк имеет обычный наклон вправо, а черточки она ставит в обратном направлении, что производит странное впечатление - точно удар ножом в спину... Это говорит о вероломстве, коварстве. Фигурально выражаясь, эта женщина способна нанести удар в спину. Но она не сделает этого из-за лени... и потому что у нее слишком вялое воображение. Полагаю, что этой характеристики достаточно. Есть еще у кого-нибудь образец почерка поинтереснее?

Рубнер пришел домой мрачный, как туча.

- Наконец-то! - сказала жена. - Ты уже ужинал где-нибудь?

Рубнер сурово взглянул на нее.

- Опять начинаешь? - угрожающе проворчал он.

Жена удивленно подняла брови.

- Что начинаю, скажи, пожалуйста? Я только спросила, будешь ли ты ужинать.

- Ага, ну, конечно! - с отвращением сказал Рубнер. Только и можешь говорить, что о жратве. Вот она, низменность интересов! Как это унизительно - вечно пустые разговоры, грубая чувственность и скука... - Он вздохнул, безнадежно махнув рукой. - Я знаю, вот так мужчина становится тряпкой!..

Жена положила шитье на колени и внимательно посмотрела на него.

- Франци, - сказала она озабоченно, - у тебя неприятности?

- Ага! - язвительно воскликнул супруг. - Проявляешь заботу обо мне, не так ли? Не воображай, что ты меня проведешь! Не-ет, голубушка, в один прекрасный день у человека раскрываются глаза, и он видит всю лживость, видит, что женщина вцепилась в него единственно ради материального благополучия... ради низкой чувственности! Бр-р-р, - содрогнулся он, - какая гнусность!

Жена Рубнера покачала головой, хотела что-то сказать, но лишь сжала губы и стала шить быстрее.

Воцарилось молчание.

- Поглядеть только кругом! - прошипел через минуту Рубнер, мрачно оглядываясь по сторонам. - Неряшливость, беспорядок... Ну, конечно, в мелочах она сохраняет видимость порядка и благопристойности. Но в серьезных вещах... Что это тут за тряпка?!

- Чиню твою рубашку, - с трудом произнесла жена.

- Чинишь рубашку? - саркастически усмехнулся Рубнер. Ну, конечно, она чинит рубашку, и весь мир должен знать об этом! Полдня будет говорить о том, что она чинит рубашки! Сколько разговоров и саморекламы! И ты думаешь, что можешь командовать мною? Пора положить этому конец!

- Франци! - изумленно воскликнула жена. - Я обидела тебя чем-нибудь?

- Откуда я знаю, - накинулся на нее Рубнер. - Я не знаю, что ты натворила, о чем думаешь и что замышляешь. Вообще мне ничего о тебе не известно, потому что ты чертовски ловко все скрываешь. Я даже не знаю, каково твое прошлое!

- Позволь! - вспыхнула госпожа Рубнерова. - Это уже переходит всякие границы! Если ты скажешь еще хоть... - Усилием воли она сдержалась. - Милый, - сказала она в испуге, - да что с тобой случилось?

- Ага! - восторжествовал Рубнер. - Вот оно! Чего это ты так испугалась? Ясно, боишься разоблачения, которое грозит твоему мещанскому благополучию? Не так ли? Знаю, знаю! Ты ведь, при всей твоей лени, не упускаешь случая затеять одну-другую интрижку, а?

Жена просто окаменела от обиды.

- Франци, - произнесла она, глотая слезы. - Если ты имеешь что-то против меня, скажи лучше прямо. Умоляю!

- О, ровно ничего! - провозгласил Рубнер с уничтожающей иронией. - В чем я мог бы тебя упрекнуть? Это ведь совершенные пустяки, если жена распущена, аморальна, лжива, непорядочна, вульгарна, ленива, расточительна и ужасающе чувственна... Да к тому же с таким низким духовным уровнем, что...

Жена всхлипнула и встала, уронив шитье на пол.

- Прекрати! - с презрением крикнул Рубнер. - Самая подлая тирания - это тирания слез!

Но жена уже не слышала этого: сдерживая рыдания, она убежала в спальню.

Рубнер трагически расхохотался и сунул голову в дверь.

- Всадить человеку нож в спину - ты вполне способна, воскликнул он. - Но и для этого ты слишком ленива!

Вечером Рубнер зашел в свой излюбленный ресторанчик.

- Как раз читаю вашу газету, - приветствовал его знакомец Плечка, глядя через очки. - Расхваливают графолога Енсена. В самом деле, это крупный успех, а, господин журналист?

- И какой! - ответствовал Рубнер. - Господин Янчик, подайте-ка мне бифштекс, только нежесткий... Да, скажу я вам, этот Енсен просто чудо. Я видел его вчера. Почерк он анализирует абсолютно научно.

- Значит, это жульничество, - заметил Плечка. - Сударь, я верю чему угодно, только не науке. Как с этими витаминами: пока их не было, человек знал, что он ест. А теперь не знает. Теперь в этом бифштексе есть неизвестные "жизненные факторы". Плевать мне на них! - недовольно воскликнул Плечка.

- Графология - совсем другое дело, - возразил Рубнер. Долго рассказывать, что такое психометрия, автоматизм, первичные и вторичные признаки и всякое такое. Но я вам скажу, что этот графолог читает по почерку, как по книге. Так распишет характер человека, что вы буквально видите его перед собой. Расскажет вам, кто он такой, какое у него прошлое, о чем он думает, что скрывает, ну, словом, все! Я сам слышал, господин Плечка!

- Рассказывайте! - скептически пробурчал собеседник.

- Я вам приведу один пример, - начал Рубнер. - Один человек - не буду называть его фамилию, ее все хорошо знают дал этому Енсену почерк своей жены. Енсен только взглянул и сразу говорит: "Это женщина насквозь лживая, неряшливая, ужасающе чувственная и поверхностная, ленивая, расточительная, болтливая. Дома она командует, прошлое у нее темное, да еще хочет убить своего мужа". Представляете себе, этот человек побледнел как смерть, потому что все это была чистая правда. Вы только подумайте, он жил с ней счастливо двадцать лет и решительно ничего не замечал! За двадцать лет брака он не увидел в своей жене и десятой доли того, что Енсен обнаружил с первого взгляда! Здорово, а? Это должно убедить и вас!.

- Удивляюсь, - сказал Плечка, - что же за шляпа этот муж, если он за двадцать лет ничего не заметил.

- Не говорите! - поспешно возразил Рубнер. - Эта женщина так ловко притворялась, что муж с ней был вполне счастлив... Счастливый человек слеп. Кроме того, знаете ли, он не владел точным научным методом. Вот, к примеру, вы видите невооруженным глазом белый цвет, а при научном анализе он распадается на несколько цветов. Личный опыт, друг мой, ничего не значит, современный человек верит только в научное исследование. И потому не удивляйтесь, что этот муж и понятия не имел, какая стерва его жена: просто он не подходил к ней с научных позиций, вот и все.

- А теперь, наверное, он с ней развелся? - вмешался в разговор ресторатор Янчик

- Не знаю, - небрежно ответил Рубнер. - Такие пустяки меня не интересуют. Мне важно одно: как по почерку можно узнать то, чего иначе никак не узнаешь. Представьте себе, что вы знакомы с человеком много лет, всегда считали его порядочным и честным, и вдруг, хлоп, по его почерку узнаете, что он вор или закоренелый негодяй. Да, друзья мои, внешности нельзя верить. Только научный анализ покажет, что скрыто в человеке!

- Ну и ну! - удивлялся подавленный Плечка. - Выходит, что и письма-то писать рискованно.

- Вот именно, - подтвердил Рубнер. - Представьте себе, какое значение графология получает для криминалистики. Вора можно будет посадить раньше, чем он украдет что-нибудь: допустим в его почерке нашлись "вторичные воровские штрихи", ну н хвать его в кутузку. У графологии огромное будущее! Это настоящая наука, в этом не может быть никакого сомнения! Рубнер взглянул на часы. - Гм, десять часов. Мне пора домой.

- Что сегодня так рано? - осведомился Плечка.

- Да, видите ли, - мягко сказал Рубнер, - чтобы жена не ворчала, что я все время оставляю ее одну.

1928

БЕССПОРНОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

- Видишь ли, Тоник, - сказал следователь Матес своему лучшему другу. - Это дело опыта: я лично не верю никаким оправданиям, никакому алиби, никаким словам; не верю ни обвиняемому, ни свидетелям. Человек лжет, сам того не желая. Например, свидетель клянется, что не питает никакой вражды к обвиняемому, и сам при этом не понимает, что где-то, в глубине души ненавидит его из скрытой зависти или из ревности. А уж показания обвиняемого всегда заранее продуманы и подстроены. Свидетель же в своих показаниях может исходить из сознательного или неосознанного стремления выручить или утопить обвиняемого. Я всех их знаю, голубчик; человек - существо лживое.

Чему же я верю? Случайностям, Тоник! Этаким непроизвольным, безотчетным, я бы сказал импульсивным побуждениям, поступкам или высказываниям, которые бывают свойственны всякому. Все можно изобразить и фальсифицировать, всюду царит притворство или умысел, только не в случайностях, их видно сразу. У меня такой метод: я сижу и даю человеку выболтать все, что он заранее придумал, делаю вид, что верю ему, даже помогаю выговориться и жду, когда у него сорвется случайное, невольное словечко. Для этого надо быть психологом. Иные следователи стараются запутать обвиняемого, то и дело прерывают его, сбивают с толку, так что человек наконец сознается и в том, что он убил императрицу Елизавету *. А я ищу полной ясности, хочу действовать наверняка. Вот почему я сижу и терпеливо выжидаю, пока среди упорного вранья и уверток, которые на юридическом языке называются показаниями, случайно мелькнет частица правды. Понимаешь ли, чистая правда в нашей юдоли слез открывается только по недосмотру, когда человек проговорится или сорвется.

Послушай, Тоник, у меня нет от тебя секретов, мы ведь друзья детства. Помнишь, как тебя выпороли, когда я разбил окно?.. Никому бы я этого не сказал, а тебе откроюсь... Иной раз и мне хочется излиться.

Я тебе расскажу, как этот мой метод оправдал себя в... в моей личной жизни, точнее говоря, в супружестве. А ты потом скажи мне, что я олух и хам, что так мне и надо!

Видишь ли... в общем, я подозревал свою жену Мартичку, словом, ревновал ее, как безумный. Мне почему-то взбрело в голову, что у нее роман с этим... с молодым... ну, назовем его Артуром. Ты его, кажется, даже не знаешь. Погоди, я ведь не какой-нибудь мавр: знай я, что она его любит, я бы сказал: "Мартичка, давай разойдемся". Но вся беда была в том, что все ограничивалось одними сомнениями.

Ты и не представляешь себе, что это за мука! Тяжелый был год! Знаешь ведь, какие глупости выкидывает ревнивый муж: выслеживает, подстерегает, допытывается у прислуги, устраивает сцены... Да еще учти, что я - следователь по профессии. Говорю тебе, моя семейная жизнь за последний год была сплошным перекрестным допросом, с утра и до поздней ночи.

Подследственная... я хочу сказать Мартичка, держалась превосходно. Она и плакала, и обиженно молчала, и подробно отчитывалась передо мной, где была и что делала в течение всего дня, а я все ждал, когда же она проговорится и выдаст себя. Сам понимаешь, лгала она часто, я хочу сказать, что лгала по привычке, как обычно все женщины. Женщина ведь не скажет тебе прямо, что провела два часа у модистки, она придумает, что ходила к зубному врачу или была на могиле покойной матушки. Чем больше я терзал ее ревностью - а ревнивый мужчина хуже бешеного пса, Тоник! - чем больше придирался, тем меньше у меня было уверенности в моих догадках. Десятки раз я перетолковывал и обдумывал каждое ее слово и отговорку, но не находил ничего, кроме обычных полуправд, из которых складываются нормальные человеческие отношения, а супружеские в особенности. Я знаю, как худо приходилось мне, но когда подумаю, что довелось вынести бедной Мартичке, то хочется надавать самому себе пощечин.

Этим летом Мартичка поехала на курорт, во Франтишковы Лазни. У нее были какие-то женские недомогания, в общемвыглядела она плохо. Я, конечно, устроил там за ней слежку, нанял одного мерзкого типа, который больше шлялся по кабакам. Удивительно, какой нездоровой и гнилой становится вся жизнь, едва лишь что-то одно в ней оказывается не совсем в порядке. Запачкаешься в одном месте, и весь ты уже нечистый... В письмах Мартички ко мне чувствовалась какая-то неуверенность и запуганность, словно она не знала, что писать. А я, конечно, копался в этих письмах и все искал чего-то между строк. И вот однажды получаю от нее письмо, на конверте адрес: "Франтишеку Матесу, следователю" и так далее. Вскрываю письмо, вынимаю листок и вижу обращение: "Дорогой Артур!"...

У меня и руки опустились. Вот оно, наконец! Так это и бывает: человек напишет несколько писем и перепутает конверты. Дурацкая случайность, а, Мартичка? Знаешь, мне даже стало жаль жену, что она так попалась.

Представь себе, Тоник, моим первым побуждением было вернуть Мартичке письмо, предназначенное... этому Артуру. При любых других обстоятельствах я так бы и поступил, но ревность - это гнусная и грязная страсть. Дружище, я прочитал это письмо и покажу тебе его, потому что с тех пор не расстаюсь с ним. Вот слушай:

"Милый Артур.

не сердитесь, что я вам долго не отвечала, но я все тревожилась о Франци (это я, понимаешь?), потому что от него долго не было писем. Я знаю, что он очень занят, но когда долго не получаешь весточки от мужа, то ходишь словно сама не своя. Вы, Артур, этого не понимаете. В следующем месяце Франци приедет сюда, приехали бы и вы тоже! Он мне писал, что сейчас расследует какое-то очень интересное дело, но не сообщил подробностей. Я думаю, что это преступление Гуго Мюллера. Меня оно очень интересует. Очень жаль, что вы с Франци теперь не встречаетесь, но это только потому, что у него много работы.

Будь у вас прежние отношения, вы могли бы иногда вытащить его в компанию или на автомобильную прогулку. Вы всегда были так внимательны к нам, вот и теперь не забываете, хотя, к сожалению, знакомство разладилось. Франци стал какой-то нервный и странный.

Вы даже не написали мне, как поживает ваша девушка. Франци жалуется, что в Праге жарища.

Надо бы ему приехать сюда отдохнуть, а он наверняка день и ночь сидит на службе. А когда вы поедете к морю? Надеюсь, ваша девушка поедет с вами?

Вы и не представляете себе, как для нас, женщин, трудна разлука с любимым человеком.

Дружески вас приветствую.

Марта Матесова".

Что скажешь, а, Тоник? Конечно, письмо не очень-то умное, просто даже мало интересное и написано безо всякого блеска. Но, друг мой, какой свет оно бросило на Мартичку и ее отношение к этому бедняге Артуру. Я никогда бы не поверил, если бы это говорила она сама. Но в руках у меня было такое непроизвольное, такое бесспорное доказательство... Вот, видишь, подлинная и бесспорная правда открывается только случайно! Мне хотелось плакать от радости... и от стыда за свою глупую ревность!

Что я сделал потом? Связал шпагатом все документы по делу Гуго Мюллера, запер их в письменный стол и через день был во Франтишковых Лазнях.

Мартичка, увидев меня, зарделась и смутилась, как девочка; вид у нее был такой, словно она бог весть что натворила. Я - ни гу-гу.

- Франци, - спросила она немного погодя, - ты получил мое письмо?

- Какое письмо? - удивился я. - Ты мне пишешь чертовски редко.

Мартичка оторопело уставилась на меня и с облегчением вздохнула.

- Наверное, я забыла его послать, - сказала она и, порывшись в сумочке, извлекла слегка помятый листок, начинавшийся словами "Милый Франци!" Я мысленно улыбнулся: видимо, Артур уже вернул ей это письмо.

Больше на эту тему не было сказано ни слова, Я, разумеется, стал рассказывать Мартичке о Гуго Мюллере, который ее так интересовал. Она, наверное, и поныне уверена, что я так и не получил от нее никакого письма.

Вот и все. С тех пор мы живем мирно. Не идиот ли я был, скажи, пожалуйста, что так дико ревновал жену? Теперь я, конечно, стараюсь вознаградить ее.

Только после того письма я понял, как она заботится обо мне, бедняжка. Ну, вот, я и рассказал тебе все.

Знаешь, собственной глупости человек стыдится даже больше, чем греха.

А весь этот случай - классический пример того, каким бесспорным доказательством является полнейшая и неожиданная случайность.

Приблизительно в это же время молодой человек, именуемый Артуром, сказал Мартичке:

- Ну как, девочка, помогло то письмо?

- Какое, мой дорогой?

- То, что ты послала мужу как бы по рассеянности.

- Помогло, - сказала Марта и задумалась. - Знаешь, мой мальчик, мне даже стыдно, что теперь Франци так беспредельно верит мне. С тех пор он со мной так добр. А то письмо он все еще носит на груди. - Марта вздрогнула. - Вообще говоря... это ужасно, что я его так обманываю, а?

Но Артур был другого мнения. По крайней мере он сказал, что все это вовсе не так ужасно.

1928

ЭКСПЕРИМЕНТ ПРОФЕССОРА РОУССА

Среди присутствующих были: министры внутренних дел и юстиции, начальник полиции, несколько депутатов парламента и высших чиновников, видные юристы и ученые и, разумеется, представители печати - без них ведь дело никогда не обойдется.

- Джентльмены! - начал профессор Гарвардского университета * Роусс, знаменитый американец чешского происхождения. Эксперимент, который я вам... э-э... буду показать, основан на исследованиях ряда моих ученых коллег и предшественников. Таким образом, indeed 1, мой эксперимент не является каким-нибудь откровением. Это... э-э... really 2... как говорится, новинка с бородой, - профессор просиял, вспомнив, как звучит по-чешски это сравнение. - Я, собственно, разработал лишь метод практического применения некоторых теоретических открытий. Прошу присутствующих криминалистов судить о моих experiences 3 с точки зрения их практических критериев. Well4.

1 право же (англ.)
2 ну... (англ.).
3 опытах (англ.).
4 Хорошо (англ.).

Итак, мой метод заключается в следующем: я произношу слово, а вы должны тотчас же произнестидругое слово, которое вам придет в этот момент в голову, даже если это будет чепуха, nonsens, вздор.

В итоге я, на основании ваших слов, расскажу вам, что у вас на уме, о чем вы думаете и что скрываете.

Понимаете? Я опускаю теоретические объяснения и не буду говорить вам об ассоциативном мышлении, заторможенных рефлексах, внушении и прочем. Я буду сказать кратко: при опыте вы должны полностью выключить волю и рассудок. Это даст простор подсознательным ассоциациям, и благодаря им я смогу проникнуть в... э-э... Well, what's on the bottom of your mind...

- В глубины вашего сознания, - подсказал кто-то.

- Вот именно! - удовлетворенно подтвердил Роусс. - Вы должны automatically 1 произносить все, что вам приходит в данный момент в голову без всякий control. Моей задачей будет анализировать ваши представления. That's all 2. Свой опыт я проделаю сначала на уголовном случае... э-э... на одном преступнике, а потом на ком-нибудь из присутствующих. Well, начальник полиции сейчас охарактеризует нам доставленного сюда преступника. Прошу вас, господин начальник.

Начальник полиции встал.

- Господа, человек, которого вы сейчас увидите, - слесарь Ченек Суханек, владелец дома в Забеглице. Он уже неделю находится под арестом по подозрению в убийстве шофера такси Иозефа Чепелки, бесследно исчезнувшего две недели назад. Основания для подозрения следующие: машина исчезнувшего Чепелки найдена в сарае арестованного Суханека. На рулевом колесе и под сидением шофера - следы человеческой крови. Арестованный упорно запирается, заявляя, что купил авто у Чепелки за шесть тысяч, так как хотел стать шофером такси. Установлено: исчезнувший Чепелка действительно говорил, что думает бросить свое ремесло, продать машину и наняться куда-нибудь шофером. Однако его до сих пор нигде не нашли. Поскольку больше никаких данных нет, арестовашшй Суханек должен быть передан в подследственную тюрьму в Панкраце... Но я получил разрешение, чтобы наш прославленный соотечественник профессор Ч. Д. Роусс произвел над ним свой эксперимент. Итак, если господин профессор пожелает...

- Well! - сказал профессор, усердно делавший пометки в блокноте. - Пожалуйста, пустите его идти сюда.

По знаку начальника полиции полицейский ввел Ченека Суханека, мрачного субъекта, на лице которого было написано: "Подите вы все к... меня голыми руками не возьмешь". Видно было, что Суханек твердо решил стоять на своем.

1 автоматически (англ.).
2 Вот и все (англ.).
- Подойдите, - строго сказал профессор Ч. Д. Роусс. - Я не буду вас допрашивать. Я только буду произносить слова, а вы должны в ответ говорить первое слово, которое вам придет в голову. Понятно? Итак, внимание! Стакан.

- Дерьмо! - злорадно произнес Суханек.

- Слушайте, Суханек! - быстро вмешался начальник полиции. - Если вы не будете отвечать как следует, я велю отвести вас на допрос, и вы пробудете там всю ночь. Понятно? Заметьте это себе. Ну, начнем сначала.

- Стакан, - повторил профессор Роусс.

- Пиво, - проворчал Суханек.

- Вот это другое дело, - сказала знаменитость. - Теперь правильно.

Суханек подозрительно покосился на него. Не ловушка ли вся эта затея?

- Улица, - продолжал профессор.

- Телеги, - нехотя отозвался Суханек.

- Надо побыстрей. Домик.

- Поле.

- Токарный станок.

- Латунь.

- Очень хорошо.

Суханек, видимо, уже ничего не имел против такой игры.

- Мамаша.

- Тетка.

- Собака.

- Будка.

- Солдат.

- Артиллерист.

Перекличка становилась все быстрее. Суханека это забавляло. Похоже на игру в карты, и о чем только не вспомнишь!

- Дорога, - бросил ему Ч. Д. Роусс в стремительном темпе.

- Шоссе.

- Прага.

- Бероун.

- Спрятать.

- Зарыть.

- Чистка.

- Пятна.

- Тряпка.

- Мешок.

- Лопата.

- Сад.

- Яма.

- Забор.

- Труп!

Молчание.

- Труп! - настойчиво повторил профессор. - Вы зарыли его под забором. Так?

- Ничего подобного я не говорил! - воскликнул Суханек.

- Вы зарыли его под забором у себя в саду, - решительно повторил Роусс. - Вы убили Чепелку по дороге в Бероун и вытерли кровь в машине мешком. Все ясно.

- Неправда! - кричал Суханек. - Я купил такси у Чепелки. Я не позволю взять себя на пушку!

- Помолчите! - сказал Роусс. - Прошу послать полисменов на поиски трупа. А остальное уже не мое дело. Уведите этого человека. Обратите внимание, джентльмены: весь опыт занял семнадцать минут, Это очень быстро, потому что казус пустяковый. Обычно требуется около часа. Теперь попрошу ко мне кого-нибудь из присутствующих. Я повторю опыт. Он продлится довольно долго. Я ведь не знаю его secret, как это назвать?

- Тайну, - подсказал кто-то из аудитории.

- Тайну! - обрадовался наш выдающийся соотечественник. Я знаю, это одно и то же. Опыт займет у нас много времени, прежде чем испытуемый раскроет нам свой характер, прошлое и самые сокровенные ideas...

- Мысли! - подсказали из публики.

- Well. Итак, прошу, господа, кто хочет подвергнуться опыту?

Наступила пауза. Кто-то хихикнул, но никто не шевелился.

- Прошу, - повторил профессор Роусс. - Ведь это не больно.

- Идите, коллега, - шепнул министр внутренних дел министру юстиции.

- Иди ты как представитель нашей партии, - подталкивали друг друга депутаты.

- Вы - директор департамента, вы и должны пойти, - понукал чиновник своего коллегу из другого министерства.

Возникала атмосфера неловкости: никто из присутствующих не вставал.

- Прошу вас, джентльмены, - в третий раз повторил американский ученый. - Надеюсь, вы не боитесь, чтобы были открыты ваши сокровенные мысли?

Министр внутренних дел обернулся к задним рядам и прошипел:

- Ну, идите же кто-нибудь.

В глубине аудитории кто-то скромно кашлянул и встал. Это был тощий, пожилой субъект с ходившим от волнения кадыком.

- Я... г-м-м... - застенчиво сказал он, - если никто... то я, пожалуй, разрешу себе...

- Подойдите! - перебил его американец. - Садитесь здесь. Говорите первое, что вам придет в голову. Задумываться и размышлять нельзя, говорите mechanically *, бессознательно. Поняли?

- Да-с, - поспешно ответил испытуемый, видимо смущенный вниманием такой высокопоставленной аудитории. Затем он откашлялся и испуганно замигал, как гимназист, держащий экзамен на аттестат зрелости.

- Дуб, - бросил профессор.

- Могучий, - прошептал испытуемый.

- Как? - переспросил профессор, словно не поняв.

- Лесной великан, - стыдливо пояснил человек.

- Ага, так. Улица.

- Улица... Улица в торжественном убранстве.

- Что вы имеете в виду?

- Какое-нибудь празднество. Или погребение.

- А! Ну, так надо было просто сказать "празднество". По возможности одно слово.

- Пожалуйста...

- Итак. Торговля.

- Процветающая. Кризис нашей коммерции. Торговцы славой.

- Гм... Учреждение.

- Какое, разрешите узнать?

- Не все ли равно! Говорите какое-нибудь слово. Быстро!

- Если бы вы изволили сказать "учреждения"...

- Well, учреждения.

- Соответствующие! - радостно воскликнул человек.

- Молот.

- ... и клещи. Вытягивать ответ клещами. Голова несчастного была размозжена клещами.

- Curious 2, - проворчал ученый. - Кровь!

- Алый, как кровь. Невинно пролитая кровь. История, написанная кровью.

- Огонь!

- Огнем и мечом. Отважный пожарник. Пламенная речь. Mene teke! *.
- Странный случай, - озадаченно сказал профессор. - Повторим еще раз. Слушайте, вы должны реагировать лишь на самое первое впечатление. Говорите то, что automatically произносят ваши губы, ко

1 механически, автоматически (англ.).
2 Любопытно (англ.),
гда вы слышите мои слова. Go on 1. Рука.

- Братская рука помощи. Рука, держащая знамя. Крепко сжатый кулак. Не чист на руку. Дать по рукам.

- Глаза.

- Завязанные глаза Фемиды. Бревно в глазу. Открыть глаза на истину. Очевидец. Пускать пыль в глаза. Невинный взгляд дитяти. Хранить как зеницу ока.

- Не так много. Пиво.

- Настоящее пльзеньское. Дурман алкоголя.

- Музыка.

- Музыка будущего. Заслуженный ансамбль. Мы - народ музыкантов. Манящие звуки. Концерт держав. Мирная свирель. Боевые фанфары. Национальный гимн.

- Бутылка.

- С серной кислотой. Несчастная любовь. В ужасных мучениях скончалась на больничной койке.

- Яд.

- Напоенный ядом и желчью. Отравление колодца.

Профессор Роусс почесал затылок.

- Never heard that 2... Прошу вас повторить. Обращаю ваше внимание, джентльмены, на то, что всегда надо начинать с самых plain 3, заурядных понятий, чтобы выяснить интересы испытуемого, его profession 4, занятие. Так, дальше. Счет.

- Баланс истории. Свести с врагами счеты. Поживиться на чужой счет.

- Гм... Бумага.

- Бумага краснела от стыда, - обрадовался испытуемый. Ценные бумаги. Бумага все стерпит.

1 Продолжайте (англ.).
2 Никогда не встречал ничего подобного... (англ.)
3 простых (англ.).
4 профессию (англ.).

- Bless you 1, - кисло сказал профессор. - Камень.

- Побить камнями. Надгробный камень. Вечная память, резво заговорил испытуемый. - Ave, anima pia 2.

- Повозка.

- Триумфальная колесница. Колесница Джаггернаута *. Карета скорой помощи. Разукрашенный грузовик с мимической труппой.

- Ага! - воскликнул ученый. - That's it! 3 Горизонт!

- Пасмурный, - с видимым удовольствием откликнулся испытуемый. - Тучи на нашем политическом горизонте. Узкий кругозор. Открывать новые горизонты.

- Оружие.

- Отравленное оружие. Вооруженный до зубов. С развевающимися знаменами. Нанести удар в спину. Вероломное нападение, - радостно бубнил испытуемый. - Пыл битвы. Избирательная борьба.

- Стихия.

- Разбушевавшаяся. Стихийный отпор. Злокозненная стихия. В своей стихии.

- Довольно! - остановил его профессор. - Вы журналист, а?

- Совершенно верно, - учтиво отозвался испытуемый. - Я репортер Вашатко. Тридцать лет работаю в газете.

- Благодарю, - сухо поклонился наш знаменитый американский соотечественник. - Finished, gentlemen 4. Анализом представлений этого человека мы бы установили, что... м-м, что он журналист. Я думаю,нет смысла продолжать. It would only waist our time, So sorry, gentlemen! 5

- Смотрите-ка! - воскликнул вечером репортер Вашатко, просматривая редакционную почту. - Полиция сообщает, что труп Чепелки найден. Зарыт под забором в саду у Суханека и обернут в окровавленный мешок! Этот Роусс - молодчина! Вы бы не поверили, коллега: я и не заикался о газете, а он угадал, что я журналист. "Господа, говорит, перед вами выдающийся, заслуженный репортер..." Я написал в 

1 Благодарю вас (англ.).
2 Привет тебе, благочестивая душа (лат.).
3 Вот оно что! (англ.)
4 Заканчиваю на этом, джентльмены (англ.).
5 Не будем зря тратить время. Простите, джентльмены! (англ.)

отчете о его выступлении: "В кругах специалистов выводы нашего прославленного соотечественника получили высокую оценку". Постойте, это надо подправить. Скажем так: "В кругах специалистов интересные выводы нашего прославленного соотечественника получили заслуженно высокую оценку". Вот теперь хорошо!

1928

ПРОПАВШЕЕ ПИСЬМО

- Боженка, - сказал министр своей супруге, накладывая себе обильную порцию салата. - Сегодня днем я получил письмо, которое тебя заинтересует... Придется представить его на рассмотрение кабинета. Если оно станет достоянием гласности, одна политическая партия сядет в изрядную лужу. Да вот, ты прочти сама, - министр пошарил сперва в одном, потом в другом внутреннем кармане. - Постой, куда же я его... - пробормотал он, снова ощупывая левый карман на груди, потом положил вилку и стал рыться во всех остальных. Внимательный наблюдатель заметил бы при этом, что у министров такое же несчетное количество карманов во всех частях костюма, как и у простых смертных. Там лежат ключи, карандаши, блокноты, вечерняя газета, портмоне, служебные бумаги, часы, зубочистка, нож, расческа, старые письма, носовой платок, спички, использованные билеты в кино, вечное перо и многие другие предметы повседневного обихода. Наблюдатель убедился бы в том, что и министр, ощупывая карманы, бормочет: "И куда ж я его дел?!", "Ах я безголовый!", "Погоди-ка..." - в общем, те же фразы, что произносит в таких случаях любой другой обыкновенный смертный. Но супруга министра не уделила должного внимания этой процедуре, а сказала, как всякая жена:

- Да ты ешь, а то остынет.

- Ладно, - сказал министр, рассовывая обратно содержимое карманов. - Видимо, я оставил письмо на столе, в кабинете. Я его там читал. Представь себе... - начал он бодро, тыкая вилкой в жаркое. - Представь себе, кто-то прислал мне оригинал письма от... Одну минуточку, - с беспокойством прервал он сам себя и встал. - Все-таки я загляну в кабинет. Должно быть, я оставил его на столе.

И он исчез. Когда он не вернулся и через десять минут, супруга пошла в кабинет. Министр сидел посреди комнаты на полу и рылся в бумагах и письмах, которые смахнул с письменного стола.

- Разогреть тебе ужин? - несколько сурово осведомилась супруга.

- Сейчас, сейчас... - рассеянно пробормотал министр. Скорее всего, я засунул его в бумаги. Странно, что оно никак не находится. Это нелепо, ведь оно где-то тут...

- Поешь, а потом ищи, - посоветовала жена.

- Сейчас, сейчас! - раздраженно отозвался министр. - Вот только найду. Этакий желтый конверт... Ах, какой я безголовый! - И он снова принялся рыться в бумагах. - Я читал это письмо здесь, у стола, и не выходил из кабинета, пока меня не позвали ужинать... Куда же оно могло деться?

- Я пришлю тебе ужин сюда, - решила жена и оставила министра на полу, среди бумаг. В доме воцарилась тишина, только за окном шумели деревья и падали звезды. В полночь Божена стала зевать и пошла на цыпочках заглянуть в кабинет.

Министр, без пиджака, потный и взлохмаченный, стоял посреди кабинета, где все было перевернуто вверх дном: пол завален бумагами, мебель отодвинута от стен, ковры брошены в угол. На письменном столе стоял нетронутый ужин.

- О господи, что ты делаешь? - ужаснулась министерша.

- Ах, отстань, пожалуйста! - рассердился супруг. - Что ты пристаешь ко мне каждые пять минут? - Впрочем, он тут же сообразил, что не прав, и произнес уже спокойнее: - Искать надо систематически, понимаешь? Осмотреть участок за участком. Где-то оно должно все-таки быть, ведь сюда никто не входил, кроме меня. Если бы не такая чертова уйма всяких бумаг!

- Хочешь, я тебе помогу? - сочувственно предложила супруга.

- Нет, нет, ты только наделаешь у меня беспорядок! - замахал руками министр, стоя среди ужаснейшего хаоса. - Иди спать, я сейчас...

В три часа утра министр, тяжело вздыхая, пошел спать.

- Быть не может, - бормотал он. - Письмо в желтом конверте пришло с пятичасовой почтой. Я читал его здесь, сидя за столом, где работал до восьми. В восемь я пошел ужинать и уже минут через пять побежал искать письмо. За эти пять минут никто не мог...

Тут министр вскочил с постели и устремился в кабинет. Ну, конечно, окна открыты! Но ведь кабинет во втором этаже и к тому же окна выходят на улицу...

Нет, в окно никто не мог влезть! Но все-таки надо будет утром проверить и такую гипотезу.

Министр снова уложил свои телеса в постель. Ему вдруг вспомнилось, как он однажды где-то читал, что письмо всего незаметнее, если оно лежит прямо перед носом. "Черт подери, как же я не подумал об этом!" Он снова побежал в кабинет поглядеть, что именно там лежит под носом, но обнаружил лишь кучи бумаг, раскрытые ящики письменного стола и весь безнадежный развал, оставшийся после долгих поисков, Чертыхаясь и вздыхая, министр вернулся на свое ложе, но уснуть не смог.

Так он дотерпел до шести утра, а в шесть уже кричал в телефон, требуя, чтобы разбудили министра внутренних дел "по неотложному делу, понимаете, почтенный?" Наконец его соединили с министром, и он взволнованно заговорил:

- Алло, коллега, пожалуйста, немедля пошлите ко мне трех или четырех ваших способнейших людей... ну да, сыщиков... и, разумеется, надежнейших. У меня пропал важный документ... Да, коллега, видите ли, совершенно непостижимый случай... Да, буду их ждать... Что, ничего не трогать, оставить все, как есть?.. Вы считаете, что так нужно?.. Ладно... Украден?.. Не знаю. Конечно, все это строго конфиденциально, никому ни слова!.. Благодарю вас и извините, что... Всего хорошего, коллега!

В восемь часов утра в дом министра прибыло целых семеро субъектов в котелках. Это и были "способнейшие и надежнейшие люди".

- Так вот, поглядите, господа, - сказал он, вводя надежнейшую семерку в свой кабинет, - здесь, в этой комнате, я вчера оставил некий... э-э... весьма важный документ... м-м... в желтом конверте... адрес написан фиолетовыми чернилами...

Один из способнейших понимающе присвистнул и сказал с восхищением знатока:

- Ишь чего он тут натворил! Ах, бродяга!

- Кто бродяга? - смутился министр.

- Этот вор, - ответил сыщик, критически оглядывая хаос в кабинете.

Министр слегка покраснел.

- Это... м-м... это, собственно, я сам немного разбросал бумаги, когда искал документ. Дело в том, господа, что... э-э... в общем, не исключено, что я куда-нибудь засунул или потерял этот документ. Точнее говоря, ему негде быть, кроме как в этой комнате.. Я полагаю... я даже прямо утверждаю, что надо систематически обыскать весь кабинет. Это, господа, ваша специальность. Сделайте все, что в человеческих силах.

В человеческих силах немалое, а потому трое способнейших, запершись в кабинете, начали там систематический обыск; двое взялись за допрос кухарки, горничной, привратника и шофера, а последняя пара отправилась куда-то в город, чтобы, как они сказали, предпринять необходимое расследование.

К вечеру того же дня трое из способнейших заявили, что полностью исключено, чтобы пропавшее письмо находилось в кабинете господина министра.

Ибо они даже вынимали картины из рам, разбирали по частям мебель и перенумеровали каждый листок бумаги, но письма не нашли. Двое других установили, что в кабинет входила только служанка, которая, по приказанию хозяйки дома, отнесла туда ужин; министр в это время сидел на полу среди бумаг. Поскольку не исключено, что служанка при этом могла унести письмо, было выяснено, кто ее любовник. Им оказался монтер с телефонной станции, за которым теперь незаметно следит один из семи "способнейших". Последние два ведут расследование "где-то там".

Ночью министр никак не мог уснуть и все твердил себе: "Письмо в желтом конверте пришло в пять часов, я читал его, сидя за столом, и никуда не отлучался до самого ужина. Следовательно, письмо должно было остаться в кабинете, а его там нет... экая гнетущая, прямо-таки немыслимая загадка!" Министр принял снотворное и проспал до утра, как сурок.

Утром он обнаружил, что около его дома, неведомо зачем, околачивается один из способнейших. Остальные, видимо, вели расследование по всей стране.

- Дело двигается, - сказал ему по телефону министр внутренних дел. - Вскоре, я полагаю, мне доложат о результатах. Судя по тому, что вы, коллега, говорили о содержании письма, нетрудно угадать, кто может быть заинтересован в нем... Если бы мы могли устроить обыск в одном партийном центре или в некоей редакции, мы бы узнали несколько больше. Но, уверяю вас, дело двигается.

Министр вяло поблагодарил. Он был очень расстроен, и его клонило ко сну. Вечером он почти не разговаривал с женой и рано лег спать.

Вскоре после полуночи - была "ясная, лунная ночь - министерша услышала шаги в библиотеке". С отвагой, присущей женам видных деятелей, она на цыпочках подошла к двери в эту комнату. Дверь стояла настежь, один из книжных шкафов был открыт.

Перед ним стоял министр в ночной рубашке и, тихо бормоча что-то, с серьезным видом перелистывал какой-то толстый том.

- О господи, Владя, что ты тут делаешь? - воскликнула Божена.

- Надо кое-что посмотреть, - неопределенно ответил министр.

- В темноте? - удивилась супруга.

- Я и так вижу, - заверил ее муж и сунул книгу на место. - Покойной ночи! - сказал он вполголоса и медленно пошел в спальню.

Божена покачала головой. Бедняга, ему не спится из-за этого проклятого письма!

Утром министр встал румяный и почти довольный.

- Скажи, пожалуйста, - спросила его супруга, - что ты там ночью искал в книжном шкафу?

Министр положил ложку и уставился на жену.

- Я? Что ты выдумываешь! Я не был в библиотеке. Я же спал, как убитый.

- Но я с тобой там разговаривала, Владя! Ты перелистывал какую-то книгу и сказал, что тебе надо что-то посмотреть.

- Не может быть! - недоверчиво отозвался министр. - Тебе приснилось, наверное. Я ни разу не просыпался ночью.

- Ты стоял у среднего шкафа, - настаивала жена, - и даже света не зажег. Перелистывал в потемках какую-то книгу и сказал: "Я и так вижу".

Министр схватился за голову.

- Жена! - воскликнул он сдавленным голосом. - Не лунатик ли я?.. Нет, оставь, тебе просто, видно, померещилось... Он немного успокоился. - Ведь я не сомнамбула!

- Это было в первом часу ночи, - настаивала Божена и добавила немного раздраженно: - Уж не хочешь ли ты сказать, что я ненормальная?

Министр задумчиво помешивал чай.

- А ну-ка, - вдруг сказал он, - покажи мне, где это было.

Жена повела его к книжному шкафу.

- Ты стоял тут и поставил какую-то книгу вот сюда, на эту полку.

Министр смущенно покачал головой; всю полку занимал внушительный многотомный "Сборник законов и узаконений".

- Значит, я совсем спятил, - пробормотал он, почесав затылок, и почти машинально взял с полки один том, поставленный вверх ногами. Книга раскрылась у него в руках, заложенная желтым конвертом с адресом, написанным фиолетовыми чернилами...

- Подумать только, Божена, - удивлялся министр, - я готов был присягнуть, что никуда не отлучался из кабинета! Но теперь я смутно припоминаю, что, прочтя это письмо, я сказал себе: надо заглянуть в закон тысяча девятьсот двадцать третьего года. И вот я принес этот том и положил его на письменный стол, чтобы сделать выписки. Но книга все время закрывалась, и я заложил ее конвертом. А потом, очевидно, захлопнул том и машинально отнес его на место... Но почему же я бессознательно, во сне, пошел взглянуть именно на эту книгу?.. Гм... ты лучше никому не рассказывай об этом... Подумают бог весть что... Всякие эти психологические загадки производят, знаешь ли, плохое впечатление...

Через минуту министр бодро звонил по телефону своему коллеге из министерства внутренних дел:

- Алло, коллега, я насчет пропавшего письма... Нет, нет, вы не могли напасть на след, оно у меня в руках!.. Что?.. Как я его нашел?.. Этого я вам не скажу, коллега. Есть, знаете ли, такие методы, которые и в вашем министерстве еще неизвестны... Да, да, я знаю, что ваши люди сделали все возможное. Они не виноваты, что не умеют... Не будем больше говорить об этом... Пожалуйста, пожалуйста! Привет, дорогой коллега!

1928

ПОХИЩЕННЫЙ ДОКУМЕНТ N 139/VIII ОТД. С.

В три часа утра затрещал телефон в гарнизонной комендатуре.

- Говорит полковник генерального штаба Гампл. Немедленно пришлите ко мне двух чинов военной полиции и передайте подполковнику Врзалу, - ну да, из контрразведки, - все это вас не касается, молодой человек! - чтобы он сейчас же прибыл ко мне. Да, сейчас же, ночью. Да, пускай возьмет машину. Да побыстрее, черт вас возьми! - и повесил трубку.

Через час подполковник Врзал был у Гампла - где-то у черта на куличках, в районе загородных особняков. Его встретил пожилой, очень расстроенный господин в штатском, то есть в одной рубашке и брюках.

- Подполковник, произошла пренеприятная история. Садись, друг. Пренеприятная история, дурацкое свинство, нелепая оплошность, черт бы ее побрал. Представь себе: позавчера начальник генерального штаба дал мне один документ и говорит: "Гампл, обработай это дома. Чем меньше людей будет знать, тем лучше. Сослуживцам ни гугу! Даю тебе отпуск, марш домой и за дело. Документ береги как зеницу ока. Ну и отлично".

- Что это был за документ? - осведомился подполковник Врзал.

Полковник с минуту колебался.

- Ладно, - сказал он, - от тебя не скрою. Он был из отделения "С".

- Ах, вот как! - произнес подполковник и сделал необыкновенно серьезную мину. - Ну, дальше.

- Так вот, видишь ли, - продолжал удрученный полковник. Вчера я работал с ним целый день. Но куда деть его на ночь, черт побери? Запереть в письменный стол? Не годится. Сейфа у меня нет. А если кто-нибудь узнает, что документ у меня, пиши пропало. В первую ночь я спрятал документ к себе под матрац, но к утру он был измят, словно на нем кабан валялся...

- Охотно верю... - заметил Врзал.

- Что поделаешь, - вздохнул полковник. - Жена еще полнее меня. На другую ночь жена говорит: "Давай положим его в жестяную коробку из-под макарон и уберем в кладовку. Я кладовку всегда запираю сама и ключ беру к себе". У нас, знаешь ли, служанка - страшная обжора. А в кладовой никто не вздумает искать документ, не правда ли? Этот план мне понравился.

- В кладовой простые или двойные рамы? - перебил подполковник.

- Тысяча чертей! - воскликнул полковник. - Об этом-то я и не подумал. Простые! А я все думал о сазавском случае * и всякой такой чепухе и забыл поглядеть на окно. Этакая чертовская неприятность.

- Ну, а дальше что? - спросил подполковник.

- Дальше? Ясно, что было дальше! В два часа ночи жена слышит, как внизу визжит служанка. Жена вниз, в чем дело? Та ревет: "В кладовке вор". Жена побежала за ключами и за мной, я бегу с револьвером вниз. Подумай, какая подлая штука - окно в кладовке взломано, жестянки с документом нет, и вора след простыл. Вот и все, - вздохнул полковник.

Врзал постучал пальцами по столу.

- А было кому-нибудь известно, что ты держишь этот документ дома?

Несчастный полковник развел руками.

- Не знаю. Эх, друг мой, эти проклятые шпионы все пронюхают... - Тут, вспомнив характер работы подполковника Врзала, он слегка смутился. - То есть... я хотел сказать, что они очень ловкие люди. Я никому не говорил о документе, честное слово. А главное, - добавил полковник торжествующе, - уж во всяком случае никто не мог знать, что я положил его в жестянку от макарон.

- А где ты клал документ в жестянку? - небрежно спросил подполковник.

- Здесь, у этого стола.

- Где стояла жестянка?

- Погоди-ка, - стал вспоминать полковник. - Я сидел вот тут, а жестянка стояла передо мной.

Подполковник оперся о стол и задумчиво поглядел в окно. В предрассветном сумраке напротив вырисовывались очертания виллы.

- Кто там живет? - спросил он хмуро.

Полковник стукнул кулаком по столу.

- Тысяча чертей, об этом я не подумал. Постой, там живет какой-то еврей, директор банка или что-то в этом роде. Черт побери, теперь я кое-что начинаю понимать, Врзал, кажется, мы напали на след!

- Я хотел бы осмотреть кладовку, - уклончиво сказал подполковник.

- Ну, так пойдем. Сюда, сюда, - услужливо повел его полковник. - Вот она. Вон на той верхней полке стояла жестянка. Мари! - заорал полковник. - Нечего вам тут торчать! Идите на чердак или в подвал.

Подполковник надел перчатки и влез на подоконник, который был довольно высоко от пола.

- Вскрыто долотом, - сказал он, осмотрев раму. - Рама, конечно, из мягкого дерева, любой мальчишка шутя откроет.

- Тысяча чертей! - удивлялся полковник. - Черт бы побрал тех, кто делает такие поганые рамы!

На дворе за окном стояли два солдата.

- Это из военной полиции? - осведомился подполковник Врзал. - Отлично. Я еще пойду взгляну снаружи. Господин полковник, должен тебе посоветовать без вызова не покидать дом.

- Разумеется, - согласился полковник. - А... собственно, почему?

- Чтобы вы в любой момент были на месте, в случае, если... Эти двое часовых, конечно, останутся здесь.

Полковник запыхтел и проглотил какую-то невысказанную фразу.

- Понимаю. Не выпьешь ли чашку кофе? Жена сварит.

- Сейчас не до кофе, - сухо ответил подполковник. - О краже документа никому не говори, пока... пока тебя не вызовут. И еще вот что: служанке скажи, что вор украл только консервы, больше ничего.

- Но послушай! - в отчаянии воскликнул полковник. - Ведь ты найдешь документ, а?

- Постараюсь, - сказал подполковник и официально откланялся, щелкнув каблуками.

Все утро полковник Гампл терзался мрачными мыслями. То ему представлялось, как два офицера приезжают, чтобы отвезти его в тюрьму. То он старался представить себе, что делает сейчас подполковник Врзал, пустивший в ход весь громадный секретный аппарат контрразведки. Потом ему мерещился переполох в генеральном штабе, и полковник стонал от ужаса.

- Карел! - в двадцатый раз говорила жена (она давно уже на всякий случай спрятала револьвер в сундук служанки). Съел бы ты что-нибудь.

- Оставь меня в покое, черт побери! - огрызался полковник. - Наверно, нас видел тот тип из виллы напротив...

Жена вздыхала и уходила на кухню поплакать.

В передней позвонили. Полковник встал и выпрямился, чтобы с воинским достоинством принять офицеров, пришедших арестовать его. ("Интересно, кто это будет?" - рассеянно подумал он.) Но вместо офицеров вошел рыжий человек с котелком в руке и оскалил перед полковником беличьи зубы.

- Разрешите представиться. Я - Пиштора из полицейского участка.

- Что вам надо? - рявкнул полковник и исподволь переменил позу со "смирно" на "вольно".

- Говорят, у вас обчистили кладовку, - осклабился Пиштора с конфиденциальным видом. - Вот я и пришел.

- А вам какое дело? - отрезал полковник.

- Осмелюсь доложить, - просиял Пиштора, - что это наш участок. Служанка ваша говорила утром в булочной, что вас обокрали. Вот я и говорю начальству: "Господин полицейский комиссар, я туда загляну".

- Не стоило беспокоиться, - пробурчал полковник. - Украдена всего лишь жестянка с макаронами. Бросьте это дело.

- Удивительно, - сказал сыщик Пиштора, - что не сперли ничего больше.

- Да, очень удивительно, - мрачно согласился полковник. Но вас это не касается.

- Наверное, ему кто-нибудь помешал, - просиял Пиштора, осененный внезапной догадкой.

- Итак, всего хорошего, - отрубил полковник.

- Прошу извинения, - недоверчиво улыбаясь, сказал Пиштора. - Мне надо бы сперва осмотреть эту кладовку.

Полковник хотел было закричать на него, но смирился.

- Пойдемте, - сказал он неохотно и повел человечка к кладовке.

Пиштора с интересом оглядел кладовку.

- Ну да, - сказал он удовлетворенно, - окно открыто долотом. Это был Пепик или Андрлик.

- Кто, кто? - быстро спросил полковник.

- Пепик или Андрлик. Их работа. Но Пепик сейчас, кажется, сидит. Если было бы выдавлено стекло, это мог бы быть Дундр, Лойза, Новак, Госичка или Климент. Но здесь, судя по всему, работал Андрлик.

- Смотрите не ошибитесь, - пробурчал полковник.

- Вы думаете, что появился новый специалист по кладовкам? - спросил Пиштора и сразу стал серьезным.- Едва ли. Собственно говоря, Мертл тоже иногда работает долотом, но он не занимается кладовыми. Никогда. Он обычно влезает в квартиру через окно уборной и берет только белье. - Пиштора снова оскалил свои беличьи зубы. - Ну так я забегу к Андрлику,

- Кланяйтесь ему от меня, - проворчал полковник. "Как потрясающе тупы эти полицейские сыщики, - думал он, оставшись наедине со своими мрачными мыслями. - Ну, хоть бы поинтересовался оттисками пальцев или следами, в этом был бы какой-то криминалистический подход. А так идиотски браться за дело! Куда нашей полиции до международных шпионов! Хотел бы я знать, что сейчас делает Врзал..."

Полковник не удержался от соблазна позвонить Врзалу. После получаса бурных объяснений с телефонистками он, наконец, был соединен с подполковником.

- Алло! - начал он медовым голосом. - Говорит Гампл. Скажи, пожалуйста, как дела?.. Я знаю, что ты не имеешь права, я только... Если бы ты был так добр и сказал только - удалось ли... О господи, все еще ничего? Я знаю, что трудное дело, но... Еще минуточку, Врзал, прошу тебя. Понимаешь, я бы охотно объявил награду в десять тысяч тому, кто найдет вора. Из моих личных средств, понимаешь? Больше я дать не могу, но за такую услугу... Я знаю, что нельзя, ну а если приватно... Ну ладно, ладно, это будет мое - частное дело, официально этого нельзя, я знаю. Или, может, разделить эту сумму между сыщиками из полиции, а? Разумеется, ты об этом ничего не знаешь... Но если бы ты намекнул этим людям, что, мол, полковник Гампл обещал десять тысяч... Ну, ладно, пусть это сделает твой вахмистр... Пожалуйста! Ну, спасибо, извини!

Полковнику как-то полегчало после этой беседы и своих щедрых посулов. Ему казалось, что теперь и он как-то участвует в розысках проклятого шпиона, выкравшего документ. Полковник лег на диван и начал представлять себе, как сто, двести, триста сыщиков (все рыжие, все с беличьими зубами и ухмыляющиеся, как Пиштора) обыскивают поезда, останавливают несущиеся к границе автомашины, подстерегают свою добычу за углом и вырастают из-под земли со словами: "Именем закона! Следуйте за мной и храните молчание". Потом полковнику померещилось, что он в академии сдает экзамен по баллистике. Он застонал и проснулся, обливаясь холодным потом. Кто-то звонил у дверей.

Полковник вскочил, стараясь сообразить, в чем дело. В дверях показались беличьи зубы сыщика Пишторы.

- Вот и я, - сказал он. - Разрешите доложить, это был он.

- Кто? - не понимая, спросил полковник.

- Как кто? Андрлик! - удивился Пиштора и даже перестал ухмыляться. - Больше ведь некому. Пепик-то сидит в Панкраце.

- А ну вас, с вашим Андрликом, - нетерпеливо сказал полковник.

Пиштора вытаращил свои блеклые глаза.

- Но ведь он украл жестянку с макаронами из вашей кладовой, - сказал он обиженным тоном. - Он уже сидит у нас в участке. Я, извиняюсь, пришел только спросить... Андрлик говорит, что там не было макарон, а только бумаги. Врет или как?

- Молодой человек! - вскричал полковник вне себя. - Где эти бумаги?

- У меня в кармане, - осклабился сыщик. - Куда я их сунул? - говорил он, роясь в карманах люстринового пиджачка. Ага, вот. Это ваши?

Полковник вырвал из рук Пишторы драгоценный документ № 139/VII отд. "С" и даже прослезился от радости.

- Дорогой мой, - бормотал он. - Я готов вам за это отдать... не знаю что. Жена! - закричал он. - Поди сюда! Это господин полицейский комиссар... господин инспектор... э-э-э...

- Агент Пиштора, - осклабясь, сказал человечек.

- Он нашел украденный документ, - разливался полковник. Принеси же коньяк и рюмки... Господин Пиштора, я... Вы даже не представляете себе... Если бы вы знали... Выпейте, господин Пиштора!

- Есть о чем говорить... - ухмылялся Пиштора. - Славный коньячок! А жестянка, мадам, осталась в участке.

- Черт с ней, с жестянкой! - блаженно шумел полковник. Но, дорогой мой, как вам удалось так быстро найти документы? Ваше здоровье, господии Пиштора!

- Покорно благодарю, - учтиво отозвался сыщик. - Ах, господи, это же пустяковое дело. Если где очистят кладовку, значит ясно, что надо взяться за Андрлика или Пепика. Но Пепик сейчас отсиживает два месяца. А ежели, скажем, очистят чердак, то это специальность Писецкого, хромого Тендера, Канера, Зимы или Хоуски.

- Смотрите-ка! -удивился полковник. - Слушайте, ну, а что, если, к примеру, шпионаж? Прошу еще рюмочку, господин Пиштора.

- Покорно благодарю. Шпионажа у нас нет. А вот кражи бронзовых дверных ручек - это Ченек и Пинкус. По медным проводам теперь только один мастер - некто Тоушек. Пивными кранами занимаются Ганоусек, Бухта и Шлезингер. У нас все известно наперед. А взломщиков касс по всей республике - двадцать семь человек. Шестеро из них сейчас в тюрьме.

- Так им и надо! - злорадно сказал полковник. - Выпейте, господин Пиштора.

- Покорно благодарю, - сказал Пиштора. - Я много не пью. Ваше здоровьице! Воры, знаете, неинтеллигентный народ. Каждый знает только одну специальность и работает на один лад, пока мы его опять не поймаем. Вроде вот как этот Андрлик. "Ах, - сказал он, завидев меня, - господин Пиштора! Пришел не иначе, как насчет той кладовки. Господин Пиштора, ей-богу, не стоящее дело, ведь мне там достались только бумаги в жестянке. Скорей сдохнешь, чем украдешь что-нибудь путное". - "Идем, дурень, - говорю я ему, - получишь теперь не меньше года".

- Год тюрьмы? - сочувственно спросил полковник. - Не слишком ли строго?

- Ну, как-никак, кража со взломом, - ухмыльнулся Пиштора. - Премного благодарен, мне пора. Там в одной лавке обчистили витрину, надо заняться этим делом. Ясно, что это работа Клечки или Рудла. Если я вам еще понадоблюсь, пошлите в участок. Спросите только Пиштору.

- Послушайте, - сказал полковник. - Я бы вам... за вашу услугу... Видите ли, этот документ... он для меня особенно дорог... Вот вам, пожалуйста, возьмите, - быстро закончил он и сунул Пишторе бумажку в пятьдесят крон.

Пиштора был приятно поражен и даже стал серьезным.

- Ах, право, не за что! - сказал он, быстро пряча кредитку. - Такой пустяковый случай. Премного благодарен. Если я вам понадоблюсь...

- Я дал ему пятьдесят крон, - благодушно объявил жене полковник Гампл. - Такому шмендрику хватило бы и двадцати, но... - полковник махнул рукой, - будем великодушны. Ведь документ-то нашелся!

1928

ПОЭТ

Заурядное происшествие: в четыре часа утра на Житной улице автомобиль сбил с ног пьяную старуху и скрылся, развив бешеную скорость. Молодому полицейскому комиссару Мейзлику предстояло отыскать это авто. Как известно, молодые полицейские чиновники относятся к делам очень серьезно.

- Гм... - сказал Мейзлик полицейскому номер 141. - Итак, вы увидели в трехстах метрах от вас быстро удалявшийся автомобиль, а на земле - распростертое тело. Что вы прежде всего сделали?

- Прежде всего подбежал к пострадавшей, - начал полицейский, - чтобы оказать ей первую помощь.

- Сначала надо было заметить номер машины, - проворчал Мейзлик, - а потом уже заниматься этой бабой... Впрочем, и я, вероятно, поступил бы так же, - добавил он, почесывая голову карандашом. - Итак, номер машины вы не заметили. Ну, а другие приметы?

- По-моему, - неуверенно сказал полицейский номер 141, она была темного цвета. Не то синяя, не то темно-красная. Из глушителя валил дым, и ничего не было видно.

- О господи! - огорчился Мейзлик. - Ну, как же мне теперь найти машину? Бегать от шофера к шоферу и спрашивать: "Это не вы переехали старуху?" Как тут быть, скажите сами, любезнейший?

Полицейский почтительно и равнодушно пожал плечами.

- Осмелюсь доложить, у меня записан один свидетель. Но он тоже ничего не знает. Он ждет рядом в комнате.

- Введите его, - мрачно сказал Мейзлик, тщетно стараясь выудить что-нибудь в куцем протоколе. - Фамилия и местожительство? - машинально обратился он к вошедшему, не поднимая взгляда.

- Кралик Ян - студент механического факультета, - отчетливо произнес свидетель.

- Вы были очевидцем того, как сегодня в четыре часа утра неизвестная машина сбила Божену Махачкову?

- Да. И я должен заявить, что виноват шофер. Судите сами, улица была совершенно пуста, и если бы он сбавил ход на перекрестке...

- Как далеко вы были от места происшествия? - прервал его Мейзлик.

- В десяти шагах. Я провожал своего приятеля из... из пивной, и когда мы проходили по Житной улице...

- А кто такой ваш приятель? - снова прервал Мейзлик. - Он тут у меня не значится.

- Поэт Ярослав Нерад, - не без гордости ответил свидетель. - Но от него вы ничего не добьетесь.

- Это почему же? - нахмурился Мейзлик, не желая выпустить из рук даже соломинку.

- Потому, что он... у него... такая поэтическая натура. Когда произошел несчастный случай, он расплакался, как ребенок, и побежал домой... Итак, мы шли по Житной улице; вдруг откуда-то сзади выскочила машина, мчавшаяся на предельной скорости...

- Номер машины?

- Извините, не заметил. Я обратил внимание лишь на бешеную скорость и говорю себе - вот...

- Какого типа была машина? - прервал его Мейзлик.

- Четырехтактный двигатель внутреннего сгорания, - деловито ответил студент механик. - Но в марках я, понятно, не разбираюсь.

- А какого цвета кузов? Кто сидел в машине? Открытая или лимузин?

- Не знаю, - смущенно ответил свидетель. - Цвет, кажется, черный. Но, в общем, я не заметил, потому что, когда произошло несчастье, я как раз обернулся к приятелю: "Смотри, говорю, каковы мерзавцы: сбили человека и даже не остановились".

- Гм... - недовольно буркнул Мейзлик. - Это, конечно, естественная реакция, но я бы предпочел, чтобы вы заметили номер машины. Просто удивительно, до чего не наблюдательны люди. Вам ясно, что виноват шофер, вы правильно заключаете, что эти люди мерзавцы, а на номер машины вы - ноль внимания. Рассуждать умеет каждый, а вот по-деловому наблюдать окружающее... Благодарю вас, господин Кралик, я вас больше не задерживаю.

Через час полицейский номер 141 позвонил у дверей поэта Ярослава Нерада.

- Дома, - ответила хозяйка квартиры. - Спит.

Разбуженный поэт испуганно вытаращил заспанные глаза на полицейского. "Что же я такое натворил?" - мелькнуло у него в голове.

Полицейскому, наконец, удалось объяснить Нераду, зачем его вызывают в полицию.

- Обязательно надо идти? - недоверчиво осведомился поэт. - Ведь я все равно уже ничего не помню. Ночью я был немного...

- Под мухой, - понимающе сказал полицейский. - Я знаю многих поэтов. Прошу вас одеться. Я подожду.

По дороге они разговаривали о кабаках, о жизни вообще, о небесных знамениях и о многих других вещах; только политике были чужды оба. Так, в дружеской и поучительной беседе они дошли до полиции.

- Вы поэт Ярослав Нерад? - спросил Мейзлик.- Вы были очевидцем того, как неизвестный автомобиль сбил Божену Махачкову?

- Да, - вздохнул поэт.

- Можете вы сказать, какая это была машина? Открытая, закрытая, цвет, количество пассажиров, номер?

Поэт усиленно размышлял.

- Не знаю, - сказал он. - Я на это не обратил внимания.

- Припомните какую-нибудь мелочь, подробность, - настаивал Мейзлик.

- Да что вы! - искренне удивился Нерад. - Я никогда не замечаю подробностей.

- Что же вы вообще заметили, скажите, пожалуйста? - иронически осведомился Мейзлик.

- Так, общее настроение, - неопределенно ответил поэт. Эту, знаете ли, безлюдную улицу... длинную... предрассветную... И женская фигура на земле... Постойте! - вдруг вскочил поэт. - Ведь я написал об этом стихи, когда пришел домой.

Он начал рыться в карманах, извлекая оттуда счета, конверты, измятые клочки бумаги.

- Это не то, и это не то... Ага, вот оно, кажется. - И он погрузился в чтение строчек, написанных на вывернутом наизнанку конверте.

- Покажите мне, - вкрадчиво предложил Мейзлик.

- Право, это не из лучших моих стихов, - скромничал поэт. - Но, если хотите, я прочту.

Закатив глаза, он начал декламировать нараспев:

Дома в строю темнели сквозь ажур,

Рассвет уже играл на мандолине.

Краснела дева.

В дальний Сингапур

Вы уносились в гоночной машине.

Повержен в пыль надломленный тюльпан.

Умолкла страсть. Безволие... Забвенье.

О шея лебедя!

О грудь!

О барабан и эти палочки

Трагедии знаменье!

- Вот и все, - сказал поэт.

- Извините, что же все это значит? - спросил Мейзлик. - О чем тут, собственно, речь?

- Как о чем? О происшествии с машиной, - удивился поэт. Разве вам непонятно?

- Не совсем, - критически изрек Мейзлик. - Как-то из всего этого я не могу установить, что "июля пятнадцатого дня, в четыре часа утра, на Житной улице автомобиль номер такой-то сбил с ног шестидесятилетнюю нищенку Божену Махачкову, бывшую в нетрезвом виде. Пострадавшая отправлена в городскую больницу и находится в тяжелом состоянии". Обо всех этих фактах в ваших стихах, насколько я мог заметить, нет ни слова. Да-с.

- Все это внешние факты, сырая действительность, - сказал поэт, теребя себя за нос. - А поэзия - это внутренняя реальность. Поэзия - это свободные сюрреалистические образы, рожденные в подсознании поэта, понимаете? Это те зрительные и слуховые ассоциации, которыми должен проникнуться читатель. И тогда он поймет, - укоризненно закончил Нерад.

- Скажите пожалуйста! - воскликнул Мейзлик. - Ну, ладно, дайте мне этот ваш опус. Спасибо. Итак, что же тут говорится? Гм... "Дома в строю темнели сквозь ажур..." Почему в строю? Объясните-ка это.

- Житная улица, - безмятежно сказал поэт. - Два ряда домов. Понимаете?

- А почему это не обозначает Национальный проспект? скептически осведомился Мейзлик.

- Потому, что Национальный проспект не такой прямой, последовал уверенный ответ.

- Так, дальше: "Рассвет уже играл на мандолине..." Допустим. "Краснела дева..." Извиняюсь, откуда же здесь дева?

- Заря, - лаконически пояснил поэт.

- Ах, прошу прощения. "В дальний Сингапур вы уносились в гоночной машине"?

- Так, видимо, был воспринят мной тот автомобиль, - объяснил поэт.

- Он был гоночный?

- Не знаю. Это лишь значит, что он бешено мчался. Словно спешил на край света.

- Ага, так. В Сингапур, например? Но почему именно в Сингапур, боже мой?

Поэт пожал плечами.

- Не знаю, может быть, потому, что там живут малайцы.

- А какое отношение имеют к этому малайцы? А?

Поэт замялся.

- Вероятно, машина была коричневого цвета, - задумчиво произнес он. - Что-то коричневое там непременно было. Иначе откуда взялся бы Сингапур?

- Так, - сказал Мейзлик. - Другие свидетели говорили, что авто было синее, темно-красное и черное. Кому же верить?

- Мне, - сказал поэт. - Мой цвет приятнее для глаза.

- "Повержен в пыль надломленный тюльпан", - читал далее Мейзлик. - "Надломленный тюльпан" - это, стало быть, пьяная побирушка?

- Не мог же я так о ней написать! - с досадой сказал поэт. - Это была женщина, вот и все. Понятно?

- Ага! А это что: "О шея лебедя, о грудь, о барабан!" Свободные ассоциации?

- Покажите, - сказал, наклоняясь, поэт. - Гм... "О шея лебедя, о грудь, о барабан и эти палочки"... Что бы все это значило?

- Вот и я то же самое спрашиваю, - не без язвительности заметил полицейский чиновник.

- Постойте, - размышлял Нерад. - Что-нибудь подсказало мне эти образы... Скажите, вам не кажется, - что двойка похожа на лебединую шею? Взгляните.

И он написал карандашом "2".

- Ага! - уже не без интереса воскликнул Мейзлик. - Ну, а это: "о грудь"?

- Да ведь это цифра три, она состоит из двух округлостей, не так ли?

- Остаются барабан и палочки! - взволнованно воскликнул полицейский чиновник.

- Барабан и палочки... - размышлял Нерад.- Барабан и палочки... Наверное, это пятерка, а? Смотрите, - он написал цифру 5. - Нижний кружок словно барабан, а над ним палочки.

- Так, - сказал Мейзлик, выписывая на листке цифру "235". - Вы уверены, что номер авто был двести тридцать пять?

- Номер? Я не заметил никакого номера, - решительно возразил Нерад. - Но что-то такое там было, иначе бы я так не написал. По-моему, это самое удачное место? Как вы думаете?

Через два дня Мейзлик зашел к Нераду. На этот раз поэт не спал. У него сидела какая-то девица, и он тщетно пытался найти стул, чтобы усадить полицейского чиновника.

- Я на минутку, - сказал Мейзлик. - Зашел только сказать вам, что это действительно было авто номер двести тридцать пять.

- Какое авто? - испугался поэт.

- "О шея лебедя, о грудь, о барабан и эти палочки!" - одним духом выпалил Мейзлик. - И насчет Сингапура правильно. Авто было коричневое.

- Ага! - вспомнил поэт. - Вот видите, что значит внутренняя реальность. Хотите, я прочту вам два-три моих стихотворения? Теперь-то вы их поймете.

- В другой раз! - поспешил ответить полицейский чиновник. - Когда у меня опять будет такой случай, ладно?

1928

ГИБЕЛЬ ДВОРЯНСКОГО РОДА ВОТИЦКИХ

В один прекрасный день в кабинет полицейского чиновника д-ра Мейзлика вошел озабоченный человечек в золотых очках.

- Архивариус Дивишек, - представился он. - Господин Мейзлик, я к вам за советом... как к выдающемуся криминалисту. Мне говорили, что вы умеете... что вы особенно хорошо разбираетесь в сложных случаях. А это чрезвычайно загадочная история, - заключил он убежденно.

- Рассказывайте же, в чем дело, - сказал Мейзлик, взяв в руки блокнот и карандаш.

- Надо выяснить, - воскликнул архивариус, - кто убил высокородного Петра Берковца, при каких обстоятельствах умер его брат Индржих и что произошло с супругой высокородного Петра Катержиной.

- Берковец Петр? - задумался Мейзлик. - Что-то не припомню, чтобы к нам поступал акт о его смерти. Вы хотите официально поставить нас в известность об этом?

- Да нет же! - возразил архивариус. - Я к вам только за советом, понимаете? Видимо, у них там произошло нечто ужасное.

- Когда произошло? - пришел ему на помощь Мейзлик. Прежде всего прошу сообщить точную дату.

- Ну, дата ясна: тысяча четыреста шестьдесят пятый год, отозвался Дивишек, укоризненно воззрившись на полицейского следователя. - Это вы должны бы знать, сударь. Дело было в царствование блаженной памяти короля Иржи из Подебрад *.

- Ах, так!.. - сказал Мейзлик и отложил блокнот и карандаш. - Вот что, мой друг, - продолжал он с подчеркнутой приветливостью. - Ваш случай больше относится к компетенции доктора Кноблоха *, нашего полицейского врача. Я его приглашу сюда, ладно?

Архивариус приуныл.

- Как жаль! - сказал он. - Мне так рекомендовали вас! Видите ли, я пишу исторический труд об эпохе короля Иржи Подебрада и вот споткнулся, - да, именно споткнулся! - на таком случае, что не знаю, как и быть.

"Безвредный", - подумал Мейзлик.

- Друг мой, - быстро сказал он, - боюсь, что не смогу вам помочь. В истории я очень слаб, надо сознаться.

- Это упущение с вашей стороны, - строго заметил Дивишек. - Историю вам надо бы знать. Но если даже вы непосредственно не знакомы с соответствующими историческими источниками, сударь, я изложу вам все известные обстоятельства этого дела. К сожалению, их немного. Прежде всего имеется письмо высокородного Ладислава Пхача из Олешной высокородному Яну Боршовскому из Черчан. Это письмо вам, конечно, известно?

- Простите, нет, - сокрушенно признался Мейзлик тоном неуспевающего ученика.

- Что вы говорите! - возмутился Дивишек. - Ведь это письмо еще семнадцать лет назад опубликовал историк Шебек в своих "Извлечениях". Хоть это вам следовало бы знать. Но только, - добавил он, поправив очки, - ни Шебек, ни Пекарж *, ни даже Новотный *, в общем, никто не уделил письму должного внимания. А ведь именно это письмо, о котором вам следовало бы знать, навело меня на след.

- Ага, - сказал Мейзлик. - Что же дальше?

- Итак, прежде всего о письме, - продолжал архивариус. У меня, к сожалению, нет с собой полного текста, но нам важны только несколько фраз, которые относятся к данному делу. Дворянин Ладислав Пхач сообщает в нем дворянину Боршовскому, что его, то есть Боршовского, дядя, высокородный Ешек Скалицкий из Скалице, не ожидается при дворе в Праге, в этом, то есть в тысяча четыреста шестьдесят пятом году, поскольку, как пишет автор письма, "после тех недостойных деямий в Вотице Веленевой его милость король лично повелел, чтобы высокородный Ешек Скалицкий ко двору королевскому более не являлся, а предался молитвам и покаянию за свою вспыльчивость и уповал на правосудие божие". Теперь вы понимаете? - втолковывал архивариус Мейзлику. - Мы бы сказали, что его милость король тем самым наложил опалу на высокородного Ешека и сослал его в собственную сего дворянина вотчину. Не кажется ли это вам странным, сударь?

- Пока что нет, - сказал Мейзлик, выводя карандашом на бумаге замысловатые спирали.

- Ага! - торжествующе воскликнул Дивишек. - Вот видите, и Шебек тоже не нашел в этом ничего особенного. А ведь очень странно, сударь, то обстоятельство, что его королевская милость не вызвал дворянина Ешека - каковы бы ни были проступки последнего - на обычный светский суд, а предоставил его правосудию божьему. Король ясно дал этим понять, - почтительно произнес архивариус, - что проступки эти такого свойства, что сам государь изымает их из ведения светского правосудия. Если бы вы побольше енали о его королевской милости Иржи Подебраде, вы бы сразу поняли, что это исключительный случай, ибо блаженной памяти король всегда неукоснительно придерживался строгого соблюдения законов.

- Может быть, он побаивался дворянина Ешека? - заметил Мейзлик. - Во времена его правления это случалось...

Архивариус возмущенно вскочил.

- Что вы говорите, сударь! Чтобы король Иржи боялся кого-нибудь! Да еще простого дворянина!

- Значит, у Ешека была протекция, - заметил Мейзлик. Сами знаете, даже у нас...

- Никакой протекции! - вскричал Дивишек, покраснев. - О протекции может идти речь, когда мы говорим о правлении короля Владислава *, а при Иржи Подебраде... Нет, сударь, при нем протекция не помогала! Он бы вас выгнал. - Архивариус немного успокоился. - Нет, никакой протекции быть не могло! Очевидно, сами недостойные деяния были таковы, что его королевская милость препоручил виновного божьему правосудию.

- Что же это были за деяния? - вздохнул Мейзлик.

Архивариус удивился.

- Именно это вы и должны установить. Ведь вы криминалист. Для этого я к вам и пришел.

- Ради бога... - запротестовал Мейзлик, но посетитель не дал ему договорить.

- Прежде всего вы должны познакомиться с фактами, - сказал он наставительно. - Итак, обратив внимание на туманное указание письма, я поехал, в Вотице искать следы упомянутых недостойных деяний. Там, однако, о них не сохранилось никаких записей. Зато в местной церкви я обнаружил могильную плиту дворянина Петра Берковца, и эта плита, сударь, датирована как раз тысяча четыреста шестьдесят пятым годом! А Петр Берковец был, видите ли, зятем дворянина Ешека Скалицкого, он женился на его дочери Катержине. Вот фотография с этого камня. Вы не замечаете ничего особенного?

- Нет, - сказал Мейзлик, осмотрев снимок с обеих сторон; на могильной плите была высечена статуя рыцаря со скрещенными на груди руками. Вокруг него шла надпись готическим шрифтом. - Постойте-ка, вот тут, в углу, отпечатки пальцев!..

- Это, наверное, мои, - сказал архивариус. - Но обратите внимание на надпись!

- "Anno Domini MCCCCLXV", - с трудом разобрал Мейзлик. "Год от рождества Христова тысяча четыреста шестьдесят пятый". Это дата смерти того дворянина, не так ли?

- Разумеется. А больше вы ничего не замечаете? Некоторые буквы явно чуть покрупнее других. Вот поглядите. - Ион быстро написал карандашом "Anno DOminiMCcCcLXV". Мастер нарочно сделал буквы О, С и С побольше. Это криптограмма, понимаете? Напишите-ка эти буквы подряд - ОСС. Вам ничего не приходит в голову?

- ОСС, ОСС, - бормотал Мейзлик. - Это может быть... ага, это сокращение слова "occisis" - "убит", а?

- Да! - торжествующе вскричал архивариус. - Мастер, сделавший могильную плиту, хотел сообщить потомству, что высокородный Петр Берковец из Вотице Веленовой был злодейски умерщвлен. Вот что!

- А убийца - его тесть, тот самый Ешек Скалицкий! - провозгласил Мейзлик по внезапному историческому наитию.

- Чушь! - пренебрежительно отмахнулся Дивишек. - Если бы высокородный Ешек убил высокородного Берковца, его милость король предал бы убийцу уголовному суду. Но слушайте дальше, сударь. Рядом с этой надгробной плитой лежит другая, под ней покоится Henricus Berkovec de Wotice Welenowa, то есть брат высокородного Петра. И на этой плите высечена та же дата: тысяча четыреста шестьдесят пятый год, только без всякой криптограммы. Рыцарь Индржих 1 изображен на ней с мечом в руке. Мастер, видимо, хотел дать понять, что покойный пал в честном бою. А теперь объясните мне, пожалуйста, какова связь между этими двумя смертями.

- Может быть, тот факт, что Индржих умер в том же году, просто чистая случайность? - неуверенно предположил Мейзлик.

- Случайность! - рассердился архивариус. - Сударь, мы, историки, не признаем никаких случайностей. Куда бы мы докатились, если бы допустили случайности! Не-ет, тут должна быть причинная связь! Но я еще не изложил вам все факты! Через год, в тысяча четыреста шестьдесят шестом году, почил

1 Чешское имя Индржих соответствует немецкому Генрих. (Прим. ред.)

в бозе высокородный Ешек из Скалице, и - обратите внимание! - его вотчины Скалице и Градек перешли по наследству к его двоюродному брату, уже известному нам дворянину Яну Боршовскому из Черчан.

Вы понимаете, что это означает? Это означает, что дочери покойного, Катержины, которую, как известно каждому младенцу, в тысяча четыреста шестьдесят четвертом году взял себе в жены высокородный Петр Берковец, тоже уже не было в живых. Но могильной плиты с именем высокородной Катержины нигде нет! Разрешите спросить вас, разве тот факт, что после смерти высокородного Петра мы не находим никаких следов и его супруги, это тоже случайность? Что? И это вы называете случайностью? Почему же нет могильной плиты? Случайно? Или дело тут именно в тех самых недостойных деяниях, из-за которых его милость король препоручил высокородного Ешека правосудию божьему?

- Вполне возможно, - уже не без интереса отозвался криминалист.

- Не возможно, а несомненно! - непререкаемо изрек Дивишек. - А теперь все дело в том, кто же кого убил и как связаны между собой все эти факты.

Смерть рыцаря Ешека нас не интересует, поскольку он пережил эти недостойные деяния. Иначе король Иржи не велел бы ему каяться. Нам надо выяснить, кто убил высокородного Петра, как погиб рыцарь Индржих, куда девалась высокородная Катержина и какое отношение имеет ко всему этому высокородный Ешек из Скалице.

- Погодите, - сказал Мейзлик. - Давайте-ка запишем всех участников:

1. Петр Берковец - убит.

2. Индржих Берковец - пал с оружием в руках, не так ли?

3. Катержина - бесследно исчезла.

4. Ешек из Скалице - препоручен правосудию божьему. Так?

- Так, - помаргивая, сказал архивариус. - Только надо бы говорить "высокородный Петр Берковец", "высокородный Ешек" и так далее. Итак...

- Мы исключаем возможность, что Ешек убил своего зятя Петра Берковца, потому что в этом случае он угодил бы под суд присяжных...

- Предстал бы перед королевским судом, - поправил архивариус. - В остальном вы правы.

- Погодите, тогда, стало быть, остается только брат Петра - Индржих. Вернее всего это он убил своего братца...

- Исключено! - проворчал архивариус. - Убей он брата, его не похоронили бы в церкви, да еще рядом с убитым.

- Ага, значит, Индржих только подстроил убийство Петра, а сам пал в какой-то схватке. Так?

- А почему же тогда рыцарь Ешек попал в опалу за свою вспыльчивость? - возразил архивариус, беспокойно ерзая на стуле. - И куда делась Катержина?

- М-да, в самом деле, - буркнул Мейзлик. - Слушайте-ка, а ведь это сложный случай. Ну, а допустим так: Петр застиг Катержину in flagrant! 1 с Индржихом и убил ее на месте. Об этом узнает отец и в приступе гнева убивает своего зятя...

- Тоже не выходит, - возразил Дивишек. - Если бы рыцарь Петр убил Катержину за супружескую измену, ее отец одобрил бы такую расправу. В те времена на этот счет было строго!

- Погодите-ка, - размышлял Мейзлик. - А может быть, он убил ее просто так, в ссоре...

Архивариус покачал головой.

- Тогда она была бы похоронена честь честью; под могильной плитой. Нет, и это не выходит. Я, сударь, уже год ломаю голову над этим случаем, и ни в какую!

- Гм... - Мейзлик в раздумье разглядывал "список участников". - Экая чертовщина! А может быть, тут не хватает еще пятого участника дела?

- Зачем же пятый - укоризненно заметил Дивишек. - Вы и с четырьмя-то не можете разобраться.

- Ну, стало быть, один из двух - убийца Берковца: или его тесть, или его брат... Э-э, черт поде

1 на месте преступления (лат.)

ри, - вдруг спохватился Мейзлик, - а что, если это Катержина?

- Батюшки мои! - воскликнул подавленный архивариус. - Я и думать об этом не хотел! Она - убийца, о господи! Ну и что же с ней потом случилось?

У Мейзлика даже уши покраснели от напряженной работы мысли.

- Минуточку! - воскликнул он, вскочил со стула и взволнованно зашагал по комнате. - Ага, ага, уже начинаю понимать! Черт подери, вот так случай! Да, все согласуется... Ешек здесь главная фигура!.. Ага, круг замкнулся. Вот почему король Иржи... теперь мне все понятно! Слушайте-ка, он был голова, этот король!

- О да, - благоговейно подтвердил Дивишек. - Он, голубчик мой, был мудрым правителем.

- Так вот, слушайте, - начал Мейзлик, усаживаясь прямехонько на свою чернильницу. - Наиболее вероятная гипотеза следующая, я за нее голову даю на отсечение! Прежде всего надо сказать, что гипотеза, признаваемая приемлемой, должна включать в себя все имеющиеся факты. Ни одно самое мелкое обстоятельство не должно ей противоречить. Во-вторых, все эти факты должны найти свое место в едином и связном ходе событий. Чем он проще, компактнее и закономернее, тем больше вероятия, что дело было именно так, а не иначе. Это мы называем реконструкцией обстановки. Гипотезу, которая согласует все установленные факты в наиболее связном и правдоподобном ходе событий, мы принимаем как несомненную, понятно? - И Мейзлик строго взглянул на архивариуса. - Такова наша криминалистическая метода!

- Да, - послушно отозвался тот.

- Итак, факты, из которых нам нужно исходить, следующие. Перечислим их в последовательном порядке.

1. Петр Берковец взял себе в жены Катержину.

2. Он был убит.

3. Катержина исчезла, и могила ее не найдена.

4. Индржих погиб в какой-то вооруженной схватке.

5. Ешек Скалицкий за свою вспыльчивость попал в опалу.

6. Но король не предал его суду, следовательно, Ешек Скалицкий в какой-то мере был прав. Таковы все наличные факты, не так ли? Теперь далее. Из сопоставления этих фактов следует, что Петра не убивали ни Индржих, ни Ешек. Кто же еще мог быть убийцей?

Очевидно, Катержина. Это предположение подтверждается и тем, что могила Катержины не обнаружена.

Вероятно, ее похоронили где-нибудь, как собаку. Но почему же ее не предали обычному суду? Видимо, потому, что какой-то вспыльчивый мститель убил ее на месте. Был это Индржих? Ясно, что нет. Если бы Индржих покарал Катержину смертью, старый Ешек, надо полагать, согласился бы с этим. С какой же стати король потом наказывал бы его за вспыльчивость? Таким образом, получается, что Катержину убил ее собственный отец в припадке гнева. Остается вопрос, кто же убил Индржиха в бою? Кто это сделал, а?

- Не знаю, - вздохнул подавленный архивариус.

- Ну, конечно, Ешек! - воскликнул криминалист. - Ведь больше некому. Итак, весь казус округлился, понятно? Вот, слушайте: Катержина, жена Петра Берковца... гм... воспылала, как говорится, греховной страстью к его младшему брату Индржиху...

- А это подтверждено документально? - осведомился Дивишек с живейшим интересом.

- Это вытекает из логики событий, - уверенно ответил д-р Мейзлик. - Я вам скажу так: причиной всегда бывают деньги или женщина, уж мы-то знаем! Насколько Индржих отвечал ей взаимностью, неизвестно.

Но во всяком случае это и есть причина, побудившая Катержину отправить своего мужа на тот свет. Говорю вам прямо, громогласно резюмировал Мейзлик, - это сделала она!

- Я так и думал! - пригорюнился архивариус.

- Но тут на сцене появляется ее отец, Ешек Скалицкий, в роли семейной Немезиды. Он убивает дочь, чтобы не отдавать ее в руки палача. Потом он вызывает на поединок Индржиха, ибо сей несчастный молодой человек в какой-то мере повинен в преступлении единственной дочери Ешека и в ее гибели. Индржих погибает в этом поединке... Возможен, разумеется, и другой вариант: Индржих своим телом закрывает Катержину от разъяренного отца и в схватке с ним получает смертельный удар. Но первая версия лучше.

Вот они, эти недостойные деяния! И король Иржи, понимая, сколь мало суд человеческий призван судить такой дикий, но справедливый поступок, мудро передает этого страшного отца, этого необузданного мстителя, правосудию божьему. Хороший суд присяжных поступил бы также... Через год старый Ешек умирает от горя и одиночества... скорее всего в результате инфаркта.

- Аминь! - сказал Дивишек, благоговейно складывая руки. Так оно и было. Король Иржи не мог поступить иначе, насколько я его знаю. Слушайте, а ведь этот Ешек - замечательная, на редкость цельная натура, а? Теперь весь случай совершенно ясен.

Я прямо-таки все вижу воочию. И как логично! - в восторге воскликнул архивариус. - Сударь, вы оказали исторической науке ценнейшую услугу. Эта драма бросает яркий свет на тогдашние нравы... и вообще... - Исполненный признательности, Дивишек, махнул рукой. - Когда выйдут мои "Очерки правления короля Иржи Подебрада", я разрешу себе послать вам экземпляр, сударь. Вот увидите, какое научное истолкование я дам этому прискорбному случаю.

Через некоторое время криминалист Мейзлик действительно получил толстенный том "Очерков правления короля Иржи Подебрада" с теплым авторским посвящением. Мейзлик прочитал том от корки до корки, ибо - скажем откровенно - был очень горд тем, что сделал вклад в историческую науку. Но во всей книге он не обнаружил ни строчки о драме в Вотице.

Только на странице 471, в библиографическом указателе, Мейзлик прочитал следующее:

Шебек Ярослав, "Извлечения из документов XIV и XV столетия", стр. 213, письмо дворянина Ладислава Пхача из Олешны дворянину Яну Боршовскому из Черчан. Особого внимания заслуживает интересное, научно еще не истолкованное упоминание о Ешеке Скалицком из Скалице.

1928

РЕКОРД

- Господин судья, - рапортовал полицейский вахмистр Гейда участковому судье Тучеку, - разрешите доложить: случай серьезного членовредительства... Черт побери, ну и жара!

- А вы располагайтесь поудобнее, - посоветовал судья.

Гейда поставил винтовку в угол, бросил каску на пол, снял портупею и расстегнул мундир.

- Уф, - сказал он. - Проклятый парень! Господин судья, такого случая у меня еще не было. Взгляните-ка, - с этими словами вахмистр поднял тяжелый сверток, развязал узлы синего носового платка и вынул камень величиной с человеческую голову. - Вы только взгляните, - настойчиво повторил он.

- А что тут особенного? - спросил судья, тыча карандашом в камень. - Простой булыжник, а?

- Да к тому же увесистый, - подтвердил Гейда. - Итак, позвольте доложить, господин судья: Лисицкий Вацлав, девятнадцати лет, работающий на кирпичном заводе, проживающий там же... записали? - швырнул прилагаемый камень - вес камня пять килограммов девятьсот сорок девять граммов - во Франтишека Пудила, земледельца, проживающего в поселке Дольний Уезд, дом номер четырнадцать... записали? - попав Пудилу в левое плечо, в результате чего потерпевший получил повреждение сустава, переломы плечевой кости и ключицы, открытую рваную рану плечевых мышц, разрыв сухожилий и мышечного мешка... записали?

- Да, - сказал судья. - А что ж в этом особенного?

- Вы удивитесь, господин судья, - торжественно объявил Гейда, - когда я расскажу вам все по порядку. Три дня назад за мной послал этот самый Пудил. Вы его, впрочем, знаете, господин судья,

- Знаю, - подтвердил Тучек. - Мы его два раза притягивали к суду: один раз за ростовщичество, а другой... гм...

- Другой раз за недозволенные азартные игры. Так вот, у этого самого Пудила в усадьбе есть черешневый сад, который спускается к самой реке, как раз у излучины, где Сазава шире, чем в других местах.

Итак, Пудил послал за мной - с ним,, мол, случилось несчастье. Прихожу. Он лежит в пастели, охает и ругается. Так и так, вчера вечером он будто бы вышел в сад -и застиг на дереве какого-то мальчишку, который совал в карманы черешни. Этот Пудил за себя постоит.

Он снял ремень, стащил мальчика за ногу и давай его полосовать. А тут кто-то и закричи ему с другого берега: "Оставь мальчишку в покое, Пудил!" Пудил немного близорук, наверное от пьянства. Посмотрел он на тот берег, видит, там кто-то стоит и глазеет на него.

Для верности Пудил закричал: "А тебе что за дело, бродяга?" - и давай еще сильнее лупцевать мальчишку. "Пудил! кричит человек на том берегу, - отпусти мальчишку, слышишь?" Пудил подумал: "Что он мне может сделать?" - и отвечает: "Поди-ка ты к такой-то матери, дубина!" Только сказал он это, как почувствовал страшный удар в левое плечо и грохнулся наземь. А человек на том берегу кричит: "Вот тебе, скупердяй чертов!" И, представьте себе, Пудил даже встать не смог, пришлось его унести. Рядом с ним лежал этот булыжник. Ночью послали за доктором, тог Хотел отправить Пудила в больницу, потому что у него разбиты все кости и левая рука навсегда изуродована, Но Пудил не согласился, ведь сейчас уборка урожая. Утром посылает он за мной и просит арестовать негодяя, который его изувечил. Ладно. Но когда мне показали этот камень, я прямо глаза вытаращил. Это булыжник с примесью колчедана, так что он даже тяжелее, чем кажется. Попробуйте. Я на глаз определил вес в шесть кило и ошибся только на пятьдесят один грамм. Швырнуть такой камень - это надо уметь! Пошел я посмотреть на сад и на реку. Гляжу: от того места, где упал Пудил - там примята трава, - до воды еще метра два, а река, господин судья, в излучине не уже четырнадцати метров. Я так и подпрыгнул, поднял крик и велел немедленно принести мне восемнадцать метров шпагата. Потом в том месте, где упал Пудил, вбил колышек, привязал к нему шпагат, разделся, взял в зубы другой конец веревки и переплыл на тот берег. И что бы вы сказали, господин судья: ее едва хватило. А ведь надо еще прикинуть несколько метров до насыпи, по которой проходит тропинка, где стоял Вацлав Лисицкий. Я три раза промерял - от моего колышка до тропинки ровно девятнадцать метров двадцать семь сантиметров.

- Милый человек, - возразил судья, - это же невозможно. Девятнадцать метров - такое громадное расстояние. Слушайте, может быть, он стоял в воде, посреди реки.

- Мне это тоже пришло в голову, - сказал Гейда. - Но дело в том, что в той излучине у самого берега обрыв и глубина больше двух метров. А в насыпи еще осталась ямка от этого камня. Насыпь-то выложена булыжником, чтобы ее не размывала вода, вот Лисицкий и вытащил один такой камень. Швырнуть его он мог только с тропинки, потому что из воды это невозможно, а на крутой насыпи он бы не удержался. А это значит, что он покрыл расстояние девятнадцать метров двадцать семь сантиметров. Представляете себе?

- Может быть, у него была праща? - неуверенно сказал судья.

Гейда укоризненно взглянул на собеседника.

- Господин судья, вы, наверное, не держали в руках пращи. Попробуйте-ка метнуть из нее шестикилограммовый камень! Для этого понадобилась бы катапульта. Я два дня возился с этим камнем: все пробовал метнуть его из петли, знаете, вот так закрутить и кинуть с размаху. Ничего не выходит, камень вываливается из любой петли. Нет, господин судья, это было самое настоящее толкание ядра. И знаете, какое? Мировой рекорд, вот что! - воскликнул взволнованный Гейда.

- Да бросьте! - поразился судья.

- Мировой рекорд! - торжествующе повторил Гейда. - Спортивное ядро, правда, немного тяжелее, в нем семь кило. В нынешнем году рекорд по толканию ядра - шестнадцать метров без нескольких сантиметров. А до этого в течение девятнадцати лет рекорд держался на пятнадцати с половиной метрах.

Только нынче какой-то американец - не то Кук *, не то Гиршфельд * толкнул почти на шестнадцать. Допустим, что шестикилограммовым ядром он мог бы покрыть восемнадцать, ну, девятнадцать метров.

А у нас здесь на двадцать семь сантиметров больше.

Господин судья, этот парень без всякой тренировки толкнул бы спортивное ядро не меньше, чем на шестнадцать с четвертью метров! Мать честная, шестнадцать с четвертью метров! Я давно занимаюсь этим спортом, господин судья, еще на войне ребята, бывало, звали меня на подмогу: "Гейда, забрось-ка туда ручную гранату!" Однажды во Владивостоке я состязался с американскими моряками и толкнул на четырнадцать метров, а их судовой священник перекрыл меня на четыре сантиметра. В Сибири, вот где была практика! Но этот булыжник, господин судья, я бросил только на пятнадцать с половиной метров.

Больше ни в какую! А тут девятнадцать метров! Черт побери, сказал я себе, надо найти этого парня, он доставит нам мировой рекорд. Представляете себе - перекрыть американцев!

- Ну, а что с тем Пудилом? - осведомился судья.

- Черт с ним, с Пудилом! - воскликнул Гейда. - Я объявил розыск неизвестного лица, поставившего мировой рекорд, Это в интересах всей страны, не правда ли? Поэтому я прежде всего гарантировал безнаказанность виновному.

- Ну, это уж зря, - запротестовал судья.

- Погодите. Безнаказанность при том условии, что он перебросит шестикилограммовый камень через Сазаву. Всем окрестным старостам я объяснил, какое это замечательное спортивное достижение, о нем, мол, будут писать во всех газетах мира, а рекордсмен заработает кучу денег. Вы бы видели, что после этого началось! Все окрестные парни бросили жать, сбежались к насыпи и давай швырять камни на тот берег.

Там уже не осталось ни одного булыжника. Теперь они разбивают межевые камни и каменные ограды, чтобы было чем кидать. А все деревенские мальчишки только тем и заняты, паршивцы, что кидают камнями, пропасть кур перебили... А я стою на насыпи и наблюдаю. Ну, конечно, никто не докинул дальше, чем до середины реки... Наверно, уже русло наполовину засыпали.

Вчера вечером приводят ко мне того парня, что будто бы угрстил Пудила булыжником. Да вы его увидите, он ждет здесь. "Слушай, Лисицкий, - говорю я ему, - так это ты бросил камнем в Пудила?" - "Да, - отвечает он, - Пудил меня облаял, я осерчал, а другого камня под рукой не было..." - "Так вот тебе другой такой же камень, - говорю я, - кинь его на тот берег, а если не докинешь, я тебе покажу, голубчик, где раки зимуют". Взял он камень, - ручищи у него, как лопаты, - стал на насыпи и размахнулся.

Я наблюдаю за ним: техники у него никакой, о стиле броска понятия не имеет, руками и корпусом не работает. И все же махнул камень на четырнадцать метров! Это очень прилично, однако же... Я его поучаю: "Ты, недотепа, надо стать вот так, правое плечо назад, и, когда бросаешь, сделать замах этим плечом. Понял?" - "Понял", - говорит он, скривившись как Ян Непомуцкий *, и бросает камень... на десять метров.

Тут я рассвирепел, понимаете ли. "Ты, бродяга, - кричу на него, - разве это ты попал камнем в Пудила? Врешь!" - "Господин вахмистр, - отвечает он, - бог свидетель, я в него угодил! Пускай Пудил встанет там еще раз, я ему, собаке, снова влеплю".

Я бегу к Пудилу, объясняю, что речь идет о мировом рекорде, прошу, чтобы он пошел на берег и опять ругнул этого парня, а тот в него кинет камнем. Куда там, вы не поверите, Пудил ни в какую. У этих людей совсем нет высоких идеалов...

Я опять к Лисицкому. "Ты обманщик, - кричу на него, - это вранье, что ты изувечил Пудила. Пудил сказал, что это не ты". - "Врет он, - отвечает Лисицкии, - это я". - "Докажи, требую я, - добрось туда камень". А он почесывается и смеется: "Господин вахмистр, зря не умею. А в Пудила попаду, я на него зол". - "Слушай, - уговариваю я его, - если докинешь камень, отпущу тебя по-хорошему. Не докинешь - пойдешь в кутузку за нанесенье увечья. Полгода отсидишь". - "Ну и пусть, если зимой", - отвечает он.

Тут я его арестовал именем закона. Он сейчас ждет здесь, в сенях. Господин судья, добейтесь от него, правда ли он бросил камень, или только бахвалится.

Наверное он, бродяга, отопрется. Тогда надо припаять ему хоть месяц за обман властей или за мошенничество. В спорте не должно быть обмана, за это надо строго карать, господин судья. Я его сейчас приведу.

- Так это вы Вацлав Лисицкий? - сурово спросил судья, воззрившись на белобрысого арестанта. - Признаетесь вы в том, что с намерением совершить членовредительство бросили этим камнем во Франтишека Пудила и нанесли ему серьезное увечье?

- Господин судья, - заговорил парень, - дело было так: Пудил там молотил мальчишку, а я ему кричу через реку, чтобы бросил, а он давай меня честить...

- Бросили вы этот камень или нет? - рассердился судья.

- Бросил, - сокрушенно ответил парень. - Да ведь он меня ругал, а я хвать тот камень...

- Проклятье! - воскликнул судья. - Зачем вы лжете, голубчик? Знаете ли вы, что ложные показания строго караются законом? Нам хорошо известно, что не вы бросили этот камень.

- Извиняюсь, бросил, - бормотал парень, - так ведь Пудил-то меня послал... знаете куда?

Судья вопросительно посмотрел на вахмистра Гейду. Тот беспомощно пожал плечами.

- Разденьтесь! - гаркнул судья на арестанта. - Быстро! И штаны тоже!

Через минуту верзила стоял перед ним в чем мать родила и трясся от страха, думая, что его будут пытать - для того и велели раздеться.

- Взгляните, Гейда, на его дельтовидную мышцу, - сказал судья. - И на двуглавую. Что вы скажете?

- Недурны, - тоном знатока отозвался Гейда. - Но брюшные мышцы недостаточно развиты. А для толканья ядра требуются мощные брюшные мышцы, господин судья. Они вращают корпус. Взглянули бы вы на мои брюшные мышцы!

- Нет, все-таки живот неплох, - бормотал судья. - Вот это живот. Вон какие бугры. Черт возьми, вот это грудная клетка! - И он ткнул пальцем в рыжие заросли на груди подследственного. - Но ноги слабы. У этих деревенских всегда слабые ноги.

- Потому что они не тренируются, - критически заметил Гейда. - Разве это ноги? У спортсмена-ядровика ноги должны быть одно загляденье.

- Повернитесь! - крикнул судья на парня. - Ну, а какова, по-вашему, спина?

- Наверху от плеч хороша, - заявил Гейда, - но внизу ерунда, просто пустое место. В таком корпусе не может быть мощного замаха. Нет, господин судья, он не бросал камня.

- Одевайтесь! - рявкнул судья на Лисицкого. - Вот что, в последний раз: бросили вы камень или нет?

- Бросил! - с ослиным упрямством твердил парень.

- Идиот! - крикнул судья. - Если вы бросили камень, значит вы совершили членовредительство, и за это краевой суд упечет вас на несколько месяцев в тюрьму. Бросьте дурачить нас и признайтесь, что все это выдумка. Я дам вам только три дня за обман должностных лиц, и отправляйтесь восвояси. Ну так как же: бросили вы камнем в Пудила или нет?

- Бросил, - насупившись, сказал Вацлав Лисицкий. - Он меня с того берега крыл почем зря...

- Уведите его, - закричал судья. - Проклятый обманщик!

Через минуту Гейда снова просунул голову в дверь.

- Господин судья, - сказал он мстительно, - припаяйте ему еще за порчу чужого имущества: он вынул булыжник-то из насыпи, а теперь там не осталось ни одного камешка.

1928

КУПОН

В тот жаркий августовский день на Стршелецком острове было очень людно. Минке и Пепику пришлось сесть к столику, где уже сидел какой-то человек с толстыми унылыми усами.

- Разрешите? - спросил Пепик. Человек молча кивнул. "Противный! - подумала Минка. - Надо же, торчит тут, за нашим столиком!" И она немедленно с осанкой герцогини уселась на стул, который Пепик вытер платком, затем взяла пудреницу и припудрила нос, чтобы он, боже упаси, не заблестел в такую жару. Когда Минка вынимала пудреницу, из сумочки выпала смятая бумажка. Усатый человек нагнулся и поднял ее.

- Спрячьте это, барышня, - скучным голосом сказал он.

Минка покраснела, во-первых, потому, что к ней обратился незнакомый мужчина, а во-вторых, потому, что ей стало досадно, что она покраснела.

- Спасибо, - сказала она и повернулась к Пепику. - Это купон из магазина, помнишь, где я покупала чулки.

- Вы даже не знаете, барышня, как может пригодиться такой купон, - меланхолически заметил сосед по столику.

Пепик счел своим рыцарским долгом вмешаться.

- К чему беречь всякие дурацкие бумажки? - объявил он, не глядя на соседа. - Их набираются полные карманы.

- Это не беда, - сказал усатый. - Иной раз такой купон окажется поважнее... чего хотите.

На лице у Минки появилось напряженное выражение. (Противный тип, пристает с разговорами. И почему только мы не сели за другой столик!)

Пепик решил прекратить этот обмен мнениями.

- Почему поважнее? - сказал он ледяным тоном и нахмурил брови. ("Как это ему идет!" - восхитилась Минка.)

- Может быть уликой, - проворчал противный и прибавил, как бы представляясь: - Я, видите ли, служу в полиции, моя фамилия Соучек. У нас недавно был такой случай... - Он махнул рукой. - Иногда человек даже не знает, что у него в карманах...

- Какой случай? - не удержался Пепик. (Минка заметила, что на нее уставился парень с соседнего столика. "Погоди же, Пепа, я отучу тебя вести разговоры с посторонними!")

- Ну, с той девушкой, что нашли около Розптил, - отозвался усатый и замолк, видно не собираясь продолжать разговор.

Минка вдруг живо заинтересовалась, наверное потому, что речь шла о девушке.

- С какой девушкой? - воскликнула она.

- Ну, с той, которую там нашли, - уклончиво ответил сыщик Соучек и, немного смутившись, вытащил из кармана сигарету. И тут произошла неожиданное: Пепик быстро сунул руку в карман, чиркнул своей зажигалкой и поднес ее соседу по столику.

- Благодарю вас, - сказал тот, явно польщенный. - Видите ли, я говорю о трупе женщины, которую жнецы нашли в поле, между Розптилами и Крчью, - объяснил он, как бы в знак признательности и расположения.

- Я ничего о ней не слыхала, - глаза у Минки расширились. - Пепик, помнишь, как мы с тобой ездили в Крчь?.. А что случилось с этой женщиной?

- Задушена, - сухо сказал Соучек. - Так и лежала с веревкой на шее. Не стану при барышне рассказывать, как она выглядела. Сами понимаете, дело было в июле... а она там пролежала почти два месяца... - Сыщик поморщился и выпустил клуб дыма. - Вы и понятия не имеете, как выглядит такой труп. Родная мать не узнает. А мух сколько!.. - Соучек меланхолически покачал головой. - Эх, барышня, когда у человека на лице уже нет кожи, тут не до наружности! Попробуй-ка, опознай такое тело. Пока целы нос и глаза, это еще возможно, а вот если оно пролежало больше месяца на солнце...

- А метки на белье? - тоном знатока спросил Пепик.

- Какие там метки! - проворчал Соучек. - Девушки обычно не метят белье, потому что думают: все равно выйду замуж и сменю фамилию. У той убитой не было ни одной метки, что вы!

- А сколько ей было лет? - участливо осведомилась Минка.

- Доктор сказал, что примерно двадцать пять. Он определяет по зубам и по другим признакам. Судя по одежде, зто была фабричная работница или служанка. Скорее всего служанка, потому что на ней была деревенская рубашка. А кроме того, будь она работница, ее давно бы уже хватились, ведь работницы встречаются ежедневно на работе и нередко живут вместе. А служанка уйдет от хозяев, и никто ею больше не поинтересуется, не узнает, куда она делась.

Странно, не правда ли? Вот мы и решили, что если ее никто два месяца не искал, то верней всего это служанка. Но самое главное - купон.

- Какой купон? - живо осведомился Пепик, который несомненно ощущал в себе склонности стать сыщиком, канадским лесорубом, капитаном дальнего плавания или еще какой-нибудь героической фигурой, и его лицо приняло подобающее случаю энергичное и сосредоточенное выражение.

- Дело в том, - продолжал Соучек, задумчиво уставясь в пол, - что у этой девушки не было решительно никаких вещей. Убийца забрал все сколько-нибудь ценное. Только в левой руке она зажала кожаную ручку от сумочки, которая валялась неподалеку во ржи. Видно, преступник пытался вырвать ее, но. увидев, что ручка оборвалась, бросил сумочку в рожь, прежде, конечно, все из нее вынув. В этой сумочке между складками застрял и трамвайный билет седьмого маршрута и купон из посудного магазина на сумму в пятьдесят пять крон. Больше мы на трупе ничего не нашли.

- А веревка на шее? - сказал Пепик. - Это могла быть улика.

Сыщик покачал головой.

- Обрывок обыкновеннейшей веревки для белья не может навести на след. Нет, у нас решительно ничего не было, кроме трамвайного билета и купона.

Ну, мы, конечно, оповестили через газеты, что найден труп женщины, лет двадцати пяти, в серой юбке и полосатой блузке. Если два месяца назад у кого-нибудь ушла служанка, подходящая под это описание, просьба сообщить в полицию. Сообщений мы получили около сотни. Дело в том, что в мае служанки чаще всего меняют места, бог весть почему...

Все эти сообщения оказались бесполезными. А сколько возни было с проверкой! - меланхолически продолжал Соучек. - Целый день пробегаешь, пока выяснишь, что какая-нибудь гусыня, служившая раньше в Дейвице, теперь нанялась к хозяйке, обитающей в Вршовице или в Коширже. А в конце концов оказывается, что все это зря: гусыня жива да еще смеется над тобой... Ага, играют чудесную вещь! - с удовольствием заметил он, покачивая головой в такт мелодии из "Валькирий" Вагнера, которую оркестр исполнял, как говорится, не щадя сил. - Грустная музыка, а? Люблю грустную музыку. Потому и хожу на похороны всех значительных людей - ловить карманников.

- Но убийца должен был оставить хоть какие-нибудь следы? - сказал Пепик.

- Видите вон того ферта? - вдруг живо спросил Соучек. Он работает по церковным кружкам. Хотел бы я знать, что ему здесь нужно... Нет, убийца не оставил никаких следов... Но если найдена убитая девушка, то можно головой ручаться, что ее прикончил любовник. Так всегда бывает, - задумчиво сказал сыщик. - Вы, барышня, не пугайтесь... Так что мы могли бы найти убийцу, но прежде надо было опознать тело. В этом-то и была вся загвоздка.

- Но ведь у полиции есть свои методы... - неуверенно заметил Пепик.

- Вот именно, - вяло согласился сыщик. - Метод тут примерно такой, как при поисках одной горошины в мешке гороха: прежде всего необходимо терпение, молодой человек. Я, знаете ли, люблю читать уголовные романы, где описано, как сыщик пользуется лупой и всякое такое. Но что я тут мог увидеть с помощью лупы? Разве поглядеть, как резвятся черви на теле этой несчастной, девушки... извините, барышня! Терпеть не могу разговоров о методе. Наша работа это не то, что читать роман и стараться угадать, как он кончится. Скорее она похожа на такое занятие: дали вам книгу и говорят: "Господин Соучек, прочтите от корки до корки и отметьте все страницы, где имеется слово "хотя". Вот какая это работа, понятно? Тут не поможет ни метод, ни смекалка, надо читать и читать, а в конце концов окажется, что во всей книге нет ни одного "хотя". Или приходится бегать по всей Праге и выяснять местожительство сотни Андул и Марженок для того, чтобы потом "криминалистическим путем" обнаружить, что ни одна из них не .убита. Вот о чем надо писать романы, - проворчал Соучек, а не об украденном жемчужном ожерелье царицы Савской. Потому что это по крайней мере солидная работа, молодой человек!

- Ну и как же вы расследовали это убийство? - осведомился Пепик, заранее уверенный, что он-то взялся бы за дело иначе.

- Как расследовали? - задумчиво повторил сыщик. - Надо было начать хоть с чего-нибудь, так мы сперва взялись за трамвайный билет. Маршрут номер семь. Допустим, стало быть, убитая служанка, - если только она была служанкой, - жила вблизи тех мест, где проходит семерка. Это, правда, не обязательно, она могла проезжать там и случайно, но для начала надо принять хоть какую-нибудь версию, иначе не сдвинешься с места. Оказалось, однако, что семерка идет через всю Прагу: из Бржевнова, через Малую Страну и Новое Место на Жижков. Опять ничего не получается. Тогда мы взялись за купон. Из него хотя бы было ясно, что некоторое время назад эта девушка купила в посудном магазине товара на пятьдесят пять крон. Пошли мы в тот магазин...

- И там ее вспомнили! - воскликнула Минка.

- Что вы, барышня! - проворчал Соучек. - Куда там! Но наш полицейский комиссар, Мейзлик, спросил у них, какой товар мог стоить пятьдесят пять крон. "Разный, - говорят ему, смотря по тому, сколько было предметов. Но есть один предмет, который стоит ровно пятьдесят пять крон; это английский чайничек на одну персону". - "Так дайте мне такой чайничек, - сказал наш Мейзлик, - но чтоб такой хлам так дорого стоил..."

Потом он вызвал меня и говорит: "Вот что, Соучек, это дело как раз для вас. Допустим, эта девушка - служанка. Служанки то и дело бьют хозяйскую посуду. Когда это случается в третий раз, хозяйка обычно говорит ей: "Купите-ка теперь на свои деньги, растяпа!" И служанка идет и покупает за свой счет предмет, который она разбила. За пятьдесят пять крон там был только этот английский чайничек. "Чертовски дорогая штука", - заметил я.

"Вот в том-то и дело, - говорит Мейзлик. - Прежде всего это объясняет нам, почему служанка сохранила купон: для нее это были большие деньги, и она, видимо, надеялась, что хозяйка когда-нибудь возместит ей расход. Во-вторых, учтите вот что: это чайничек на одну персону. Стало быть девушка служила у одинокой особы и подавала в этом чайничке утренний чай.

Эта одинокая особа, по-видимому, старая дева, - ведь холостяк едва ли купит себе такой красивый и дорогой чайничек. Холостякам все равно из чего пить, не так ли? Вернее всего это какая-нибудь одинокая квартирантка; старые девы, снимающие комнату, страшно любят красивые безделушки и часто покупают ненужные и слишком дорогие вещи".

- Это верно, - воскликнула Минка. - Вот и у меня, Пепик, есть красивая вазочка...

- Вот видите, - сказал Соучек. - Но купона от нее вы не сохранили... Потом комиссар и говорит мне: "Итак, Соучек, будем продолжать наши рассуждения. Все это очень спорно, но надо же с чего-то начать. Согласитесь, что особа, которая может выбросить пятьдесят пять крон за чайничек, не станет жить на Жижкове. (Это он имел в виду трамвайный билет с семерки.) Во внутренней Праге почти нет комнат, сдающихся внаем, а на Малой Стране никто не пьет чай, только кофе. Так что, по-моему, наиболее вероятен квартал между Градчанами и Дейвице, если уж придерживаться того трамвайного маршрута.

"Я почти готов утверждать, - сказал мне Мейзлик, - что старая дева, которая пьет чай из такого английского чайничка, наверняка поселилась бы в одном из домиков с палисадником. Это, знаете ли, Соучек, современный английский стиль!.."

У нашего комиссара Мейзлика, скажу я вам, иной раз бывают несуразные идеи. "Вот что, Соучек, - говорит он, - возьмите-ка этот чайничек и поспрошайте в том квартале, где снимают комнаты состоятельные барышни. Если у. одной из них найдется такая штука, справьтесь, не было ли у ее хозяйки до мая молодой служанки. Все это чертовски сомнительно, но попытаться следует. Идите, папаша, поручаю это дело вам".

Я, знаете ли, не люблю этакие гаданья на кофейной гуще. Порядочный сыщик - не звездочет и не ясновидец. Сыщику нельзя слишком полагаться на умозаключения. Иной раз, правда, угадаешь, но чисто .случайно, и это не настоящая работа. Трамвайный билет и чайничек это все-таки вещественные доказательства, а все остальное только... гипотеза, - продолжал Соучек, не без смущения произнеся это ученое слово. - Ну, я взялся за дело по-своему: стал ходить в этом квартале из дома в дом и спрашивать, нет ли у них такого чайничка. И представьте себе, в тридцать седьмом домике служанка говорит: "О-о, как раз такой чайничек есть у нашей квартирантки!" Тогда я сказал, чтобы она доложила обо мне хозяйке.

Хозяйка, вдова генерала, сдавала две комнаты. У одной из ее квартиранток, некоей барышни Якоубковой, учительницы английского языка, был точно такой английский чайничек. "Сударыня, - говорю я хозяйке, - не было ли у вас служанки, которая взяла расчет в мае?" - "Была, - отвечает она, - ее звали Маня, а фамилии я не помню". - "А не разбила ли она чайничек у вашей квартирантки?" - "Разбила, и ей пришлось на свои деньги купить новый. А откуда вы об этом знаете?" - "Э-э, сударыня, нам все известно..."

Тут все пошло как по маслу: первым делом я разыскал подружку этой Мани, тоже служанку. У каждой служанки всегда есть подружка, причем только одна, но уж от нее нет секретов. У этой подружки я узнал, что убитую звали Мария Паржизекова и она родом из Држевича. Но важнее всего для меня было, кто кавалер этой Марженки. Узнаю, что она гуляла с каким-то Франтой. Кто он был и откуда, подружка не знала, но вспомнила, что однажды, когда они были втроем в "Эдене", какой-то хлюст крикнул Франте: "Здорово, Ферда!" У нас в полиции есть такой Фриба, специалист по всяческим кличкам и фальшивым име,нам. Вызвали его для консультации, и он тотчас сказал: "Франта, он же Ферда, это Кроутил из Коширже. Его настоящая фамилия Пастыржик. Господин комиссар, я схожу забрать его, только надо идти вдвоем".

Ну, пошел я с Фрибой, хоть это была и не моя работа.

Загребли мы того Франту у его любовницы, он даже схватился за пистолет, сволочь... Потом отдали в работу комиссару Матичке. Бог весть, как Матичке это удается, но за шестнадцать часов он добился своего: Франта, или Пастыржик, сознался, что задушил на меже Марию Паржизекову и выкрал у нее две сотни крон, которые она получила, взяв расчет у хозяйки. Он обещал ей жениться, они все так делают... - хмуро добавил Соучек.

Минка вздрогнула.

- Пепа, - сказала она, - это ужасно!

- Теперь-то не так ужасно, - серьезно возразил сыщик. Ужасно было, когда мы стояли там, над ней, в поле, и не нашли ничего другого, кроме трамвайного билета и купона. Только две пустяковые бумажки.

И все-таки мы отомстили за Марженку! Да, говорю вам, ничего не выбрасывайте. Ничего! Самая ничтожная вещь может навести на след или быть уликой.

Человек не знает, что у него в кармане нужное и что ненужное.

Минка сидела, глядя в одну точку глазами, полными слез. В горячей ладони она все еще нервно сжимала смятый купон. Но вот она в беззаветном порыве обернулась к своему Пепику, разжала руку и бросила купон на землю...

Пепик не видел этого, он смотрел на звезды. Но полицейский сыщик Соучек заметил и усмехнулся грустно и понимающе.

1928

ПРЕСТУПЛЕНИЕ В КРЕСТЬЯНСКОЙ СЕМЬЕ

- Подсудимый, встаньте, - сказал председатель суда. - Вы обвиняетесь в убийстве своего тестя Франтишека Лебеды. В ходе следствия вы признались, что с намерением убить Лебеду трижды ударили его толором по голове. Признаете вы себя виновным?

Изможденный крестьянин вздрогнул и проглотил слюну.

- Нет, - сказал он.

- Но Лебеду убили вы?

- Да.

- Значит, признаете себя виновным?

- Нет.

Председатель обладал ангельским терпением.

- Послушайте, Вондрачек, - сказал он. - Установлено, что однажды вы уже пытались отравить тестя, подсыпав ему в кофе крысиный яд. Это правда?

- Да.

- Из этого следует, что вы уже давно посягали на его жизнь. Вы меня понимаете?

Обвиняемый посопел носом и недоуменно пожал плечами.

- Это все из-за того лужка с клевером, - пробормотал он. - Он взял да продал лужок, хоть я ему и говорил: "Папаша, не продавайте клевер, я куплю кроликов..."

- Погодите, - прервал его председатель суда. - Чей же был клевер, его или ваш?

- Ну, его, - вяло произнес обвиняемый. - А на что ему клевер-то? Я ему говорил: "Папаша, оставьте мне хоть тот лужок, где у вас люцерна посеяна". А он заладил свое: "Вот умру, все Маржке останется..." Это, стало быть, моя жена. "Тогда, говорит, делай с ним, что хочешь, голодранец".

- Поэтому вы и хотели его отравить?

- Ну да.

- За то, что он вас выругал?

- Нет, за лужок. Он сказал, что его продаст.

- Однако послушайте, - воскликнул . председатель, - это ведь был его лужок? Почему же было не продать?

Обвиняемый Вондрачек укоризненно поглядел на председателя.

- Да ведь у меня-то там, рядом, засеяна полоска картофеля, - объяснил он. - Я ее и покупал с расчетом, чтоб потом стало одно поле. А он знай свое: "Какое мне дело до твоей полоски, я лужок продаю Юдалу".

- Значит, между вами были нелады? - допытывался председатель.

- Ну да, - угрюмо согласился Вондрачек. - Из-за козы.

- Какой козы?

- Он выдоил мою козу. Я ему говорю: "Папаша, не троньте козу, а не то отдайте нам за нее полянку у ручья". А он взял и сдал ту полянку в аренду.

- А деньги куда девал? - спросил один из присяжных.

- Да куда ж их деть? - уныло протянул обвиняемый. - Убрал в сундучок. "Умру, говорит, вам достанется". А сам все не помирает. Ему было, наверно, уж за семьдесят.

- Значит, вы утверждаете, что в неладах был повинен тесть?

- Верно, - ответил Вондрачек нерешительно. - Ничего он нам не давал. Пока, говорит, я жив, я хозяин, - и никаких. Я ему говорю: "Папаша, купите корову, я тогда этот лужок распашу и не надо будет его продавать". А он ладит свое: мол, когда умру, покупай хоть две коровы, а я эту свою полоску продам Юдалу.

- Послушайте, Вондрачек, - строго сказал председатель. А, может, вы его убили, чтобы добраться до денег в сундучке?

- Эти деньги были отложены на корову, - упрямо твердил Вондрачек. - Мы так и рассчитывали: помрет он, вот мы и купим корову. Какое же хозяйство без коровы, судите сами. Навоза, и то взять негде.

- Обвиняемый! - вмешался прокурор. - Нас интересует не корова, а человеческая жизнь. Почему вы убили своего тестя?

- Из-за лужка.

- Это не ответ.

- Лужок-то он хотел продать...

- Но после его смерти деньги все равно достались бы вам!

- А он не хотел умирать, - недовольно сказал Вондрачек. Кабы умер по-хорошему... Я ему никогда ничего худого не сделал. Вся деревня скажет, что я с ним, как с родным отцом... Верно, а? - обратился он к залу, где собралась половина деревни. В публике прокатился шум.

- Так, - серьезно произнес председатель суда. - И за это вы хотели его отравить?

- Отравить! - пробурчал обвиняемый. - А зачем он вздумал продавать тот клевер? Вам, барин, всякий скажет, что клевер нужен в хозяйстве. Как же без него?

В зале одобрительно зашумели.

- Обращайтесь ко мне, а не к публике, обвиняемый, - повысил голос председатель суда. - Или я прикажу вывести ваших односельчан из зала. Расскажите подробнее об убийстве.

- Ну... - неуверенно начал Вондрачек. - Дело было в воскресенье. Гляжу - опять он толкует с этим Юдалом. "Папаша, говорю, не вздумайте продать лужок". А он в ответ: "Тебя не спрошусь, лопух!" Ну, думаю, ждать больше нечего. Пошел я колоть дрова...

- Вот этим топором?

- Да.

- Продолжайте.

- Вечером говорю жене: "Забирай-ка детей да иди к тетке". Она - реветь. "Не реви, говорю, я с ним еще сперва потолкую..." Приходит он в сарай и говорит: "Это мой топор, давай его сюда!" Я ему говорю: "А ты выдоил мою козу". Он хотел отнять у меня топор. Тут я его и рубанул.

- За что же?

- Ну, за тот лужок.

- А почему вы его ударили три раза?

Вондрачек пожал плечами.

- Да уж так пришлось, барин... Наш брат привычный к тяжелой работе.

- А потом что?

- Потом я пошел спать.

- И заснули?

- Нет. Все думал, дорого ли обойдется корова... и что ту полянку я выменяю на полоску у дороги, чтобы было одно поле.

- А совесть вас не беспокоила?

- Нет. Меня беспокоило, что земля у нас вразнобой. Да еще надо починить коровник, это обойдется не в одну сотню. У тестя-то ведь и телеги не было.

Я ему говорил: "Папаша, господь вас прости, разве это хозяйство? Эти два поля прямо просятся одно к другому, надо же иметь сочувствие".

- А у вас самого было сочувствие к старому человеку? загремел председатель.

- Да ведь он хотел продать лужок Юдалу, - пробормотал обвиняемый.

- Значит, вы его убили из корысти?

- Вот уж неправда! - взволнованно возразил обвиняемый. Единственно из-за лужка. Кабы мы оба поля соединили...

- Признаете вы себя виновным?

- Нет.

- А убийство старика, по-вашему, не преступление?

- Так я ж и говорю, что это все из-за лужка, - воскликнул Вондрачек, чуть не плача. - Нешто это убийство? Мать честная, это же надо понимать, барин.

Тут семейное дело, чужого человека я бы пальцем не тронул... Я никогда ничего не крал... хоть кого спросите в деревне, Вондрачека все знают... А меня забрали, как вора, как жулика... - простонал Вондрачек, задыхаясь от обиды.

- Не как вора, а как отцеубийцу, - хмуро поправил его председатель. - Знаете ли вы, Вондрачек, что за это полагается смертная казнь?

Вондрачек хмыкал и сопел носом.

- Это все из-за лужка... - твердил он упрямо.

Судебное следствие продолжалось: показания свидетелей, выступление прокурора и защитника...

Присяжные удалились совещаться о том, виновен или нет обвиняемый Вондрачек. Председатель суда задумчиво смотрел в окно.

- Скучный процесс, - проворчал член суда. - Прокурор не усердствовал, да и защитник не слишком распространялся... Дело ясное, какие уж тут разговоры!

Председатель суда запыхтел.

- "Дело ясное"... - повторил он и махнул рукой. - Послушайте, коллега, этот человек считает себя таким же невиновным, как вы или я. У меня ощущение, что мне предстоит судить мясника за то, что он зарезал корову, или крота за то, что он роет норы. Во время заседания мне все приходило в голову, что, собственно, это не наше дело. Понимаете ли, это не вопрос права или закона. Фу... - вздохнул он и снял мантию.-Надо немного отдохнуть от этого. Знаете, я думаю, присяжные его оправдают; хоть это и глупо, а "го отпустят, потому что... Я вам вот что скажу. Я сам родом из деревни, и когда подсудимый говорил, что поля просятся друг к другу, я ясно видел две разрозненные полоски земли, и мне казалось, что мы должны были бы судить... побожески... должны были бы решить судьбу этих двух полей. Знаете, как я поступил бы? Встал бы, снял тапочку и сказал: "Обвиняемый Вондрачек, пролитая кровь вопиет к небу. Во имя божие ты засеешь оба эти поля беленой и плевелом. Да, беленой и плевелом, и до смерти своей будешь глядеть на этот посев ненависти..." Интересно, что сказал бы на этот счет представитель обвинения? Да, коллега, деяния человеческие иногда должен бы судить сам бог. Он мог бы назначить великую и страшную кару... Но судить по воле божией не в наших силах... Что, присяжные уже кончили? - Председатель нехотя встал и надел свою мантию. - Ну, пошли. Введите присяжных.

1928

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ АКТЕРА БЕНДЫ

Второго сентября бесследно исчез актер Бенда, маэстро Ян Бенда, как стали называть его, когда оч с головокружительной быстротой достиг вершин театральной славы. Собственно говоря, второго сентября ничего не произошло; служанка, тетка Марешова, пришедшая в девять часов утра прибрать квартиру Бенды, нашла ее в обычном беспорядке. Постель была измята, а хозяин отсутствовал. Но так как в этом не было ничего особенного, то служанка навела порядок и отправилась восвояси. Ладно. Но с тех пор Бенда как сквозь землю провалился.

Тетка Марешова не удивлялась и этому. В самом деле, актеры - что цыгане. Уехал, верно, куда-нибудь выступать или кутить. Но десятого сентября Бенда должен был быть в театре, где начинались репетиции "Короля Лира". Когда он не пришел ни на первую, ни на вторую, ни на третью репетицию, в театре забеспокоились и позвонили его другу доктору Гольдбергу - не известно ли ему, что случилось с Бендой?

Доктор Гольдберг был хирург и зарабатывал большие деньги на операциях аппендицита - такая уж у евреев специальность. Это был полный человек в золотых очках с толстыми стеклами, и сердце у него было золотое. Он увлекался искусством, все стены своей квартиры увешал картинами и боготворил актера Бенду, а тот относился к нему с дружеским пренебрежением и милостиво разрешал платить за себя в ресторанах, что, между прочим, было не мелочью!

Похожее на трагическую маску лицо Бенды и сияюшую физиономию доктора Гольдберга, который ничего, кроме воды, не пил, часто можно было видеть рядом во время сарданапальских кутежей и диких эскапад, которые были оборотной стороной славы великого актера.

Итак, доктору позвонили из театра насчет Бенды.

Он ответил, что представления не имеет, где Бенда, но поищет его. Доктор умолчал, что, охваченный растущим беспокойством, он уже неделю разыскивает приятеля во всех кабаках и загородных отелях. Его угнетало предчувствие, что с Бендой случилось что-то недоброе. Насколько ему удалось установить, он, доктор Гольдберг, был, по-видимому, последним, кто видел Бенду. В конце августа они совершили ночной триумфальный поход по'пражским кабакам. Но в условленный день Бенда не явился на свидание. Наверное, нездоров, решил доктор Гольдберг и как-то вечером заехал к Бенде. Было это первого сентября. На звонок никто не отозвался, но внутри был слышен шорох. Доктор звонил добрых пять минут. Наконец раздались шаги, и в дверях появился Бенда в халате и такой страшный, что Гольдберг перепугался: осунувшийся, грязный, волосы всклоченные и слипшиеся, борода и усы не бриты по меньшей мере неделю.

- А, это вы? - неприветливо сказал Бенда. - Зачем пожаловали?

- Что с вами, боже мой?! - изумленно воскликнул доктор.

- Ничего! - проворчал Бенда. - Я никуда не пойду, понятно? Оставьте меня в покое.

И захлопнул дверь перед носом у Гольдберга. На следующий день он исчез.

Доктор Гольдберг удрученно глядел сквозь толстые очки. Что-то тут неладно. От привратника дома, где жил Бенда, доктор узнал немного: однажды, часа в три ночи - может быть, как раз второго сентября - перед домом остановился автомобиль. Из него никто не вышел, но послышался звук клаксона, видимо сигнал кому-то в доме. Потом раздались шаги - кто-то вышел и захлопнул за собой парадную дверь. Машина отъехала. Что это был за автомобиль?

Откуда привратнику знать! Что он, ходил смотреть, что ли? Кто это без особой надобности вылезает из постели в три часа утра? Но этот автомобиль гудел так, словно людям было невтерпеж и они не могли ждать ни минуты.

Тетка Марешова показала, что маэстро всю неделю сидел дома, выходил лишь ночью, не брился да, наверное, и не мылся, судя по виду. Обед и ужин он велел приносить ему домой, хлестал коньяк и валялся на диване, вот, кажется, и все.

Теперь, когда случай с Бендой получил огласку, Гольдберг снова зашел к тетке Марешовой.

- Слушайте, мамаша, - сказал он, - не вспомните ли вы, во что был одет Бенда, когда уходил из дому?

- Ни во что! - сказала тетка Марешова. - Вот это-то мне и не нравится, сударь. Ничего он не надел. Я знаю все его костюмы, и все они до единого висят в гардеробе.

- Неужто он ушел в одном белье? - озадаченно размышлял доктор.

- Какое там белье, - объявила тетка Марешова. - И без ботинок. Неладно здесь дело. Я его белье знаю наперечет, у меня все записано, я ведь всегда носила белье в прачечную. Нынче как раз получила все, что было в стирке, сложила вместе и сосчитала. Гляжу - восемнадцать рубашек, все до одной. Ничего не пропало, все цело до последнего носового платка. Только чемоданчика маленького нет, что он всегда с собой брал. Ежели он по своей воле ушел, то не иначе, бедняжка, как совсем голый, с чемоданчиком в руках...

Лицо доктора Гольдберга приняло озабоченное выражение.

- Мамаша, - спросил он, - когда вы пришли к нему второго сентября, не заметили вы какого-нибудь особенного беспорядка? Не было ли что-нибудь повалено или выломаны двери?..

- Беспорядка? - возразила тетка Марешова. - Беспорядок-то там, конечно, был. Как всегда. Господин Бенда был великий неряха. Но какого-нибудь особенного беспорядка я не заметила... Да, скажите, пожалуйста, куда он мог пойти, ежели на нем и рубашки не было?

Доктор Гольдберг знал об этом не больше, чем она, и в самом мрачном настроении отправился в полицию.

- Ладно, - сказал полицейский чиновник, выслушав Гольдберга. - Мы начнем розыски. Но, судя по тому, что вы рассказываете, если он целую неделю сидел дома, заросший и немытый, валялся на диване, хлестал коньяк, а потом сбежал голый, как дикарь, то эго похоже на...

- Белую горячку! - воскликнул доктор Гольдберг.

- Да, - последовал ответ. - Скажем так: самоубийство в состоянии невменяемости. Я бы этому не удивился.

- Но тогда был бы найден труп, - неуверенно возразил доктор Гольдберг. - И потом: далеко ли он мог уйти голый? И зачем ему нужен был чемоданчик? А автомобиль, который заехал за ним? Нет, это больше похоже на бегство.

- А что, у него были долги? - вдруг спросил чиновник.

- Нет, - поспешно ответил доктор. Хотя Бенда всегда был в долгу, как в шелку, но это его никогда не огорчало.

- Или, например, какая-нибудь личная трагедия... несчастная любовь, или сифилис, или еше что-нибудь, способное потрясти человека?

- Насколько мне известно, ничего, - не без колебания сказал доктор, вспомнив один-два случая, которые, впрочем, едва ли могли иметь отношение к загадочному исчезновению Бенды.

Тем не менее, получив заверения, что "полиция сделает все, что в ее силах", и возвращаясь домой, доктор припомнил, что ему было известно об этой стороне жизни исчезнувшего приятеля. Сведений оказалось немного: 1. Где-то за границей у Бенды была законная жена, о которой он, разумеется, не заботился. 2. Бенда содержал какую-то девушку, жившую в Голешовице. 3. Бенда имел связь с Гретой, женой крупного фабриканта Корбела. Эта Грета бредила артистической карьерой, и поэтому Корбел финансировал какие-то фильмы, в которых его жена, разумеется, играла главную роль. В общем, было известно, что Бенда - любовник Греты и она к нему ездит, пренебрегая элементарной осторожностью. Но Бенда никогда не распространялся на эту тему. К женщинам он относился то с рыцарским благородством, то с цинизмом, от которого Гольдберга коробило.

- Нет, - безнадежно махнул рукой доктор, - в личных делах Бенды сам черт не разберется. Что ни говори, а я голову даю на отсечение, здесь какая-то темная история. Впрочем, теперь этим делом займется полиция.

Гольдберг, разумеется, не знал, что предпринимает полиция и каковы ее успехи. Он лишь с возрастающей тревогой ждал известий. Но прошел месяц, а новостей не было, и о Яне Бенде начали уже говорить в прошедшем времени.

Как-то вечером доктор Гольдберг встретил на улице старого актера Лебдушку. Они разговорились, и, конечно, речь зашла о Бенде.

- Ах, какой это был актер! - вспоминал старый Лебдушка. Я его помню, еще когда ему было двадцать пять лет. Как он играл Освальда *, этот мальчишка! Знаете, студенты-медики ходили к нам в театр посмотреть, как выглядит человек, разбитый параличом. А его король Лир, которого он играл тогда в первый раз! Я даже не знаю, как он играл, потому что все время смотрел на его руки. Они были как у восьмидесятилетнего старика - худые, высохшие, озябшие, жалкие... И посейчас я не понимаю, как он делал это! А ведь и я умею гримироваться. Но того, что мог делать Бенда, не сумеет никто! Только актер может по-настоящему оценить его,

Доктор Гольдберг с грустным удовлетворением слушал этот профессиональный некролог.

- Да, взыскательный был актер, - со вздохом продолжал Лебдушка. - Как он, бывало, гонял театрального портного! "Не буду, кричит, играть короля в таких мещанских кружевах. Дайте другие!" Терпеть не мог бутафорской халтуры. Когда он взялся, помню, за роль Отелло, то обегал все антикварные магазины, нашел старинный перстень той эпохи и не расставался с ним, играя эту роль: "Я, говорит, лучше играю, когда на мне что-то подлинное". Нет, это была не игра, это было перевоплощение!.. - неуверенно произнес Лебдушка, сомневаясь в правильности выбранных слов. - В антрактах он бывал угрюмый, как сыч, запирался у себя в уборной, чтобы никто не портил ему вдохновения. Он и пил потому, что играл сплошь на нервах, - задумчиво добавил Лебдушка. - Ну, я в кино, - сказал он, прощаясь.

- Я пойду с вами, - предложил Гольдберг, не зная, как убить время.

В кино шел какой-то фильм о морских путешественниках, но доктор Гольдберг почти не смотрел на экран. Чуть ли не со слезами на глазах слушал он болтовню Лебдушки о Бенде.

- Не актер это был, а настоящий дьявол, - рассказывал Лебдушка. - Одной жизни ему было мало, вот в чем дело. Жил он по-свински, доктор, но на сцене это был настоящий король или настоящий бродяга. Так величественно умел он подать знак рукой, словно всю свою жизнь сидел на престоле и повелевал. А ведь он сын бродячего точильщика... Посмотрите-ка на экран: хорош потерпевший кораблекрушение! Живет на необитаемом острове, а у самого ногти подстрижены. Идиот этакий! А борода? Сразу видно, что приклеена. Нет, если бы эту роль играл Бенда, он отрастил бы настоящую бороду, а под ногтями у него была бы настоящая грязь... Что с вами, доктор.

- Извините, - пробормотал доктор Гольдберг, быстро вставая, - я вспомнил об одном пациенте. Спасибо за компанию.

И он торопливо вышел из кино, повторяя про себя: "Бенда отпустил бы настоящую бороду... Он так и сделал! Как это мне раньше не пришло в голову!"

- В полицейское управление! - крикнул он, вскакивая в первое попавшееся такси.

Проникнув к дежурному офицеру, Гольдберг стал шумно умолять, чтобы ему во что бы то ни стало, как можно скорее, немедленно, сообщили, не был ли второго сентября или позднее найден где-нибудь - все равно где! - труп неизвестного бродяги. Против всяких ожиданий, дежурный офицер прошел куда-то посмотреть или спросить. Сделал он это скорее от нечего делать, чем из предупредительности или из интереса. В ожидании доктор Гольдберг сидел, обливаясь холодным потом, осененный страшной догадкой.

- Так вот, - сказал, вернувшись, офицер, - утром второго сентября лесничий в Кршивоклатском лесу обнаружил труп неизвестного бродяги, лет сорока. Третьего сентября из Лабы, близ Литомержице, извлечен неопознанный труп мужчины, лет тридцати, пробывший в воде не меньше двух недель. Десятого сентября в Немецком Броде обнаружен повесившийся, личность которого не установлена. Самоубийце около шестидесяти лет...

- Есть какие-нибудь подробности о бродяге в лесу? - спросил Гольдберг, затаив дыхание.

- Убийство, - сказал дежурный, пристально глядя на взволнованного доктора. - Согласно рапорту полицейского поста, череп покойного размозжен тупым орудием. Данные вскрытия: алкоголик, смерть наступила в результате повреждения мозга. Вот фотография, - добавил дежурный с видом знатока. - Здорово его отделали!

На снимке Гольдберг увидел труп, сфотографированный до пояса, одетый в лохмотья, в расстегнутой холщовой рубахе. На месте глаз и лба было сплошное кровавое месиво. Лишь в заросшем колючей щетиной подбородке и полуоткрытых губах заметно было что-то человеческое. Гольдберг дрожал, как в лихорадке. Неужели это Бенда?

- Были какие-нибудь особые приметы? - с трудом спросил он.

Офицер заглянул в бумаги.

- Гм... Рост его сто семьдесят шесть сантиметров, волосы с сединой, гнилые зубы...

Доктор Гольдберг шумно перевел дух.

- Значит, это не он. У Бенды зубы были, как у тигра. Это не он! Прошу извинения, что затруднил вас, но это не может быть он. Исключено...

- Исключено! - твердил он с облегчением, возвращаясь домой. - Может быть, Бенда жив. Может, он сейчас сидит где-нибудь в "Олимпии"' или "Черной утке"...

Ночью доктор Гольдберг совершил еще один рейд по Праге. Он обошел все кабаки и злачные места, где когда-то кутил Бенда, заглядывал во все укромные уголки, но Бенды нигде не было. Утром доктор вдруг побледнел, сказал себе, что он идиот, и бросился в гараж. Вскоре он был в управе одного из загородных районов и потребовал, чтобы разбудили начальника. На счастье, оказалось, что тот - пациент Гольдберга: доктор некогда собственноручно вырезал ему аппендикс и вручил на память в баночке со спиртом. Это отнюдь не поверхностное знакомство помогло доктору без задержки получить разрешение на эксгумацию, и уже через два часа он, вместе с недовольным всей этой затеей районным врачом, присутствовал при извлечении из могилы трупа неизвестного бродяги.

- Говорю вам, коллега, - ворчал районный врач, - что им уже интересовалась пражская полиция. Совершенно исключено, чтобы этот опустившийся грязный бродяга мог быть Бендой.

- А вши у него были? - с любопытством осведомился доктор Гольдберг.

- Не знаю, - был сердитый ответ. - Но разве можно опознать его сейчас, коллега! Ведь он месяц пролежал в земле...

Когда могила была вскрыта, Гольдбергу пришлось послать за водкой, иначе нельзя было уговорить могильщиков вытащить и отнести в покойницкую то невыразимо страшное, зашитое в мешок, что лежало на дне могилы.

- Идите смотрите сами, - бросил районный врач Гольдбергу и остался на улице, закурив крепкую сигару.

Через минуту из покойницкой, шатаясь, вышел смертельно бледный Гольдберг.

- Пойдите посмотрите! - хрипло сказал он и пошел обратно к телу. Указав на то место, которое когда-то было головой, он оттянул пинцетом остатки губ, и оба врача увидели испорченные черные зубы.

- Хорошенько смотрите! - сказал Гольдберг, вводя пинцет между зубов и снимая с них черный слой. Открылись два безупречно крепких резца.

Больше у Гольдберга не хватило выдержки, и он, схватившись за голову, выбежал из покойницкой.

Вскоре он вернулся, бледный и невероятно подавленный.

- Вот они - эти "гнилые зубы", - сказал он тихо. - Черная смола, которую артисты налепляют себе на зубы, когда играют стариков и бродяг. Этот оборванец был актером, коллега... Великим актером! - добавил он, безнадежно махнув рукой.

В тот же день доктор Гольдберг посетил фабриканта Корбела, крупного мужчину с тяжелым подбородком.

- Сударь, - сказал ему доктор Гольдберг, сосредоточенно глядя сквозь толстые стекла очков. - Я пришел к вам по делу актера Бенды...

- А! - отозвался фабрикант и заложил руки за спину. Значит, он нашелся?

- Отчасти. Я полагаю, вам это будет интересно хотя бы потому, что вы хотели ставить фильм с его участием... вернее, финансировали этот фильм.

- Какой фильм? - равнодушно спросил громадный мужчина. Ничего об этом не знаю.

- Я говорю о том фильме, - упрямо продолжал Гольдберг, в котором Бенда должен был играть бродягу... а ваша жена главную женскую роль. Собственно, все это делалось для госпожи Корбеловой, - добавил он невинно.

- А вам до этого нет никакого дела! - проворчал Корбел. Наверное, Бенда наболтал... Пустые разговоры. Что-то в этом роде, возможно, и предполагалось... Вам Бенда рассказывал, да?

- Нет, ведь вы велели ему молчать. Все держалось в полнейшей тайне. Но дело в том, что Бенда в последнюю неделю своей жизни отращивал бороду и волосы, чтобы выглядеть настоящим бродягой. Он был взыскателен к таким деталям, не правда ли?

- Не знаю, - отрезал хозяин. - Что вы еще хотите сказать?

- Так вот, фильм должны были снимать второго сентября, не так ли? Первая съемка была назначена в Кршивоклатском лесу на рассвете. Бродяга просыпается на опушке... в утреннем тумане... отряхивается от листьев и игл, прилипших к лохмотьям... Представляю себе, как мастерски Бенда сыграл бы это. Он оделся в самое скверное рванье, которое лежало у него на чердаке в корзине. Потому-то после исчезновения весь его гардероб и оказался в целости. Удивляюсь, почему никто не обратил на это внимания. Можно было рассчитывать, что он выдержит костюм бродяги в точности, вплоть до веревки вместо пояса. Точность костюмировки - это был его конек.

- Что же дальше? - спросил высокий человек, все больше отклоняясь в тень. - Я, собственно, не понимаю, зачем вы все это рассказываете мне.

- Потому что второго сентября часа в три утра вы заехали за ним на машине, - упрямо продолжал доктор Гольдберг, - наверное, это был не ваш собственный, а наемный автомобиль и наверняка лимузин. Правил, мне думается, ваш брат, он спортсмен и надежный сообщник. Подъехав к дому, вы, как было условлено с Бендой, не поднялись в квартиру, а дали сигнал. Вышел Бенда... вернее, грязный и заросший оборванец. "Поспешим, - сказали вы ему, - оператор уже должен быть на месте". И вы поехали в Кршивоклатхжий лес.

- Номер машины вам, по-видимому, неизвестен? - иронически осведомился человек в тени.

- Если бы я его знал, вы бы уже сидели за решеткой, раздельно сказал доктор Гольдберг. - На рассвете вы прибыли на место. Там превосходная натура - опушка леса, вековые дубы. Ваш брат, я думаю, остался у машины и стал возиться с мотором, а вы повели Бенду в сторону от дороги. Пройдя шагов четыреста, вы сказали: "Здесь". - "А где же оператор?" спросил Бенда. В этот момент вы нанесли ему первый удар.

- Чем? - раздался голос в тени.

- Свинцовым кистенем, - сказал Гольдберг. - Разводной автомобильный ключ был бы слишком легок для такого черепа. И потом вам надо было обезобразить лицо до неузнаваемости. Добив его, вы вернулись к машине. "Готово?" - спросил ваш брат, но вы, наверное, ничего не ответили, ведь убить человека не так просто.

- Вы с ума сошли, - проговорил человек в тени.

- Нет, я только напоминаю вам, как, вероятно, было дело. Вы хотели устранить Бенду из-за истории с вашей женой. Она начала уж слишком открыто...

- Вы, паршивый еврей, - прорычал человек в кресле, - как вы смеете...

- Я не боюсь вас, - сказал Гольдберг, поправляя очки, чтобы иметь более строгий вид. - У вас нет власти надо мною, несмотря на все ваше богатство. Что вы можете мне сделать? Не захотите у меня оперироваться? Да я бы вам и не советовал этого, откровенно говоря.

Человек в тени тихо засмеялся.

- Слушайте, вы, - сказал он странно веселым тоном, - если бы вы могли доказать хоть десятую долю того, что здесь наболтали, вы бы пришли не ко мне, а в полицию, не правда ли?

- Вот именно, - очень серьезно ответил Гольдберг. - Если бы я мог доказать хотя бы десятую часть, я не был бы сейчас здесь. Боюсь, что все это никогда не будет доказано. Сейчас даже нельзя доказать, что тот сгнивший бродяга - Бенда. Потому-то я и пришел к вам.

- Шантажировать? - спросил человек в кресле и протянул руку к звонку.

- Нет, вселять страх. У вас, сударь, не очень чувствительная совесть. Для этого вы слишком богаты. Но сознание, что кто-то еще знает об этом ужасе, знает, что вы и ваш брат - убийцы, что вы убили актера Бенду, сына точильщика, комедианта, вы - два фабриканта, - это сознание навсегда нарушит ваше вельможное равновесие. Пока я жив, вам обоим не будет покоя. Я хотел бы видеть вас на виселице! Но если это невозможно, я буду отравлять вам жизнь. Бенда был нелегким человеком, я-то его знал. Он часто бывал злым, высокомерным, циничным, бесстыдным, всем, чем хотите. Но это был художник. Все ваши миллионы не возместят этой утраты. Со всеми вашими миллионами вы не способны на тот королевский жест... - Доктор Гольдберг в отчаянии всплеснул руками. - Как вы могли решиться? Никогда вам не будет покоя, никогда! Я не позволю забыть это преступление. Я до смерти буду напоминать вам: "Помните Бенду, великого Бенду? Великого артиста Бенду?"

1928

ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО

В тот вечер советник Томса кейфовал и, нацепив радионаушники, с благодушной улыбкой слушал славянские танцы Дворжака. "Вот это музыка!" - удовлетворенно приговаривал он. Вдруг на улице что-то дважды хлопнуло, и из окна на голову советника со звоном посыпались стекла. Томса жил в первом этаже.

Советник поступил так, как поступил бы каждый из нас: он несколько секунд подождал, что будет дальше, потом снял наушники и со строгим видом огляделся: что такое произошло? И только после этого перепугался, увидев, что окно, у которого он сидел, прострелено в двух местах, а дверь напротив расщеплена я в "ей засела пуля. Первым побуждением Томсы было с пустыми руками выбежать на улицу и схватить преступника за шиворот. Но когда человек в летах и ему свойственна известная степенность, он обычно пропускает первый импульс и действует уже по второму. Поэтому Томса кинулся к телефону и вызвал полицейский участок.

- Алло, срочно пошлите кого-нибудь ко мне. На меня только что покушались.

- А где это? - осведомился сонный и апатичный голос.

- У меня дома! - вскипел Томса, словно полиция была в чем-то виновата. - Это же безобразие - ни с того ни с сего стрелять в мирного гражданина, который сидит у себя дома. Необходимо строжайшее расследование! Этого еще не хватало, чтобы...

- Ладно, - прервал его сонный голос. - Пошлем кого-нибудь.

Советник сгорал от нетерпения; ему казалось, что этот кто-то тащится целую вечность. А на самом деле уже через двадцать минут к нему явился рассудительный полицейский инспектор и с интересом осмотрел простреленное окно.

- Кто-то выстрелил в окно, сударь, - деловито объявил он.

- Это я и без вас знаю, - рассердился Томса. - Ведь я сидел тут, у самого окна.

- Калибр семь миллиметров, - заметил инспектор, выколупывая ножом пулю из двери. - Похоже, что из армейского револьвера старого образца. Обратите внимание, этот тип должен был влезть на забор. Стой он на тротуаре, пуля пролетела бы выше. Значит, он целился в вас, сударь.

- Это замечательно! - с горечью отозвался Томса. - А я было подумал, что он просто хотел угодить в дверь.

- Кто же это сделал? - осведомился инспектор, не давая сбить себя с толку.

- Извините, я не могу дать вам его адрес, - иронически ответил советник. - Я этого господина не видел и позабыл пригласить его в дом.

- М-да, дело не так-то просто, - невозмутимо сказал инспектор. - Ну, а кого вы подозреваете?

У Томсы уже лопалось терпение.

- Что значит подозреваю! - воскликнул он раздраженно. Молодой человек, я ведь не видел этого мерзавца. Даже если бы он постоял там, ожидая от меня воздушного поцелуя, в темноте я его все равно не узнал бы. Знай я, кто он такой, стал бы я вас беспокоить, как вы думаете!

- Ну да, - успокоительно отозвался инспектор. - Но, может быть, вы вспомните, кому ваша смерть могла быть выгодна, кто хотел бы вам отомстить? Учтите, это не грабеж. Грабитель не стреляет без крайней необходимости. Может быть, у вас есть враги? Вот об этом вы и скажите, а мы расследуем.

Томса смутился: об этой стороне дела он не подумал.

- Понятия не имею, - неуверенно начал он, мысленным взором окидывая всю свою тихую жизнь чиновника и старого холостяка. - Откуда бы у меня взялись враги? - продолжал он с удивлением. - Честное слово, я ни одного не знаю. Нет, это исключено. - И он покачал головой. - Я ведь ни с кем не встречаюсь, живу замкнуто, никуда не хожу, ни во что не вмешиваюсь... За что мне мстить?

Инспектор пожал плечами.

- Я тем более не знаю, сударь. Но, может быть, к завтрашнему дню вы вспомните? Вы не боитесь оставаться здесь?

- Нет, не боюсь, - сказал Томса и задумался.

"Странное дело, - смущенно твердил он себе, оставшись один - почему, да, почему в меня стреляли? Ведь я живу прямо-таки отшельником. Отсижу на службе и иду домой... у меня и знакомых-то нет! Почему же меня хотели застрелить?" удивлялся он.

В душе росла горечь от такой несправедливости. Ему становилось жаль самого себя. "Работаю как вол, - думал он, - даже беру работу на дом, не расточительствую, не знаю никаких радостей, живу, как улитка в раковине, и вдруг, бац! Кому-то вздумалось пристукнуть меня. Боже, откуда у людей такая беспричинная злоба?" Советник был изумлен и подавлен. "Кого я обидел? Почему кто-то так неистово ненавидит меня?"

"Нет, тут, наверное, ошибка, - размышлял он, сидя на кровати с одним ботинком в руке. - Ну, конечно, меня спутали с кем-то. С тем, кому хотели отомстить. Да, это так, - решил он с облегчением. - За что, за что кто-нибудь может ненавидеть именно меня?"

Ботинок вдруг выпал из руки советника. Не без смущения он вспомнил, как недавно сболтнул страшную глупость: в разговоре со знакомым, неким Роубалом, допустил бестактный намек на его жену. Всему свету известно, что жена изменяет Роубалу и путается с кем попало; да и сам Роубал знает, но не хочет подавать виду. А я, олух этакий, так глупо брякнул об этом!.. Советнику вспомнилось, как Роубал с трудом перевел дыхание и стиснул кулаки. "Боже, - ужаснулся Томса, - как я обидел человека! Ведь он безумно любит свою жену. Я, конечно, попытался перевести разговор на другую тему, но как Роубал закусил губу! Вот уж у кого есть причина меня ненавидеть!

Конечно, не может быть и речи о том, что в меня стрелял он. Но я бы не удивился, если..." Томса оторопело уставился в пол. "Или вот, например, мой портной... - вспомнил он с тягостным чувством, - пятнадцать лет он шил на меня, а потом мне сказали, что у него открытая форма туберкулеза. Понятное дело, всякий побоится носить платье, на которое кашлял чахоточный. И я перестал у него шить.

А он пришел просить, сижу, мол, без работы, жена болеет, надо отправить детей в деревню... не удостою ли я его вновь своим доверием. О господи, как он был бледен и как болезненно обливался потом! "Господин Колинский, - сказал я ему, ничего не выйдет, мне нужен портной получше, я был вами недоволен". - "Я буду стараться, господин Томса", - умолял он, потный от испуга и растерянности, и чуть не расплакался. "А я, - вспомнил советник, - я спровадил его, сказав: "Ну, там видно будет", - хорошо известная беднякам фраза! Портной тоже может меня ненавидеть, - ужаснулся советник, - ведь это страшно: просить кого-нибудь о спасении жизни и получить такой бездушный отказ! Но что мне было делать? Я знаю, он в меня не стрелял, но..." У советника становилось все тяжелее на душе.

Вспомнилось еще кое-что... "Как это было нехорошо, когда я на службе взъелся на нашего курьера. Никак не мог найти один документ, ну. и вызвал этого старика, накричал на него при всех, как на мальчишку. Что, мол, за беспорядок, вы идиот, во всем здесь хаос, надо гнать вас в шею!.. А документ потом нашелся у меня в столе! Старик тогда даже не пикнул, только дрожал и моргал глазами..." Советика бро215 сило в лор. "Но ведь не следует извиняться перед подчиненными, даже если немного обидишь их, - успокаивал он себя. - Как, должно быть, подчиненные ненавидят своих начальников. Ладно, я подарю этому старику какой-нибудь старый костюм... Нет, ведь и это его унизит..."

Советник уже не мог лежать в постели, одеяло душило его. Он сел и, обняв колени, уставился в темноту; мучительные воспоминания не покидали его... "Или, например, инцидент с молодым сослуживцем Моравеком; Моравек - образованный человек, пишет стихи.

Однажды он плохо составил письмо, и я сказал ему: "Переделайте, коллега!" И хотел бросить эту бумагу на стол, а она упала на пол, и Моравек нагнулся, покраснев до ушей... Избил бы себя за это! - пробормотал советник. - Я же люблю этого юношу, и так его унизить, пусть даже неумышленно!.."

В памяти Томсы всплыло еще одно лицо: бледная, одутловатая физиономия сослуживца Ванкла. "Бедняга Ванкл, он хотел стать начальником вместо меня. Это дало бы ему на несколько сотен в год больше, у него шестеро детей... Говорят, он мечтает отдать свою старшую дочь учиться пению, а денег не хватает. И вот я обогнал его по службе, потому что он такой тяжелодум и работяга. Жена у него злая, тощая, ожесточенная вечными нехватками. В обед он жует сухую булку..."

Советник тоскливо задумался. "Бедняга Ванкл, ему должно быть обидно, что я, одинокий, получаю больше, чем он. Но разве я виноват? Мне всегда бывает неловко, когда этот человек укоризненно глядит на меня..."

Советник потер вспотевший лоб. "Да, - сказал он себе, - а вот на днях кельнер обсчитал меня на несколько крон. Я вызвал владельца ресторана, и он немедля уволил этого кельнера. "Вор! - кричал он. - Я позабочусь о том, чтобы никто во всей Праге не взял вас на работу!" А кельнер не сказал ни слова, повернулся и пошел. Тощие лопатки вздрагивали у него под фраком..."

Советнику не сиделось на постели. Он пересел к радиоприемнику и надел наушники. Но радио молчало, была безмолвная ночь, тихие ночные часы. Томса опустил голову на руки и стал вспоминать людей, встреченных им в жизни, непонятных маленьких людей, с которыми он не находил общего языка и о которых прежде никогда не думал.

Утром, немного бледный и растерянный, зашел он в полицейский участок.

- Ну, что, - спросил инспектор, - вспомнили вы, кто вас может ненавидеть?

Советник покачал головой.

- Не знаю, - нерешительно сказал он. - Таких людей столько, что... - Он безнадежно махнул рукой. - Кто из нас знает, сколько человек он обидел... Сидеть у окна я больше не буду. И, знаете, я пришел попросить вас прекратить это дело...

1928

РАССКАЗЫ ИЗ ДРУГОГО КАРМАНА

Переводы Т. АКСЕЛЬ и Ю. МОЛОЧКОВСКОГО

РЕДКИЙ КОВЕР

- Гм... - сказал доктор Витасек. - Я, знаете ли, тоже кое-что смыслю в персидских коврах. Согласен с вами, господин Таусиг, что нынче они не те, что прежде. В наши дни эти восточные пройдохи не утруждают себя окраской шерсти кошенилью, индиго, шафраном, верблюжьей мочой, чернильным орешком и разными другими благородными органическими красителями. Да и шерсть уже не та, а узоры такие, что смотреть противно. Да, утрачено искусство ткать персидские ковры! Потому-то в такой цене старинные, вытканные до тысяча восемьсот семидесятого года. Но такие уники попадаются в продаже очень редко, только когда какая-нибудь родовитая фамилия "по семейным обстоятельствам", - так в почтенных домах называют долги, - реализует дедовские ценности. Однажды в Рожмберкском замке я видел настоящий "трансильван", это, знаете ли, такие молитвенные коврики, турки выделывали их в семнадцатом веке, когда еще хозяйничали в Трансильвании. В замке туристы топают по "ему горными подкованными ботинками, и никто понятия не имеет, какая это ценность... ну, просто хоть плачь! А один из самых драгоценных ковров в мире находится у нас, в Праге, и никто об этом не знает.

Дело обстоит так. Я знаю всех торговцев коврами, какие есть в нашем городе, и иногда захожу к ним поглядеть на товар. Видите ли, их закупщикам в Анатолии и Персии иной раз попадается старинный ковер, украденный в мечети или еще где-нибудь; они суют его в тюк обычного метрового товара и потом он продается на вес, что бы в нем ни было. Вот я и думаю, не попадется ли мне в таком тюке "ладик" или "бергамо". Потому-то я и заглядываю в эти лавки, сажусь на кипу ковров, покуриваю и гляжу, как купцы продают профанам всякие там "бухары", "тавризы" и "саруки". Иной раз спросишь: "А что это у вас в самом низу, вот этот, желтый?" И, глядь, оказывается, "хамадан".

Так вот, зашел я однажды в Старом Месте к некоей госпоже Севериновой, у нее лавка во дворе, и там иногда попадаются отличные "караманы" и "келимы".

Хозяйка лавки - такая круглая веселая дама, очень словоохотливая. У нее есть любимая собака, пудель, этакая жирная сука, глядеть тошно. Толстые собаки обычно сварливы и как-то астматически и раздраженно тявкают, я их не люблю. А кстати, видел кто-нибудь из вас молодого пуделя? Я - нет. По-моему, все пудели, как и все инспекторы, ревизоры, акцизные надзиратели, всегда в летах, такая уж это порода. Но так как я хотел поддерживать с Севериновой дружеские отношения, то обычно присаживался в том углу, где на большом, вчетверо сложенном ковре сопела и пыхтела ее собачоика Амина, и почесывал этой твари спину - Амине это очень нравилось.

- Госпожа Северинова, - говорю я однажды, - что-то плохо у вас идет торговля. Ковер, на котором я сижу, лежит тут уже три года.

- Куда там, дольше! - отвечает хозяйка лавки. - Он в этом углу лежит добрых десять лет. Да это не мой ковер.

- Ага, - говорю я, - так он принадлежит Амине.

- Ну, что вы, - засмеялась Северинова, - не ей, а одной даме. У нее дома тесно, держать его негде, вот она и положила ковер у меня. Мне он порядком мешает, но по крайней мере есть на чем спать Амине. Верно, Аминочка?

Я отвернул угол ковра, хотя Амина сердито заворчала.

- Довольно старый ковер, - говорю. - Можно на него посмотреть?

- Конечно, - отозвалась хозяйка и взяла Амину на руки. Поди сюда, Амина, господин только посмотрит, а потом ты опять ляжешь. Куш, Амина, нельзя ворчать! Ну, иди, иди сюда, дурочка!

Тем временем я развернул ковер, и сердце у меня екнуло, это был белый анатолийский ковер семнадцатого века, местами протертый до дыр, представьте себе! - так называемый "птичий" - с изображением каких-то сказочных существ и птиц, это запрещенные магометанской религией мотивы. Уверяю вас, такой ковер - неслыханная редкость! А этот экземпляр был не меньше, чем пять на шесть метров и восхитительной расцветки; белый с бирюзово-синим и вишневоалым узором. Я отвернулся к окну, чтобы хозяйка не видела моего лица, и говорю: - Довольно ветхая штука, госпожа Северинова, а тут он у вас и вовсе слежится. Знаете что, скажите вашей даме, что я куплю этот ковер, ежели ей негде его держать.

- Не так-то это просто, - отвечает Северинова. - Ковер не продается, а владелица его живет все больше в Мерано и Ницце. Я даже не знаю, когда она бывает здесь. Но попробую узнать.

- Будьте добры, - сказал я равнодушнейшим топом и ушел.

К вашему сведению: купить вещь за бесценок - дело чести коллекционера. Я знаю одного очень известного и богатого человека, который собирает книги.

Ему ничего не стоит отдать тысячу-другую за какую-нибудь старую книжонку, но, если удается, купить у старьевщика за две кроны первое "здание стихов Иозефа Красослава Хмеленского *, он чуть ие прыгает от радости. Это тоже спорт, вроде охоты на серн.

Вот и втемяшилось мне в голову по дешевке: купишь "птичий" ковер и подарить его музею, потому что такому уникальному предмету место только там.

И чтобы рядом повесили табличку с надписью "Дар доктора Витасека". Что поделаешь, каждый тщеславен на свой лад. Признаюсь, я прямо-таки потерял покой.

Немалых усилий стоило мне назавтра же не побежать к Северинихе. Я только и думал, что о "птичьем" ковре. "Надо выждать еще денек", - твердил я себе каждое утро. Человеку иногда хочется помучить самого себя.

Недели через две мне пришло в голову, что тем временем кто-нибудь другой может перехватить "птичий" ковер у меня под носом, и я помчался в лавку.

- Ну, как? - кричу еще в дверях.

- Что как? - удивилась госпожа Северинова.

Я спохватился.

- Да вот, - говорю, - проходил мимо вас и вспомнил об этом белом ковре. Продаст его та дама или нет?

Севериниха покачала головой.

- Бог весть! Она сейчас в Биаррице, и никто не знает, когда вернется.

Я поглядел, там ли еще ковер! Там! На нем лежит Амина, еще более разжиревшая и облезлая, и ждет, чтобы я почесал ей спину.

Через несколько дней мне пришлось поехать в Лондон. Там я заодно зашел к Кейту - знаете, к сэру Дугласу Кейту, сейчас лучшему знатоку восточных ковров.

- Сэр, - говорю я ему, - сколько может стоить белый анатолийский ковер с джинами и птицами, размером пять на шесть метров?

Сэр Дуглас воззрился на меня сквозь очки и отрезал сердито:

- Нисколько.

- Как так нисколько? - говорю я, смутившись. - Почему же нисколько?

- Потому что ковров такой величины вообще не существует, - закричал на меня сэр Дуглас. - Следовало бы вам знать, сэр, что самый большой размер такого ковра - это три на пять ярдов!

Я весь залился краской от радости.

- Ну, а если бы все-таки существовал один такой экземпляр, сэр? Сколько бы он стоил?

- Нисколько, говорю вам, нисколько! - снова закричал сэр Кейт. - Это был бы уникум, а как можно определить цену уникума? Он может стоить и тысячу и десять тысяч фунтов. Почем я знаю?! Но такого ковра не существует, сэр. Всего хорошего!

Представляете себе, в каком настроении я вернулся домой. Пресвятая дева, я должен раздобыть этот "птичий" ковер! То-то будет подарок музею! Но вы понимаете, что теперь никак нельзя было слишком заметно нажимать на Северинову. Это шло бы вразрез с коллекционерской тактикой, да и торговка совсем не была заинтересована в продаже старого тряпья, на котором спала ее собака. А зловредная баба, владелица ковра, все время переезжала то из Мерано в Остенде, то из Бадена в Виши. Наверное, она держала дома медицинскую энциклопедию и постоянно выискивала для себя разные болезни; в общем, она все время торчала на каком-нибудь курорте.

Ну, что ж, я стал раза два в месяц наведываться в лавку Севериновой, чтобы взглянуть, там ли еще "птичий" ковер. Обычно я чесал Амине спину, так что эта тварь повизгивала от удовольствия, и для отвода глаз каждый раз покупал какой-нибудь коврик. Знали бы вы, сколько у, меня набралось всяких "ширазов", "ширванов", "моссулов", "кабристанов" и всякого такого заурядного товара! Но среди них был и один классический "Дербент", такой не сразу найдешь! И еще был старый синий "хорасан".

Что я пережил за эти два года, поймет только Коллекционер! Терзания любви - ничто по сравнению с муками собирателя редкостей. И замечательно, что еще ни один из них не наложил на себя руки; наоборот, обычно они доживают до преклонного возраста.

Видимо, это здоровая страсть.

Однажды Северинова говорит мне:

- Была у меня хозяйка ковра - госпожа Цанелли. Я ей передала, что находится покупатель на белый ковер, все равно он тут слежится. А она ни в какую. Это, мол, их семейная реликвия, и она не намерена продавать ее, пусть лежит, где лежал.

Ну, конечно, я сам побежал к этой госпоже Цанелли. Думал, она бог весть какая светская особа, а оказалось, что это препротивная старуха с сизым носом, в парике и физиономия у нее передергивается от тика, - рот то и дело кривится до уха.

- Сударыня, - говорю я, не сводя глаз с ее прыгающей губы. - Я охотно купил бы ваш белый ковер. Коврик, правда, уже старенький, но мне он как раз сгодился бы... в прихожую.

Жду, что она скажет, и чувствую, как и у меня рот начинает кривиться к левому уху. То ли этот ее тик был такой заразительный, то ли я очень разволновался, не знаю, только никак я не смог сдержаться.

- Как вы смеете! - накинулась на меня эта кикимора. Сейчас же уходите отсюда, сейчас же! - визжала она. - Этот ковер - память о моем Grosspapa! ' Сейчас же уходите, не то я позову Polizei! 2 Я не торгую коврами, я фон Цанелли, сударь! Мари, выведи этого человека!

Я, как мальчишка, скатился с лестницы, чуть не плача с досады и ярости. Но что было делать? После этого я еще целый год ходил в лавку Севериновой.

За это время Амина еще больше растолстела, почти совсем облезла и стала хрюкать. Через год госпожа Цанелли снова вернулась в Прагу. На этот раз я не рискнул обращаться к ней сам и поступил недостойно для коллекционера: подослал к старухе своего приятеля, адвоката Бимбала, этакого обходительного бородача, к которому женщины сразу проникаются доверием. Пусть, мол, предложит этой почтенной даме любую разумную цену за белый ковер. Сам я ждал внизу, на улице, волнуясь, как жених, который заслал сватов. Через три часа Бимбал, пошатываясь и утирая пот со лба, вышел из дома.

- Ты, чертов сын, - прохрипел он, - я тебя задушить готов! По твоей милости я три часа слушал историю рода Цанелли. Так знай же, - воскликнул он злорадно, - не видать тебе этого ковра. Семнадцать

1 дедушке (искаж. нем.).

2 полицию (нем.).

Цанелли перевернулись бы в могилах на Ольшанском кладбище, если бы эта семейная реликвия попала в музей. Черт побери, ну и намаялся же я из-за тебя!

И он удрал.

Вы сами знаете: мужчина не легко отступается от того, что взбрело ему в голову. А если он коллекционер, то готов пойти и .на убийство. Собирание редкостей - это ведь героическое занятие. И вот я решил попросту выкрасть этот "птичий" ковер.

Прежде всего я разведал обстановку. Лавка Севериновой- во дворе, а ворота запирают в девять часов вечера. Отпирать их отмычкой я не захотел, потому что не умею. Но из-под арки можно войти в подвал и там спрятаться, пока не запрут дом. На дворе есть сарай, с крыши которого, если суметь на нее взобраться, легко перелезть в соседний дворик, где находится трактир. Ну, а оттуда убраться восвояси нетрудно.

В общем, все это показалось мне довольно просто, главное - проникнуть в лавку через окно. Для этой цели я купил алмаз и попрактиковался на собственных окнах, вырезывая отверстия в стекле.

Не думайте, что кража - такое простое дело. Это куда труднее, чем оперировать предстательную железу или удалить у человека почку. Во-первых, нелегко провести дело так, чтобы тебя никто не увидел. Вовторых, кража со взломом связана с долгим ожиданием и многими неудобствами. А в-третьих, вы все время находитесь в неизвестности: того и гляди нарвешься иа какую-нибудь неожиданность. Говорю вам, воровство - скверное и малодоходное ремесло. Если я когда-нибудь обнаружу вора в своей квартире, я возьму его за руку и скажу мягко: "Милый человек, и охота вам так утруждать себя? Не могли бы вы обкрадывать людей другим, более удобным способом?"

Не знаю, как воруют другие, но мой опыт оказался не очень-то приятным. В тот, как говорится, критический вечер я прокрался через ворота во двор и спрятался на лестнице, ведущей в подвал. Так, наверное, были бы описаны мои действия в полицейском протоколе. В действительности же картина получилась такая: с полчаса я в нерешительности проторчал под дождем у ворот, привлекая к себе всеобщее внимание.

Наконец, с мужеством отчаяния, как человек, решивший вырвать зуб, я вошел в ворота... и, разумеется, столкнулся со служанкой, которая шла за пивом в соседний трактир. Чтобы рассеять возможные подозрения, я отпустил ей пару комплиментов, назвав ее не то бутончиком, не то кошечкой. Но она испугалась и пустилась наутек. Я спрятался на лестнице, что ведет в подвал. Там у этих нерях стояло ведерко с золой и еще какой-то хлам; как только я туда проник, все это посыпалось с неописуемым грохотом. Вскоре вернулась служанка с пивом и взволнованно сообщила привратнику, что какой-то тип забрался в дом. Но бравый страж не стал утруждать себя поисками и заявил, что, наверное, какой-нибудь пьянчужка спутал их ворота с соседним трактиром. Минут через пятнадцать он, зевая и сплевывая, запер ворота, и в доме настала полная тишина. Только где-то наверху оглушительно икала одинокая служанка. Удивительное дело, как громко икают эти служанки, наверное с тоски.

Мне стало холодно. На лестнице мерзко пахло кислятиной и плесенью. Я пошарил в темноте руками. Все, чего я касался, было покрыто какой-то слизью. Представляю, сколько там осталось отпечатков пальцев доктора Витасека, видного специалиста по болезням мочевых путей!

Когда я решил, что уже полночь, было всего десять часов вечера. Я намеревался лезть в лавку после полуночи, но уже в одиннадцать не выдержал и отправился "на дело". Вы не представляете себе, какой шум поднимает человек, когда пробирается в потемках. На счастье, жители этого дома спали блаженным и беспробудным сном. Наконец я добрался до окна и со страшным скрипом стал резать стекло. Из лавки послышался приглушенный лай... А, чтоб ей пусто было, Амина!

- Амина, - прошептал я, - потише ты, стерва, я пришел почесать тебе спинку!

Но в темноте, знаете ли, очень трудно провести алмазом дважды по одной и той же линии. Я водил алмазом по стеклу, и, наконец, под нажимом вся пластинка со звоном вывалилась. "Теперь сбегутся люди, - сказал я себе, - куда бы спрятаться?" Но никто не прибежал. Тогда я с каким-то противоестественным спокойствием выдавил остальные стекла и открыл окно. Амина в лавке лишь слегка и для проформы заворчала сквозь зубы: я-де выполняю свою обязанность.

Ну, я влез в окно, и скорее к этой мерзкой собаке.

- Амина, - шепчу ей ласково, - где твоя спинка? Я твой друг, зверюга... Тебе это нравится, шельма?

Амина прямо-таки извивается от удовольствия, - если только мешок сала может извиваться, - а я говорю ей дружески:

- Ну, а теперь пусти-ка, псина!

И хотел вытянуть из-под нее драгоценный ковер с птицами.

Но тут Амина явно решила, что посягают на ее собственность, и запротестовала. Это уже был не лай, а настоящий рев.

- Тише, Амина, дрянь ты этакая! - принялся я ее уговаривать. - Погоди, я подстелю тебе что-нибудь получше! - Я сорвал со стены препротивный блестящий "кирман", который Северинова считала перлом своего ассортимента. - Смотри, Амина, - говорю, - вот на этом коврике ты чудесно будешь спать.

Амина глянула на меня с любопытством, но когда я протянул руку к ее ковру, взвизгнула так, что, наверное, было слышно в Кобылисах. Я снова разнежил ее услаждающим почесыванием и взял на руки. Но стоило мне потянуться к белому сокровищу с птицами и сказочными существами, как Амина астматически захрипела и залаяла. "О господи, вот скотина, - сокрушенно подумал я, - придется ее прикончить..." Послушайте, я и сам этого не понимаю: гляжу на эту мерзкую, тучную, подлую собачонку, гляжу с величайшей ненавистью, какую когда-либо испытывал, а убить это чудовище не могу! У меня был с собой отличный нож, был брючный ремень, мне ничего не стоило зарезать или придушить Амину, но у меня не хватало духу. Я сидел рядом с ней на божественном ковре и чесал у нее за ухом. "Трус! - шептал я себе. - Одно или два движения - и все будет кончено. Ты оперировал столько больных, ты видел, как люди умирали в страхе и боли, почему же ты не убиваешь собаку?!" Я скрипел зубами, чтобы придать себе отваги, но... не мог! И тут я заплакал, видно от стыда. Амина заскулила и облизала мне лицо.

- Ты гнусная, подлая, мерзкая падаль! - заворчал я, похлопал ее по безволосой спине и вылез в окно на двор. Это был проигрыш и отступление.

Потом я хотел влезть на сарайчик и по крыше перебраться в другой двор и на улицу, но у меня не хватило сил, - то ли я совсем ослабел, то ли сарайчик оказался выше, чем мне показалось, одним словом, я не смог взобраться на него. Ну, и я снова спрятался на лестнице в подвал и простоял там до утра, чуть живой от усталости. Глупо, конечно: ведь можно было выспаться в лавке, на коврах, но мне это не пришло в голову. Утром, слышу, - отпирают ворота. Переждав несколько минут, я вышел из своего убежища и направился на улицу. В воротах стоял привратник.

Он так обалдел, увидя чужого человека, что даже не поднял шума.

Через несколько дней я зашел навестить Северинову. Окно лавки было заделано решеткой, а на великолепном ковре с птицами, разумеется, валялась эта мерзкая, жабоподобная собака. Узнав меня, она приветливо завиляла толстой колбасой, которая у других собак называется хвостом.

- Сударь, - просияв, сказала мне Северинова. - Вот она, наше золотко Амина, наше сокровище, наша милая собачка. Знаете ли вы, что к нам на днях через окно забрался вор и Амина его прогнала? Я ни за что на свете не расстанусь с ней... гордо объявила она.- Но вас она любит - животное сразу понимает, где честный человек, а где вор. Верно, Амина?

Вот и все. Уникальный ковер лежит там и поныне.

По-моему, это одно из драгоценнейших ковровых изделий в мире. И поныне на нем похрюкивает от удовольствия паршивая, вонючая Амина.

Надеюсь, что она скоро издохнет от ожирения, и тогда я предприму еще одну попытку. Но прежде мне надо научиться распиливать решетки...

1929

ИСТОРИИ О ВЗЛОМЩИКЕ И ПОДЖИГАТЕЛЕ

- Что верно, то верно, - отозвался Илек. - Красть надо умеючи. То же самое говаривал Балабан, тот самый, что "сработал кассу" у фирмы Шолле и компания. Этот Балабан был просвещенный и вдумчивый взломщик, да и годами уже не молод, а это значит, что он, сами понимаете, был поопытнее других. Молодые все больше действуют в азарте. С маху, знаете ли, все может удаться, а вот как начнешь размышлять да рассуждать, кураж-то и проходит, берешься за дело лишь по зрелом размышлении. То же самое, как в политике и во всем прочем.

"Так вот, - говаривал Балабан, - в каждом деле есть свои правила. Что же касается взлома денежных касс, то правила это такие: во-первых, всегда лучше работать в одиночку, потому что "медвежатник" ни на кого не должен полагаться. Во-вторых, не следует долго работать в одном месте, чтобы не узнали твоей повадки. И, в-третьих, надо идти в ногу с эпохой и осваивать все новое по своей специальности. Но наряду с этим нельзя особенно выделяться, - лучше держаться на среднем уровне - чем больше нашего брата работает одинаково, тем труднее полиции ловить нас". Поэтому Балабан придерживался "фомки", хотя у него была электродрель и он умел работать с термитом. "К чему связываться с такими модными новинками, как бронированные сейфы? - рассуждал он. - Все это от чрезмерного тщеславия и честолюбия. Гораздо лучше старые солидные фирмы со старомодными стальными кассами, в которых хранятся деньги, а не какие-то там чеки". Да, он всегда все хорошо обдумывал и взвешивал, этот Балабан.

Помимо взломов он торговал старинной бронзой, посредничал в сделках с недвижимостью, барышничал лошадьми и вообще был оборотистый человек.

И вот он решил в последний раз "сработать кассу". Это будет, мол, такая чистая работа, что молодежь рот разинет. Главное не в том, чтобы добыть побольше денег, главное, чтобы не засыпаться.

И вот Балабан выбрал свою "последнюю" кассу - у фирмы Шолле и компания, знаете, фабрика в Бубнах, - и в самом деле "сработал" на редкость чисто.

Мне об этом рассказывал полицейский сыщик Пиштора. Балабан влез в контору через окно, выходившее во двор - вот, как и вы, господин Витасек, - но только ему пришлось перепилить решетку. Поглядеть было приятно, рассказывал этот Пиштора, как ловко Балабан вынул решетку, даже не намусорил, до того аккуратно работал этот мастак. Кассу он вскрыл с первого же "захода", - ни одной лишней дырки или царапины, даже краску зря не содрал. Сразу было видно, что человеку по сердцу его дело, - говорил Пиштора. Эту кассу потом взяли в музей криминалистики как образец мастерской работы.

Вскрыв кассу, Балабан вынул деньги, тысяч около шестидесяти, съел кусок хлеба со шпигом, что принес с собой, и снова вылез в окно. "Для полководца и для взломщика отступление - главное", таково было его правило. Он спрятал деньги у двоюродной сестры, инструмент отнес к некоему Лизнеру, пришел домой, вычистил одежду и обувь, умылся и лег спать, как всякий честный труженик.

Еще не было восьми утра, как вдруг стук в дверь.

"Господин Балабан, откройте!" - "Кто бы это мог быть?" удивился Балабан и с чистой совестью пошел отворить. Вваливаются двое полицейских и с ними этот самый сыщик Пиштора. Не знаю, встречались ли вы когда-нибудь с ним: этакий маленький человечек, зубы, как у белки, и вечно усмехается. Когда-то он служил факельщиком в похоронном бюро, но его уволили, потому что все окружающие не могли удержаться от улыбки, видя, как он топает перед катафалком и забавно скалится. Я заметил, что многие стеснительные люди улыбаются от смущения; они просто не знают, что делать с физиономией, как иные - куда деть руки. Вот почему эти люди так усердно ухмыляются, когда говорят с какой-нибудь высокопоставленной особой, например, с монархом или президентом... Не столько от удовольствия, сколько от смущения... Но вернемся к Балабану.

Увидя полицейских и Пиштору, он разразился справедливым негодованием:

- Вы што ко мне шуда лезете? Я ш вами не хочу иметь никакого дела...

Балабан сам удивился, как он шепелявит.

- Да что вы, господин Балабан, - усмехнулся Пиштора. - Мы пришли только взглянуть на ваши зубы. - И он подошел к расписной кружке, в которую Балабан клал на ночь свою вставную челюсть (он, видите ли, однажды неудачно прыгнул из окна и потерял все зубы). - А ведь верно, господин Балабан, - выразительно продолжал Пиштора, - плохо держатся эти зубные протезы, а? Когда вы сверлили кассу, зубы у вас ходили ходуном, вот вы и вынули их и положили на стол. А там было пыли... Сами должны бы знать, какая пылища в этих конторах. Ну мы нашли след от этих зубов и отправились прямо к вам. Уж вы не сердитесь, господин Балабан, вам надо было бы вытереть ту пыль.

- Вот не повезло! - огорчился Балабан. - Да, Пиштора, недаром говорится, что от одной ошибки не убережется самый ловкий пройдоха.

- А вы сделали две, - усмехнулся Пиштора. - Едва мы осмотрели контору, как сразу решили, что это ваша работа. И знаете почему? Каждый порядочный взломщик обычно... извиняюсь... облегчается на месте преступления. Такая уж есть примета, что тогда тебя не поймают. А вы рационалист и скептик, суеверий не признаете, думаете, что во всяком деле достаточно только рассудка. Вот вам и результат. Да, господин Балабан, красть надо умеючи!

- Бывают такие сметливые люди, надо отдать им должное, задумчиво сказал Малый. - Я читал об одном интересном случае, возможно, некоторые из вас о нем не знают, так вот, послушайте. Дело было где-то в Штирии, жил там шорник, по имени Антон, а по фамилии не то Губер, не то Фогт или Мейер, в общем, этакая заурядная немецкая фамилия. Так вот, в день своих именин сидел этот шорник за праздничным столом в семейном кругу. Кстати, в этой Штирии плохо едят даже по праздникам, не то что у нас. Я, например, слышал, что у них едят даже каштаны. Так вот, этот шорник сидит себе после обеда со своим семейством, и вдруг кто-то стучит в окно.

- Сосед, у вас крыша горит!

Шорник выбегает на улицу, и верно, крыша у него вся в огне. Ну, конечно, дети ревут, жена с плачем выносит стенные часы. Много я видел пожаров и всегда замечал, что люди теряют голову и торопятся спасти что-нибудь ненужное, вроде часов, мельницы для кофе или клетки с канарейкой. А потом только спохватываются, что в горящем доме остались бабушка, одежда и всякие ценности.

Сбежались соседи, принялись тушить пожар, но больше мешали друг другу. Потом приехали пожарные.

Сами знаете, пожарному надо переодеться, прежде чем ехать на пожар. Тем временем занялось соседнее строение, и к вечеру пятнадцать домов сгорели дотла.

Настоящий пожар можно, знаете ли, увидеть только в деревне или в небольшом городке. Крупный город - совсем другое дело: там вы смотрите не на самый пожар, а на трюки пожарников. А лучше всего самому помогать тушить или хотя бы советовать тем, кто тушит. Гасить пожар - увлекательная работа: огонь так и шипит, так и фыркает... А вот носить воду из реки никому не нравится.

Странная у человека натура: если он видит какоенибудь бедствие, ему хочется, чтобы оно было грандиозным. Большой пожар или большое наводнение как-то встряхивают человека. Ему кажется, что он получил от жизни что-то новое. А может быть, в нем просто говорит языческое благоговение перед стихией? Не знаю.

На следующий день там было, как... ну, словом, как на пожарище, лучше уж не скажешь. Огонь - красивая штука, но вид пожарища ужасен. Все равно как в любви. Смотришь беспомощно и думаешь, что от такой беды век не оправишься...

Был там молодой полицейский, он расследовал причины пожара.

- Господин вахмистр, - сказал ему шорник Антон, - головой ручаюсь, что это поджог. Почему бы пожару случиться именно в день моих именин, когда я сидел за столом? В толк, однако, не возьму, кому это вздумалось мстить мне. Зла я никому не делаю, политикой не занимаюсь. Просто не знаю, кто мог иметь на меня зуб.

Был полдень, солнце светило вовсю. Вахмистр ходил по пожарищу, думая: "Черт теперь разберет, отчего загорелось".

- Слушайте, Антон, - спросил он вдруг, - а что это такое блестит у вас наверху, вон на той балке?

- Там было слуховое окно, - отвечал шорник. - Наверное, какой-нибудь гвоздик.

- Нет, это не гвоздик, - возразил полицейский. - Больше похоже на зеркальце.

- Откуда там быть зеркальцу? - удивился шорник. - На чердаке у меня только солома.

- Нет, это зеркальце, - отвечает вахмистр. - Я вам его покажу.

Приставил он пожарную лестницу к обгоревшей балке, влез наверх и говорит:

- Так вот оно что, Антон! Это не гвоздик и не зеркальце, а круглое стеклышко. Оно прикреплено к балке. Для чего оно там у вас?

- А бог его знает, - ответил шорник. - Верно, дети играли.

Полицейский рассматривал стеклышко да вдруг как вскрикнет:

- Ах, черт, оно жжется! Это что же такое? - И потер себе кончик носа. - Тьфу, пропасть! - воскликнул он снова. - Теперь оно мне руку обожгло. Ну-ка, Антон, живо подайте мне сюда клочок бумаги!

Шорник протянул ему листок из блокнота. Вахмистр подержал бумажку под стеклом.

- Так вот, Антон, - сказал он через минуту, - по-моему, дело ясное.

Он слез с лестницы и сунул листок под нос шорнику. В листке была прожжена круглая дырочка, и края ее еще тлели.

- К вашему сведению, Антон, - продолжал вахмистр, - это стеклышко не что иное, как двояковыпуклая линза, или лупа. А теперь я хотел бы знать, кто укрепил эту лупу здесь, на балке, как раз у охапки соломы. И говорю вам, Антон, тот, кто это сделал, уйдет отсюда в наручниках.

- Господи Иисусе! - воскликнул шорник. - У нас и лупы-то в доме не было, Э-э, погодите-ка, - спохватился он. - У меня был в ученье мальчишка, Зепп по имени, он вечно возился с такими штуками. Я его прогнал, потому что от него не было толку, в голове ветер да какие-то дурацкие опыты. Неужели пожар устроил этот чертов мальчишка?! Нет, этого не может быть, господин вахмистр, ведь я прогнал его в начале февраля. Бог весть, где он теперь, сюда с тех пор он ни разу не показал носу.

- Уж я-то дознаюсь, чья это лупа, - сказал вахмистр. Дайте-ка телеграмму в город, пусть пошлют сюда еще двух полицейских. А лупу чтобы никто пальцем не трогал. Первым делом надо найти мальчишку.

Ну, того, конечно, нашли, oн был в ученье у какого-то корзинщика в другом городе. Едва полицейский вошел в мастерскую, мальчишка затрясся, как лист,

- Зепп! - крикнул на него вахмистр. - Где ты был тринадцатого июня?

- Здесь был... здесь, - бормочет мальчик. - Я здесь с пятнадцатого февраля и никуда не отлучался, у меня свидетели есть.

- Он не врет, - сказал хозяин. - Я могу подтвердить, потому что он живет у меня и нянчит маленького.

- Вот так история! - удивился вахмистр. - Значит, это не он.

- А в чем дело? - заинтересовался корзинщик.

- Да вот, - объясняет вахмистр, - есть подозрение, что тринадцатого июня, где-то там, у черта на куличках, он поджег дом шорника, - и половина деревни сгорела.

- Тринадцатого июня? - удивленно говорит корзинщик. Слушайте-ка, это странно: как раз тринадцатого числа Зепп вдруг спрашивает меня: "Какое сегодня число? Тринадцатое, день святого Антонина? Сегодня кое-что должно случиться..."

Мальчишка вдруг вскочил и хотел дать тягу, но вахмистр ухватил его за шиворот. По дороге в кутузку Зепп во всем сознался: он был зол на шорника за то, что тот не позволял ему делать опыты и лупил Зеппа, как Сидорову козу. Решив отомстить хозяину, мальчик рассчитал, где будет стоять солнце в полдень тринадцатого июня, в день именин шорника, и укрепил на чердаке лупу под таким углом, чтобы загорелась солома, а он, Зепп, к тому времени смоется подальше.

Все это он подстроил еще в феврале и ушел от шорника.

И знаете что? Осмотреть эту лупу приезжал ученый астроном из Вены и долго качал головой, глядя, как точно она соответствует положению солнца в зените именно на тринадцатое июня. "Это, говорит, изумительная сообразительность, если учесть, что у пятнадцатилетнего мальчишки не было никаких геодезических инструментов". Что было дальше с Зеппом, не знаю, но уверен, что из этого озорника вышел бы выдающийся астроном или физик. Вторым Ньютоном мог бы стать этот чертов мальчишка! В мире ни за что ни про что пропадает много изобретательности и замечательных дарований! У людей, знаете ли, хватает терпения искать алмазы в песке и жемчуг в море, а вот отыскивать дарования и таланты, чтобы они не пропадали впустую, это никому не придет в голову.

А жаль!

1929

ИСТОРИЯ ДИРИЖЕРА КАЛИНЫ

- Кровоподтек или ушиб иногда болезненнее перелома, сказал Добеш, - особенно если удар пришелся по кости. Уж я-то знаю, я старый футболист, у меня и ребро было сломано, и ключица, и палец на ноге. Нынче не играют с такой страстью, как в мое время. В прошлом году вышел я раз на поле; решили мы, старики, показать молодежи, как раньше играли. Стал я за бека, как пятнадцать - двадцать лет назад. И вот, как раз, когда я с лету брал мяч, мой же собственный голкипер двинул меня ногой в крестец, или иначе cauda equina. В пылу игры я только выругался и забыл об этом. Но ночью началась боль!

К утру я не мог пошевелиться. Такая боль, что рукой двинешь - больно, чихнешь - больно. Замечательно, как в человеческом теле все связано одно с другим.

Лежу я на спине, словно дохлый жук, даже на бок повернуться, даже пальцем ноги пошевелить не могу.

Только охаю да кряхчу, так больно.

Пролежал я целый день и целую ночь, не сомкнул глаз ни на минуту. Удивительно, как бесконечно тянутся минуты, когда не можешь сделать никакого движения. Представляю себе, как мучительно лежать засыпанным под землей... Чтобы убить время, я складывал и умножал про себя, молился, вспоминал какие-то стихи. А ночь все не проходила.

Был, наверно, второй час утра, как вдруг я слышу, что кто-то со всех ног мчится по улице. А за ним вдогонку человек шесть, и слышны крики: "я тебе задам", "я тебе покажу", "ишь сволочь ты этакая", "паршивец" и тому подобное. Как раз под моими окнами они его догнали, и началась потасовка слышно, как бьют ногами, лупят по физиономии, кряхтят, хрипят... Слышны глухие удары, словно бьют палкой по голове. И никаких криков. Черт возьми, это никуда не годится, - шестеро колотят одного, словно это мешок с сеном. Хотел я встать и крикнуть им, что это свинство. Но тут же взревел от боли. Не могу двинуться! Ужасная вещь бессилие! Я скрежетал зубами и мычал от злости. Вдруг что-то во мне хрустнуло, я вскочил с кровати, схватил палку и помчался вниз по лестнице. Выбежал на улицу - ничего не вижу. Наткнулся на какого-то парня и давай его дубасить палкой. Остальные разбежались, и я лупцую этого балбеса, ах, как лупцую, никого в жизни так не бил.

Только потом я заметил, что у меня от боли текут слезы. По лестнице я взбирался не меньше часа, пока попал в постель, но зато утром мог не только двигаться, но и ходить... Просто чудо...

- Хотел бы я знать, - задумчиво добавил Добеш, - кого я дубасил? Кого-нибудь из той шестерки или того, за кем они гнались? Во всяком случае, один на один - это честная драка.

- Да, беспомощность - страшная вещь, - согласился дирижер и композитор Калина, качая головой. - Я однажды это испытал. Дело было в Ливерпуле, меня туда пригласили дирижировать оркестром. Английского языка я совершенно не знаю, но мы, музыканты, всегда понимаем друг друга, особенно, когда на помощь приходит дирижерская палочка. Постучишь по пульту, крикнешь что-нибудь, повращаешь глазами, взмахнешь рукой, значит начать все сначала... Таким способом удается выразить даже самые тонкие нюансы: например, покажу вот так руками, и всякий понимает, что это мистический взлет души, избавление ее от всех тягот и житейской скорби...

Так вот, приехал я в Ливерпуль. Меня уже ждали на вокзале и отвезли в гостиницу отдохнуть.

Я принял ванну, пошел осмотреть город и... заблудился.

Когда мне случается попасть в новый город, я прежде всего иду к реке. С берега обычно видна, так сказать, оркестровка города. С одной стороны, уличный шум - барабаны и литавры, трубы, горны и медь, а с другой - река, то есть струнная группа, пианиссимо скрипок и арф. И вы слышите всю симфонию города. Но в Ливерпуле река - не знаю, как она называется, бурая, неприглядная, и на ней шум, грохот, треск, звонки, гудки, всюду пароходы, пакетботы, баржи, склады, верфи, краны. Я очень люблю всякие корабли, и толстопузые. смолистые барки, и красные грузовые суда, и белоснежные океанские пароходы.

"Океан, наверно, где-нибудь тут за углом", - сказал я себе и, решив, что надо на него посмотреть, зашагал вниз по реке. Иду час, иду два - вижу только склады и доки, изредка корабли, то высокие, как собор, то с тремя толстыми скошенными дымовыми трубами. Всюду пахнет рыбой, конским потом, джутом, ромом, пшеницей, углем и железом... Вы заметили, что, когда много железа, оно издает ясно ощутимый своеобразный запах?

Я брел словно во сне. Но вот стемнело, настала ночь, и я оказался один на каком-то песчаном берегу. Напротив светил маяк, вдали двигались огоньки - должно быть, там и был океан. Я сел на груду досок, охваченный сладким чувством одиночества и затерянности.

Долго я слушал шелест прибоя и вздохи океана и чуть не заскулил от грусти.

Потом подошла какая-то парочка, мужчина и женщина, и, не заметив меня, уселась ко мне спиной и тихо заговорила. Понимай я по-английски, я бы, конечно, кашлянул, чтобы они знали, что их слышат.

Но так как я на их языке знал только слово "отель" и "шиллинг", то остался сидеть молча.

Сперва они говорили очень staccato 1. Потом мужчина начал тихо и медленно что-то объяснять, словно нехотя и с трудом. И вдруг сорвался и сразу все выложил. Женщина вскрикнула от ужаса и возмущенно затараторила. Но он сжал ей руку так, что она застонала, и стал сквозь зубы ее уговаривать. Это не был любовный разговор, для музыканта в этом не могло быть сомнения. Любовные темы имеют совсем другой каданс и не звучат столь сдавленно. Любовный разговор - это альтовая скрипка. А здесь был почти контрабас, игравший presto rubato 2, в одном тоне, словно мужчина все время повторял одну и ту же фразу. Мне стало не по себе: этот человек говорил что-то дурное. Женщина начала тихо плакать и несколько раз протестующе вскрикнула, словно сопротивляясь ему. Голос у нее был похож на кларнет, чуть-чуть глуховатый, видимо, она была не очень молода.

Потом мужской голос заговорил резче, словно приказывая или угрожая. Женщина начала с отчаянием умолять, заикаясь от страха, как человек, которому наложили ледяной компресс. Слышно было, как у нее стучали зубы. Мужчина ворчал низким голосом, почти любовно, в басовом ключе. Женский плач перешел в отрывистое и покорное всхлипывание. Я понял, что сопротивление сломлено. Потом влюбленный бас зазвучал снова, теперь выше и отрывистей. Обдуманно, категорически он произносил фразу за фразой.

Женщина лишь беспомощно всхлипывала или охала, но это было уже не сопротивление, а безумный страх, не перед собеседником, а перед чем-то ужасным, что предстоит в будущем. Мужчина снова понизил голос и начал что-то успокоительно гудеть, но в его тоне чувствовались угрожающие интонации. Рыдания женщины перешли в покорные вздохи. Ледяным шепотом мужчина задал несколько вопросов. Ответом на них, видимо, был кивок головы, так как он больше ни на чем не настаивал.

Они встали и разошлись в разные стороны.

1 отрывисто (мал.).

2 быстро, в свободном темпе (итал.).

Я не верю в предчувствия, но верю в музыку. Слушая этот ночной разговор, я был совершенно убежден, что контрабас склонял кларнет к чему-то преступному. Я знал, что кларнет вернется домой и безвольно сделает все, что велел бас. Я все это слышал, а слышать - это больше, чем понимать слова. Я знал, что готовится преступление, и даже знал какое. Это было понятно из того, что слышалось в обоих голосах, это было в их тембре, в кадансе, в ритме, в паузах, в цезурах... Музыка - точная вещь, точнее речи!

Кларнет был слишком примитивен, чтобы совершить что-нибудь самому. Он будет лишь помогать: даст ключ или откроет дверь. Тот грубый, низкий бас совершит задуманное, а кларнет будет в это время задыхаться от ужаса. Не сомневаясь, что готовится злодеяние, я поспешил в город. Надо что-то предпринять, надо помешать этому! Ужасная вещь - сознавать, что ты запаздываешь, когда творится такое...

Наконец я увидел на углу полисмена. Запыхавшись, подбегаю к нему.

- Мистер, - кричу я, - здесь, в городе, замышляется убийство!

Полисмен пожал плечами и произнес что-то непонятное. "О господи, - вспомнил я, - ведь он меня не понимает".

- Убийство! - кричу я ему, словно глухому. - Понимаете? Хотят убить какую-то одинокую леди. Ее служанка или экономка - сообщница убийцы. Черт побери, сделайте же что-нибудь!

Полисмен только покачал головой и сказал по-английски что-то вроде "да, да".

- Мистер, - твердил я возмущенно, содрогаясь от бешенства и страха, - эта несчастная женщина откроет дверь своему любовнику, головой за это ручаюсь. Надо действовать, надо найти ее!

Тут я сообразил, что даже не знаю, как она выглядит. А если бы и знал, то не сумел бы объяснить.

- О господи! - воскликнул я. - Но ведь это немыслимо ничего не сделать!

Полисмен внимательно глядел на меня и, казалось, хотел успокоить. Я схватился за голову.

- Глупец! - воскликнул я в отчаянии. - Ну, так я сам ее найду!

Конечно, это было нелепо, но, зная, что дело идет о человеческой жизни, я не мог сидеть сложа руки.

Всю ночь я бегал по Ливерпулю в поисках дома, в который лезет грабитель. Странный город, мертвый и жуткий ночью... К утру я сидел на обочине тротуара и стонал от усталости. Полисмен нашел меня там и отвел в гостиницу.

Не помию, как я дирижировал в то утро на репетиции. Но, наконец, отшвырнул палочку и выбежал на улицу. Мальчишки продавали вечерние газеты.

Я купил одну и увидел крупный заголовок: Murder, а под ним фотографию седовласой леди. По-моему, "Murder" значит по-английски "Убийство"...

1929

СМЕРТЬ БАРОНА ГАНДАРЫ

- Ну, сыщики в Ливерпуле, наверное, сцапали этого убийцу, - заметил Меншик. - Ведь это был профессионал, а их обычно ловят. Полиция в таких случаях просто забирает всех известных ей рецидивистов и требует с каждого: а ну-ка, докажи свое алиби.

Если алиби нет, стало быть, ты и есть преступник. Полиция не любит иметь дело с неизвестными величинами преступного мира, она, если можно так выразиться, стремится привести их к общему знаменателю.

Когда человек попадается ей в руки, она его сфотографирует, измерит, снимет отпечатки пальцев, и, готово дело, он уже на примете. С той поры сыщики с доверием обращаются к нему, как только что-нибудь стрясется, приходят по старой памяти, как вы заходите к своему парикмахеру или в табачную лавочку. Хуже, если преступление совершил новичок или любитель вроде вас или меня. Тогда полицейским труднее его сцапать.

У меня в полиции есть один родственник, дядя моей жены, следователь по уголовным делам Питр.

Так вот, этот дядюшка Питр утверждает, что грабеж - обычно дело рук профессионала, в убийстве же скорее всего бывает повинен кто-нибудь из родных.

У него, знаете ли, на этот счет очень устойчивые взгляды. Он, например, утверждает, что убийца редко бывает незнаком с убитым; мол, убить постороннего не так-то просто. Среди знакомых легче найдется повод для убийства, а в семье и подавно. Когда дядюшке поручают расследовать убийство, он обычно прикидывает, для кого оно всего легче, и берется прямо за такого человека. "Знаешь, Меншик, - говаривал он, - воображения и сообразительности у меня ни на грош, у нас в полиции всякий скажет, что Питр - отъявленный тупица. Я, понимаешь ли, так же недалек, как и убийца; все, что я способен придумать, так же тупо, обыденно и заурядно, как его побуждения, замыслы и поступки".

Не знаю, помиит ли кто из вас дело об убийстве иностранца, барона Гандары. Этакий загадочный авантюрист, красивый, как Люцифер, смуглый, волосы цвета вороньего крыла. Жил он в особняке у Гребовки. Что иной раз там творилось, описать невозможно! И вот однажды, на рассвете, в этом особняке хлопнули два револьверных выстрела, послышался какой-то шум, а потом барона нашли в саду мертвым. Бумажник его исчез, но никаких следов преступник не оставил. В общем, крайне загадочный случай. Поручили его моему дяде, Питру, который в это время как раз не был занят. Начальник ему сказал как бы между прочим:

- Это дело не в вашем обычном стиле, коллега, но вы постарайтесь доказать, что вам еще рано на пенсию...

Дядя Питр пробормотал, что постарается, и отправился на место преступления. Там он, разумеется, ничего не обнаружил, выругал сыщиков, пошел обратно на службу, сел за стол и закурил сигарету. Тот, кто увидел бы его в облаках вонючего дыма, решил бы, конечно, что он сосредоточенно обдумывает порученное ему дело. И непременно ошибся бы: дядюшка Питр никогда ничего не обдумывал, потому что принципиально отвергал всякие размышления. "Убийца тоже не размышляет, - говорил он. - Ему или взбредет в голову, или не взбредет".

Остальные полицейские следователи жалели дядюшку Питра. "Не для него это дело, - говорили они, - жаль, пропадает такой интересный случай, Питр может раскрыть убийство старушки, которую пристукнул племянник, или прислуги, погибшей от руки своего кавалера".

Один коллега, полицейский комиссар Мейзлик, заглянул к дядюшке Питру словно бы ненароком, сел на краешек стола и говорит:

- Так как, господин следователь, что нового с этим Гандарой?

- Вероятно, у него был племянник, - заметил дядюшка Питр.

- Господин следователь, - сказал Мейзлик, желая помочь ему. - Это совсем не тот случай. Я вам скажу, в чем тут дело. Барон Гандара был крупный международный шпион. Кто знает, чьи интересы замешаны в этом деле... У меня из головы не выходит его бумажник. На вашем месте я постарался бы выяснить...

Дядюшка Питр покачал головой.

- У каждого свои методы, коллега, - сказал он. - По-моему, прежде всего надо выяснить, не было ли у убитого родственников, которые могут рассчитывать на наследство...

- Во-вторых, - продолжал Мейзлик, - нам известно, что барон Гандара был азартный карточный игрок. Вы, господин советник, не бываете в обществе, играете только в домино у Меншика, у вас нет знакомых, сведущих в таких делах. Если вам угодно, я наведу справки, кто играл с Гандарой в последние дни... Понимаете, здесь мог иметь место так называемый долг чести...

Дядюшка Питр поморщился.

- Все это не для меня, - сказал он. - Я никогда не работал в высшем свете и на старости лет не стану с ним связываться. Не говорите мне о долге чести, таких случаев в моей практике не было. Если это не убийство по семейным обстоятельствам, так, стало быть, убийство с целью грабежа, а его мог совершить только кто-нибудь из домашних, так всегда бывает. Может быть, у кухарки есть племянник...

- А может быть, убийца - шофер Гандары, - сказал Мейзлик, чтобы поддразнить дядюшку,

Дядюшка Питр покачал головой.

- Шофер? - возразил он. - В мое время этого не случалось. Не припомню, чтобы шофер совершил убийство с целью грабежа. Шоферы пьянствуют и воруют хозяйский бензин. Но убивать?.. Я не знаю такого случая. Молодой человек, я придерживаюсь своего опыта. Поживите-ка с мое...

Юрист Мейзлик был как на иголках.

- Господин следователь, - быстро сказал он, - есть еще третья возможность. У барона Гандары была связь с одной замужней дамой. Красивейшая женщина Праги! Может быть, это убийство из ревности?

- Бывает, бывает, - согласился дядюшка Питр. - Таких убийств на моей памяти было пять штук. А кто муж этой дамочки?

- Коммерсант, - ответил Мейзлик, - владелец крупнейшей фирмы.

Дядюшка Питр задумался.

- Опять ничего не получается, - сказал он. - У меня еще не было случая, чтобы крупный коммерсант кого-нибудь застрелил. Мошенничество - это пожалуйста. Но убийства из ревности совершаются в других кругах общества. Так-то, коллега.

- Господин следователь, - продолжал Мейзлик, - вам известно, на какие средства жил барон Гандара? Он занимался шантажом. Гандара знал ужасные вещи о... ну, о многих очень богатых людях. Стоит призадуматься над тем, кому могло быть выгодно... гм... устранить его.

- Ах, вот как! - заметил дядя Питр. - Такой случай у меня однажды был, но мы не сумели уличить убийцу и только осрамились. Нет, и не думайте, я уже раз обжегся на таком деле, во второй раз не хочу! Для меня достаточно обыкновенного грабежа с убийством, я не люблю сенсаций и загадочных случаев. В ваши годы я тоже мечтал раскрыть нашумевшее преступление. Честолюбие, ничего не поделаешь, молодой человек. С годами это проходит, и мы начинаем понимать, что бывают только заурядные случаи...

- Барон Гандара не был заурядной фигурой, - возразил Мейзлик. - Я его знал: авантюрист, черный, как цыган, красивейший негодяй, какого я когда-либо видел. Загадочная, демоническая личность. Шулер и самозванный барон. Послушайте меня, такой человек не умирает обыкновенной смертью и даже не становится жертвой заурядного убийства. Здесь что-то покрупнее. Это крайне таинственное дело.

- Зачем же его сунули мне? - недовольно проворчал дядюшка Питр. - У меня голова не так варит, чтобы разгадывать всякие тайны. Плевать мне на загадочные дела. Я люблю заурядные, примитивные преступления, вроде убийства лавочницы. Переучиваться я теперь не стану, молодой человек. Раз это дело поручили мне, я его отработаю по-своему, из него выйдет обычный грабеж с убийством. Если бы он достался вам, вы бы сделали из него уголовную сенсацию, любовную историю или политическую аферу. У вас, Мейзлик, романтические наклонности, вы бы это убийство превратили в феерическое дело. Жаль, что его не дали вам.

- Слушайте, - хрипло сказал Мейзлик. - Вы не станете возражать, если я... совершенно неофициально, частным образом... тоже занялся бы этим делом? Видите ли, у меня много знакомых, которым кое-что известно о Гандаре... Разумеется, вся моя информация была бы в вашем распоряжении, - поспешно добавил он. - Дело оставалось бы за вами. А?

Дядюшка Питр раздраженно фыркнул.

- Покорно благодарю, - сказал он. - Но ничего не выйдет. Вы, коллега, работаете совсем в другом стиле. У вас получится совсем не то, что у меня, наши методы несовместимы. Ну, что бы я делал с вашими шпионами, игроками, светскими дамами и всем этим избранным обществом? Нет, приятель, это не для меня. Если дело расследую я, то из него получится мой обычный, вульгарный казус... Каждый работает, как умеет.

В дверь постучали. Вошел полицейский агент.

- Господин следователь, - доложил он. - Мы выяснили, что у привратника в доме Гандары есть племянник. Парень двадцати лет, без определенных занятий, живет в Вршовице, дом номер тысяча четыреста пятьдесят один. Он часто бывал у этого привратника. А у служанки Гандары есть любовник, солдат. Но он сейчас на маневрах.

- Вот и хорошо, - сказал дядюшка Питр. - Навестите-ка этого племянничка, сделайте у него обыск и приведите его сюда.

Через два часа в руках у Питра был бумажник Гандары, найденный под матрацем у того парня. Ночью убийцу взяли в какой-то пьяной компании, а к утру он сознался, что застрелил Гандару, чтобы украсть бумажник, в котором было пятьдесят с лишним тысяч крон.

- Вот видишь, Меншик, - сказал мне дядюшка Питр. - Это совершенно такой же случай, как со старухой с Кршеменцовой улицы. Ее тоже убил племянник привратника. Черт подери, подумать только, как разукрасил бы это дело Мейзлик, попадись оно ему в руки. Но у меня для этого не хватает воображения, вот что!

1929

ПОХОЖДЕНИЯ БРАЧНОГО АФЕРИСТА

- Что правда, то правда, - скромно откашлявшись, вставил сыскной агент Голуб. - Мы, полицейские, не любим из ряда вон выходящих событий и новых людей в преступном мире. Гораздо приятнее иметь дело со старым, испытанным правонарушителем. В таких случаях мы, во-первых, сразу знаем, чьих это рук дело, потому что каждый из них работает на свой лад. Во-вторых, мы знаем, где найти его, а, в-третьих, он не утруждает нас запирательством, так как знает, что все равно оно не поможет. Да, господа, работать с опытным человеком - для сыщика одно удовольствие. И в тюрьме тоже, скажу вам, профессиональные преступники пользуются доверием и благосклонностью начальства. Новички и случайные арестанты - это ворчуны и скандалисты. Все им не так... А вот старый преступник знает, что тюрьма - это профессиональный риск, и, попадая за решетку, не портит жизнь себе и другим. Но дело, собственно, не в этом.

Лет пять тому назад стали мы вдруг получать донесения из различных мест о неизвестном брачном аферисте. Судя по описаниям, этот аферист был пожилой полный мужчина, лысый, с пятью золотыми зубами. Он называл себя Мюллером, Прохазкой, Шимеком, Шебеком, Шиндеркой, Билеком, Громадкой, Пиводой, Бергром, Бейчеком, Сточесом и еще тысячью фамилий. Описание не подходило ни к одному из известных нам брачных аферистов; видимо, это был какой-то новый. Наш шеф вызвал меня и говорит:

- Голуб, вы занимаетесь вокзалами и поездами. Поглядывайте, не встретится ли вам где-нибудь субъект с пятью золотыми зубами.

Ладно, начал я заглядывать в рот пассажирам. За две недели я обнаружил троих с золотыми зубами и заставил их предъявить документы. Черт возьми, оказалось, что один из них инспектор училищ, а другой даже член парламента. Знали бы вы, как они честили меня и как мне попало у нас, в полиции! Тут я озлился и твердо решил, что доберусь до этого типа. Хоть его аферы не по моей специальности, но мне хотелось отплатить ему за неприятности, которые я из-за него претерпел.

Частным порядком я навестил обманутых вдов и сирот, у которых выманил деньги этот жулик с золотыми зубами, обещая жениться. Вы себе представить не можете, как умеют хныкать и жаловаться эти многострадальные сироты и вдовы! Но все они сходились на том, что обманщик был интеллигентный и представительный господин с золотыми зубами, он красиво и вдохновенно говорил о прелестях семейной жизни. Слушали они его охотно, но ни одна не сняла отпечатков пальцев... До чего легковерны женщины! Одиннадцатая жертва - это было в Каменице - сквозь слезы рассказала мне, что этот субъект был у нее три раза. Он всегда приезжал поездом в половине одиннадцатого утра и, когда в последний раз уходил с ее сбережениями в кармане, взглянул на номер дома и с удивлением сказал:

- Смотрите-ка, Марженка, сама судьба указывает, что мы должны пожениться: номер вашего дома шестьсот восемнадцать, а я всегда выезжаю к вам поездом в шесть восемнадцать. Не доброе ли это знамение?

Услышав такие слова, я сказал: "Ей-богу, это знамение!" И тотчас вытащил из кармана расписание поездов. Из него я без труда выяснил, с какой станции можно выехать в 6 часов 18 минут, чтобы пересесть на поезд, прибывающий в Каменице в 10 часов 35 минут. Тщательно все проверив, я убедился, что это станция Выстроите-Нововес. Железнодорожный сыщик, знаете ли, должен хорошо ориентироваться в таких вещах.

В первый же свободный день я поехал в Бьгстршице и спрашиваю там, на вокзале, не ездит ли оттуда толстый господин с золотыми зубами. "Ездит, - говорит мне начальник станции. Это коммивояжер Лацина, что живет вон там, в домике на нижней улице. Вчера вечером он как раз откуда-то приехал".

Пошел я к этому Лацине. В сенях встречаю маленькую аккуратненькую хозяйку, спрашиваю ее: "Здесь живет господин Лацина?" - "Это, говорит, мой муж, он сейчас спит после обеда". - "Не важно", - говорю я и иду в комнаты. На диване лежит человек без пиджака; увидев меня, он восклицает: "Батюшки мои, господин Голуб! Мамочка, подай ему стул".

Тут у меня вся злость прошла - это был мой старый знакомый, аферкст Плихта, специалист по лотерейным билетам. За ним числилось не меньше десяти отсидок.

- Здорово, Вацлав, - говорю я. - Бросил уже лотереи?

- Бросил, - говорит Плихта, садясь на диване. - В таком деле вечно надо быть на ногах, а я уже не мальчик. Пятьдесят два года. Хочется отдохнуть. Без конца шататься по домам это уже не для меня.

- Поэтому ты и взялся за брачные аферы, старый мошенник?

Плихта вздохнул:

- Господин Голуб, надо же человеку чем-то жить. Видите ли, когда я в последний раз сидел в кутузке, у меня испортились зубы. Я думаю, это от чечевичной похлебки. Пришлось вставить золотые. Вы себе представить не можете, какое доверие вызывает человек с золотыми зубами. Кроме того, у меня улучшилось пищеварение, и я пополнел. С такими данными волей-неволей пришлось взяться за брачные дела.

- А где деньги? - прервал я. - У меня в блокноте записаны все твои аферы - их одиннадцать, на общую сумму двести шестнадцать тысяч крон. Где они?

- Ах, господин Голуб, - отвечает Плихта. - Здесь все имущество принадлежит жене. Дело есть дело. Мое только то, что на мне - шестьсот пятьдесят крон, золотые часы и золотые зубы. Мамочка, я поеду с господином Голубом в Прагу... Но зубы я вставил в рассрочку и должен еще заплатить за них триста крон. Эту сумму я себе оставлю.

- А сто пятьдесят крон ты должен портному, - напомнила, мамочка.

- Правильно! - сказал Плихта. - Господин Голуб, я превыше всего ставлю порядочность и аккуратность. Эти качества всегда написаны у человека на лице. Верно? У кого нет долгов, тот смело глядит всем в глаза. Без этого нельзя делать дела. Мамочка, обмахни щеткой мое пальто, чтобы я не осрамил тебя в Праге... Поехали, господин Голуб?

Плихте дали всего пять месяцев, потому что все женщины заявили на суде, что давали ему деньги добровольно и что прощают его. Только одна не захотела простить - богатая вдова, которую он накрыл всего на пять тысяч.

Через полгода я снова услышал о двух брачных аферах. Опять Плихта, подумал я, но не стал заниматься этим делом. Однажды пришлось мне поехать на вокзал в Пардубице, там как раз орудовал один "багажник", - знаете, вор, что крадет чемоданы на перроне. Недалеко от Пардубице жила на даче моя семья. Я взял для них в чемоданчик сарделек и копченой колбасы - в деревне, видите ли, это редкость. Я по привычке прошел через весь поезд.

Гляжу - в одном купе сидит Плихта и обольщает немолодую даму разговорами о нынешнем падении нравов.

- А! - говорю я. - Опять небось обещаешь жениться?

Плихта покраснел и, торопливо объяснив спутнице, что ему нужно поговорить со мной по торговому делу, вышел в коридор и сказал мне с укором:

- Господин Голуб, зачем же так при посторонних! Достаточно кивка, и я сразу выйду к вам. По какому делу вы хотите меня притянуть?

- Опять нам заявили о двух брачных аферах, - говорю я. Но я сейчас занят, так что сдам тебя полицейскому посту в Пардубице.

- Пожалуйста, не делайте этого, господин Голуб. Я привык к вам, да и вы меня знаете. Уж лучше я пойду с вами. Прошу вас, господин Голуб, ради старого знакомства.

- Никак не выходит, - говорю я. - Я должен заехать к своим, это в часе езды отсюда. Куда же мне девать тебя на это время?

- А я с вами поеду, господин Голуб. По крайней мере вам не будет скучно.

И он поехал со мной. Когда мы вышли за город, он говорит:

- Дайте-ка ваш чемоданчик, господин Голуб, я его понесу. И знаете что: я пожилой человек. Когда вы на людях говорите мне "ты", получается нехорошее впечатление...

Ну, я представил его жене и свояченице как старого знакомого. Так слушайте же, что вышло. Свояченице моей двадцать пять лет, она очень недурна собой. Плихта с ней мило так и солидно побеседовал, а детям дал по конфетке. После кофе он предложил погулять с барышней и детьми и подмигнул мне: мол, мы, мужчины, понимаем друг друга, у вас с женой есть о чем поговорить. Вот какой это был деликатный человек!

Когда они через час вернулись, дети держали Плихту за руки, а свояченица раскраснелась, как пион, и на прощанье долго жала ему руку.

- Слушай, Плихта, - сказал я, когда мы вышли из дому. - С чего это тебе вздумалось кружить голову нашей Маничке?

- Привычка, - отвечал Плихта немного грустно. - Господин Голуб, я тут ни при чем, все дело в золотых зубах. Мне от них одни неприятности, честное слово. Я женщинам никогда не говорю о любви, в моем возрасте это не подобает. Но именно поэтому они и клюют. Иногда мне думается, что у них нет настоящих чувств, а одна лишь корысть, потому что у меня внешность обеспеченного человека.

Когда мы пришли на вокзал в Пардубице, я говорю ему:

- Ну, Плихта, придется все-таки сдать тебя здешней полиции. Мне тут нужно заняться расследованием одной кражи.

- Господин Голуб, - стал он упрашивать, - оставьте меня пока на вокзале, в ресторане. Я закажу чай и почитаю газеты. Вот вам все мои деньги, четырнадцать тысяч с лишним. Без денег я не убегу, у меня на билет даже не осталось.

Оставил я его в ресторане, а сам пошел по делам.

Через час заглядываю в окно: сидит на том же месте, нацепив золотое пенсне, и читает газеты. Еще через полчаса я покончил с делами и захожу за ним. Вижу, он уже за соседним столиком, в обществе какой-то шикарной блондинки, с достоинством отчитывает кельнера за то, что тот подал ей кофе с пенками.

Увидев меня, он распрощался с дамочкой и подошел ко мне.

- Господин Голуб, не могли бы вы забрать меня через недельку? Как раз работа подвернулась.

- Очень богатая дама? - спрашиваю я.

Плихта даже рукой махнул.

- У нее фабрика, - прошептал он. - И ей нужен опытный человек, который мог бы помочь ей советом. Сейчас она как раз собирается купить новое оборудование.

- Ага, - говорю я, - так пойдем, я тебя представлю.

И подхожу к этой дамочке.

- Здорово, - говорю, - Лойзичка! Все еще ловишь пожилых мужчин?

Блондинка покраснела до корней волос и говорит:

- Батюшки мои, господин Голуб, я не знала, что это ваш знакомый.

- Ну, так убирайся подобру-поздорову. Господин советник юстиции Дундр давно интересуется тобой. Он, видишь ли, называет твои проделки мошенничеством.

Плихта был просто убит горем.

- Господин Голуб, - говорит он, - никогда оы не подумал, что эта дамочка тоже аферистка.

- Да, - отвечаю, - да еще и легкого поведения. Представь себе: она выманивает деньги у пожилых мужчин, обещая выйти за них замуж.

Плихта даже побледнел.

- Какая низость! - воскликнул он. - Можно ли после этого верить женщинам?! Господин Голуб, это переходит всякие границы!

- Ладно, - говорю, - подожди меня здесь, я куплю тебе билет в Прагу. Какой тебе класс, второй или третий?

- Господин Голуб, - возразил Плихта, - зачем же бросать деньги на ветер? Я как арестованный имею право на бесплатный проезд. Уж вы меня отвезите на казенный счет. Нашему брату приходится беречь каждую копейку.

Всю дорогу Плихта честил эту дамочку. Я никогда не видел такого глубокого и благородного негодования.

В Праге, когда мы вышли из вагона, Плихта говорит:

- Господин Голуб, я знаю, что на этот раз получу семь месяцев. А я, видите ли, очень недолюбливаю тюремную кормежку. Четырнадцать тысяч, что вы у меня взяли, это весь мой доход от последнего дела. Могу я позволить себе хотя бы поужинать? Кроме того, мне хотелось бы угостить вас. Ведь помните, я у вас пил кофе.

Мы вместе пошли в лучший трактир. Плихта заказал себе бифштекс и выпил пять кружек пива, а я заплатил из его кошелька, после того как он трижды проверил, не обманул ли нас кельнер.

- Ну, а теперь в полицию, - говорю я.

- Одну минуточку, господин Голуб, - говорит он. - В этом последнем деле у меня были большие накладные расходы. Четыре поездки туда и обратно по сорока восьми крон за билет триста восемьдесят четыре кроны. - Он нацепил пенсне и подсчитал на клочке бумаги. - Потом питание примерно по тридцать крон в день... я должен хорошо питаться, господин Голуб, это производственная необходимость... итого сто двадцать крон. Букет, что я преподнес барышне, стоил тридцать пять крон, это долг вежливости. Обручальное кольцо - двести сорок крон, оно было позолоченное, господин Голуб. Не будь я порядочный человек, я бы сказал, что оно золотое, и посчитал бы за шестьсот крон. Кроме того, я купил ей торт за тридцать крон. Далее, пять писем, по кроне на марку, и объявление в газете, по которому я с ней познакомился, восемнадцать крон. Общий итог, стало быть, восемьсот тридцать две кроны. Эту сумму вы, пожалуйста, вычтите из отобранных у меня денег. Я эти восемьсот тридцать две кроны пока оставлю у вас. Я люблю порядок, господин Голуб, накладные расходы должны быть покрыты. Ну вот, а теперь пошли.

Уже в коридоре полицейского управления Плихта вспомнил еще один расход:

- Господин Голуб, я этой барышне подарил флакон духов. Заприходуйте мне, пожалуйста, еще двадцать крон.

Затем он тщательно высморкался и безмятежно проследовал в кутузку.

1929

ВЗЛОМЩИК-ПОЭТ

- Случается иной раз и по-другому, - помолчав, сказал редактор Зах. - Иногда просто не знаешь, что движет человеком - угрызения совести или хвастливость и фанфаронство. Особенно у профессиональных преступников, которые прямо-таки упиваются своей деятельностью. Мне думается, что многие из них зачахли бы с тоски, если бы общество не проявляло к ним интереса. Этакие специалисты прямо-таки греются в лучах общественного внимания. Я не утверждаю, конечно, что люди крадут и грабят только ради славы. Делают они это из-за денег, по легкомыслию или под влиянием дурных товарищей. Но, познав однажды aura popularis 1, преступники впадают в эдакую манию величия, так же как политиканы и всякие иные деятели.

Несколько лет назад я редактировал отличную провинциальную еженедельную газету "Восточный курьер".

Сам-то я, правда, уроженец Западной Чехии, но вы бы не поверили, с каким пылом я отстаивал местные интересы восточных районов! Край там тихий, гористый, как на картинке: журчат ручейки, растут сливы...

Но я еженедельно призывал "наш кряжистый горный народ" упорно бороться за кусок хлеба с суровой природой и неприязненно настроенным правительством!..

1 лучи славы (лат.).

И писал я все это, доложу вам, с жаром, от всего сердца.

Два года я проторчал в "Восточном курьере" и за это время вдолбил тамошним жителям, что они "кряжистые горцы", что их жизнь "тяжела, но героична", а их край "хоть и беден, но прекрасен своими меланхолическими горами". Словом, превратил Чаславский округ почти в Норвегию. Из этого видно, на какие великие дела способны журналисты!

Работая в провинциальной газете, надо, разумеется, прежде всего не упускать из виду местных событий. Вот однажды зашел ко мне полицейский комиссар и говорит:

- Сегодня ночью какая-то бестия обчистила магазин Вашаты, знаете, "Торговля разными товарами". И как вам понравится, господин редактор, - этот негодяй сочинил там стихи и оставил их на прилавке! Наглость, а?

- Покажите стихи, - сказал я быстро. - Это подойдет для "Курьера". Вот увидите, наша газета поможет вам обнаружить преступника. Но и сам по себе этот случай - сенсация для города и всего края!

Словом, после долгих уговоров я получил стихи и напечатал их в "Восточном курьере".

Я прочту вам из них, что помню. Начинались они как-то так:

Вот час двенадцатый пробил,

Громила, час твой наступил.

Все хорошенько взвесь и смерь,

Когда ты взламываешь дверь.

Чу! Слышны на дворе шаги.

Я здесь один, мне все - враги.

Но я не трушу. Тишина.

Лишь сердце дрогнет, как струна.

Шаги затихли. Пронесло!

Эх, воровское ремесло!

Дверь заскрипела, подалась,

Теперь не трусь и в лавку влазь.

Сиротка я. Судьба мне - камень.

Вот слез бы было бедной маме....

Пропала жизнь. Мне не везет.

Вот слышу, где-то мышь грызет.

Она да я - мы оба воры,

Нам жить в ладу, не зная ссоры.

Я поделиться с ней решил,

Ей малость хлебца накрошил.

Нейдет. Отважится не скоро.

Видать, и вор боится вора...

Потом там было еще что-то, а кончалось так:

Писал бы, - муза не смолкает,

Да жалко, свечка догорает.

Я опубликовал эти стихи, подвергнув их обстоятельному психологическому и литературному анализу.

Я выявил в них элементы баллады, благожелательно указав на тонкие струны в душе преступника. Все это произвело своего рода сенсацию. Газеты других партий в разных провинциальных городах утверждали, что это грубая и нелепая фальсификация, иные недоброжелатели Восточной Чехии заявляли, что это плагиат, скверный перевод с английского и так далее. Я как раз был в разгаре полемики с оппонентами, защищая нашего местного взломщика-поэта, когда ко мне снова заглянул полицейский комиссар и сказал:

- Господин редактор, не пора ли покончить с этим проклятым жуликом? Посудите сами: за одну неделю он обокрал две квартиры и еще лавку и всюду оставил длинные стихи.

- Хорошо, - сказал я. - Тиснем их в газете.

- Хорошо? - проворчал комиссар. - Да ведь это значит потакать вору! К воровству его теперь побуждает главным образом литературное тщеславие. Нет, вы должны дать ему по рукам. Напишите в газете, что стихи дрянь, что в них нет никакой формы или мало настроения, - словом, придумайте что-нибудь. Тогда, мне кажется, ворюга перестанет красть - Гм, говорю я, - этого написать нельзя, поскольку мы только что его расхвалили. Но знаете, что? Не будем печатать его стихов, и баста!

Прекрасно. В ближайшие две недели было зарегистрировано пять краж со взломом и стихами, но "Восточный курьер" молчал о них, словно воды в рот набрал. Я, правда, опасался, как бы наш вор, побуждаемый уязвленным авторским самолюбием, не перебрался куда-нибудь в Турновский или Таборский край и не стал там сенсацией для местных щелкоперов. Представляете себе, как бы они обрадовались?

Взломщик был так сбит с толку нашим молчанием, что недели три о нем не было ни слуху ни духу, а потом кражи начались снова, с той разницей, что стихи он теперь посылал по почте прямо в редакцию "Восточного курьера". Но "Курьер" был неумолим. Во-первых, я не хотел вызывать недовольства местных властей, а во-вторых, стихи с каждым разом становились все хуже. Автор начал повторяться, изобретал какие-то романтические выкрутасы, словом, стал вести себя как настоящий писатель.

Однажды ночью прихожу я, посвистывая, как скворец, к себе домой и чиркаю спичку, чтобы зажечь лампу. Вдруг у меня за спиной кто-то дунул и погасил спичку.

- Не зажигать света! - сказал глухой голос. - Это я.

- Ага! - отозвался я. - А что вы хотите?

- Пришел спросить, как там с моими стихами, - ответил глухой голос.

- Приятель, - говорю я, не сообразив сразу, о каких стихах идет речь. - Сейчас неприемные часы. Приходите завтра в редакцию в одиннадцать.

- Чтобы меня там сцапали? - мрачно спросил голос. - Нет, это не пойдет. Почему вы не печатаете больше моих стихов?

Тут я только догадался, что это наш вор.

- Это долго объяснять, - сказал я ему. - Садитесь, молодой человек. Хотите знать, почему я не печатаю ваших стихов? Пожалуйста. Потому что они никуда не годятся. Вот.

- А я думал... - печально сказал голос, - что... что они не хуже тех первых.

- Да, первые были неплохи, - сказал я строго. - В них была непосредственность, понимаете? Своеобразие, свежесть, острота восприятия, настроение, - словом, все. А остальные стихи, милый человек, ни к черту не годятся.

- Да я будто... - жалобно произнес голос, - будто я писал их так же, как и те первые.

- Вот именно, - сказал я неумолимо. - Вы лишь повторялись. Опять в них были шаги на улице...

- Так я же их слышал, - защищался голос. - Господин редактор, когда воруешь, надо держать ушки на макушке, слушать, кто там под окном шлепает.

- И опять в них была мышь... - продолжал я.

- Мышь! - нерешительно возразил голос. - Так в лавках завсегда бывают мыши. Я об них писал только в трех...

- Короче говоря, - перебил я, - ваши стихи превратились в пустой литературный шаблон. Без оригинальности, без вдохновения, без новых образов и эмоций. Это не годится, друг мой. Поэт не смеет повторяться.

Мой гость с минуту помолчал.

- Господин редактор, - сказал он, - да ведь оно завсегда одно и то же. Попробуйте воровать, - что одна кража, что другая... Нелегкое это дело.

- Да, - сказал я. - Надо бы вам взяться за другое ремесло.

- Обчистить церковь, что ли? - предложил голос. - Или часовню на кладбище?

Я сделал энергичный отрицательный жест.

- Нет, - говорю, - это не поможет. Дело не в материале, молодой человек, дело в его творческой интерпретации. В ваших стихах нет никакого конфликта, в них каждый раз дается только внешнее описание заурядной кражи. Вам надо найти какую-нибудь свою внутреннюю тему. Например, раскаяние.

- Раскаяние? - с сомнением сказал голос. - И вы думаете, стихи тогда станут лучше?

- Разумеется! - воскликнул я. - Друг мой, это придаст им психологическую глубину и внутреннюю законченность.

- Попробую, - задумчиво отозвался голос. - Не знаю только, пойдут ли у меня кражи на лад. Понимаете, потеряешь тогда уверенность в себе. А без нее сразу засыплешься.

- А хоть бы и так! - воскликнул я. - Дорогой мой, что за беда, если вы попадетесь?! Представляете себе, какие стихи вы напишете in carcere et catenis! * Погодите, я вам покажу одну поэму, написанную в тюрьме. Ошалеете!

- И она была в газетах? - спросил замирающий от волнения голос.

- Голубчик, это одна из самых прославленных поэм в мире. Зажгите лампу, я вам ее прочту.

Мой гость чиркнул спичку и зажег лампу. Он оказался бледным, прыщеватым юношей - таким может быть и жулик и поэт.

- Погодите, - говорю, - я сейчас найду ее.

И взял с полки перевод "Баллады Рэдингской тюрьмы" * Оскара Уайльда. Тогда она была в моде.

В жизни я не декламировал с таким чувством, как в эту ночь, читая ему вслух знаменитую балладу, особенно строку "каждый убивает как может". Гость не спускал с меня глаз. А когда мы дошли до того места, где герой поднимается на эшафот, он закрыл лицо руками и всхлипнул.

Я дочитал, и мы замолчали. Мне не хотелось нарушать величия этой минуты. Открыв окно, я сказал:

- Кратчайший путь вон там, через забор. Покойной ночи.

И погасил лампу.

- Покойной ночи, - произнес в темноте взволнованный голос. - Так я попробую. Большое спасибо.

И он исчез бесшумно, как летучая мышь. Все-таки это был ловкий вор.

Через два дня его поймали. Он сидел с листком бумаги у прилавка и грыз карандаш. На бумаге была только одна строчка "Каждый ворует как может..." - явное подражание "Балладе Рэдингской тюрьмы".

Суд дал ему полтора года, как рецедивисту-взломщику.

Через какой-нибудь месяц мне принесли от него целую тетрадку стихов. Вор описывал страшные вещи: сырые тюремные подземелья, казематы, решетки, звенящие оковы на ногах, заплесневелый хлеб, дорогу на эшафот и невесть что еще. Я прямо ужаснулся чудовишным условиям в этой тюрьме.

Журналист, знаете ли, проникнет всюду, вот я и устроил так, что начальник той тюрьмы пригласил меня осмотреть ее. Это оказалось вполне гуманное и благоустроенное заведение. Своего вора я застал как раз в тот момент, когда он доедал чечевичную похлебку из жестяной миски.

- Ну что, - говорю я ему, - где же эти звенящие оковы, о которых вы писали?

Вор смутился и растерянно покосился на начальника тюрьмы.

- Господин редактор, - забормотал он, - так про то, что тут есть, не напишешь никаких стихов. Что поделаешь!

- Так у вас нет никаких жалоб? - спрашиваю я.

- Никаких, - говорит он смущенно. - Только вот стихи писать не об чем.

Больше я с ним не встречался. Ни в рубрике "Из зала суда", ни в поэзии.

1 В темнице и карцере (лат.).

ДЕЛО ГОСПОДИНА ГАВЛЕНЫ

- Раз уж господин редактор завел речь о газете, - сказал Беран, - я вам кое-что скажу. Что большинство читателей прежде всего ищет в газете? Ясно, "Из зала суда". Кто знает, почему это их так интересует - потому ли, что каждый из них в глубине души правонарушитель, или же, наоборот, они черпают в судебных отчетах моральное удовлетворение? Во всяком случае, этот отдел читают с увлечением. А раз так, значит, он должен появляться регулярно каждый день.

Однако же возьмите, к примеру, судебные каникулы: суд на замке, но судебная хроника в газете должна быть. А то еще часто случается, что ни в одном суде нет интересного дела. Однако судебный хроникер должен дать интересный отчет во что бы то ни стало. В таких случаях беднягам репортерам приходится это "интересное дельце" попросту высасывать из пальца.

Существует настоящая торговля такими вымышленными процессами. Репортеры их продают, покупают, одалживают, обменивают на пачку папирос и так далее. Я все это знаю потому, что у моей хозяйки на квартире жил судебный хроникер. Забулдыга был и лентяй, но способный парень, а платили ему буквально гроши...

Однажды в кафе, где обычно сходились судебные хроникеры, появился какой-то странный, неопрятный человек с одутловатым лицом. Звали его Гавлена, был он неудачник, недоучившийся юрист. Никто не знал, чем он живет, да и сам он едва ли отдавал себе в этом отчет. Так вот, у этого бездельника Гавлены был весьма своеобразный юридический талант: стоило дать ему сигару и кружку пива, как он, закурив и прикрыв глаза, начинал без запинки излагать вам интереснейший судебный казус. Он приводил основные тезисы защиты, удачную прокурорскую реплику и заканчивал обоснованным решением суда. Потом, словно проснувшись, открывал глаза и бубнил: "Одолжите пять крон".

Как-то раз репортеры решили испытать его "на выносливость": не сходя с места, он сочинил двадцать один судебный казус, один лучше другого, и только на двадцать втором запнулся и сказал: "Постойте-ка, это не подсудно единоличному судье... и судебной коллегии тоже. Это компетенция суда присяжных, а я им не занимаюсь". Он был принципиальным противником суда присяжных. Его приговоры всегда были строги, но с юридической точки зрения безупречны. Это был его конек.

Репортеры, увидев, что "отчеты" Гавлены много интересней и разнообразней того, что делается в суде, создали своего рода картель: Гавлена получал за каждое сочиненное им "дело" по определенному тарифу - десять крон и сигару, а кроме того "сдельную плату" - по две кроны за каждый месяц тюрьмы, который он присуждал вымышленному преступнику. Сами понимаете - чем строже приговор, тем серьезнее дело. Читатели газет всегда с необычайным интересом читали судебную хронику, когда там появлялись липовые "отчеты" Гавлены. Что и говорить, газеты нынче уже не те, что в его времена, - теперь в них одна политика да газетная грызня - не знаю, кому охота читать это.

Однажды Гавлена сфантазировал очередное дело...

Это не был шедевр, но прежде с такими же делами все сходило благополучно, а на этом сорвалось.

Вкратце дело было такое. Какой-то старый холостяк якобы поссорился с почтенной вдовой, живущей в доме напротив. Чтобы досадить ей, он купил попугая и научил его всякий раз, когда вдова выходила на балкон, кричать на всю улицу "Ты шлюха". Вдова подала на холостяка в суд, обвиняя его в оскорблении личности. Районный суд признал, что обвиняемый использовал попугая для публичного осмеяния пострадавшей, и приговорил холостяка именем республики к четырнадцати дням тюрьмы условно и к возмещению судебных издержек. "С вас одиннадцать крон и сигара", - закончил Гавлена свой отчет.

Этот отчет появился в шести газетах, разумеется в различном изложении. В одной газете он прошел под заголовком "В тихом доме", в другой - "Холостяк и бедная вдова", в третьей - "Попугай под судом" и так далее. И вдруг все эти газеты получили циркулярное письмо из министерства юстиции. В письме говорилось, что "министерство просит сообщить, какой именно районный суд рассматривал дело, отчет о котором помещен в таком-то номере вашей уважаемой газеты, ибо возбуждение оного дела, равно как и состоявшееся решение суда, незаконно, поскольку криминальные слова принадлежат не подсудимому, а попугаю, и нельзя считать доказанным, что попугай имел в виду именно потерпевшую; таким образом, налицо нет состава преступления, предусмотренного статьей об оскорблении личности. В худшем случае имело место только нарушение общественного спокойствия, и виновник, следовательно, подлежит лишь административно-полицейским мерам воздействия штрафу или предупреждению с предписанием убрать упомянутую птицу. В связи со всем вышеизложенным министерство юстиции желает знать, какой суд рассматривал данное дело, дабы начать соответствующее расследование..." и т. д. и т. д.; в общем, этакая бюрократическая канитель.

- Черт побери, Гавлена, заварили вы кашу! - накинулись репортеры на своего поставщика. - Приговор-то ваш никуда не годится, он незаконный!

Гавлена побледнел как мел.

- Как! - закричал он. - Мой приговор не законен? Тысяча чертей! Министерство смеет утверждать это обо мне, Гавлене? - Репортеры никогда ие видели столь оскорбленного и рассерженного человека. - Я им покажу, где раки зимуют! - вне себя кричал Гавлена. - Они еще увидят, не законен или законен мой приговор. Я этого так не оставлю!

От огорчения он тут же напился до положения риз.

Потом взял лист бумаги и написал в министерство юстиции письмо с пространным юридическим анализом, из которого следовало, что приговор правилен, ибо когда владелец попугая учил птицу ругать соседку, то уже в этом проявилось заранее обдуманное намерение нанести оскорбление личности, явно имеющее противозаконный характер. Далее, означенный попугай это не субъект, но объект права, орудие преступления и т. д. Короче говоря, это был самый блестящий и тонкий юридический анализ, который репортерам когда-либо доводилось читать. Гавлена подписал его "неслужащий кандидат прав Вацлав Гавлена" и отправил в министерство.

- Вот! - сказал он. - И пока не решится это дело, я не буду заниматься судебными отчетами. Мне нужно получить моральное удовлетворение.

Министерство юстиции, разумеется, никак не реагировало на письмо Гавлены. А он ходил, насупившись, мрачный, еще более неопрятный, и даже похудел. Поняв, что ответа из министерства не будет, он загрустил, молча отплевывался в ответ на вое вопросы и в конце концов заявил:

- Погодите, я им покажу, кто прав!

Два месяца его никто не видел. Потом он пришел сияющий и объявил:

- Против меня уже возбуждено судебное преследование. Ух, чертова баба, каких трудов стоило ее уговорить! Кто бы думал, что пожилая женщина может быть так миролюбива. Пришлось мне дать ей подписку, что судебные издержки в любом случае несу я. Итак, господа, теперь это дело разрешит суд.

- Какое? - спросили репортеры.

- Ну, с попугаем, - ответил Гавлена. - Я же сказал вам, что этого так не оставлю. Я, знаете ли, купил себе попугая и научил его кричать: "Ты шлюха! Ты чертова баба!" Пришлось попотеть с этой птицей - полтора месяца я не выходил из дому, только и твердил: "Ты шлюха!" Зато теперь попугай великолепно произносит эти слова, но - эдакий идиот! - орет их с утра до вечера, никак не может приучиться кричать их только моей соседке, что живет напротив. Она, знаете ли, учительница музыки, из хорошей семьи, очень милая старушка. Но в доме у нас больше нет женщин, пришлось выбрать ее. Да, скажу я вам, выдумать такое правонарушение - пара пустяков, а вот осуществить его на практике - это другое дело... Никак мне не удавалось приучить хулигана-попугая, чтобы он ругал только ее. Орет на каждого, такая зловредная птица!

Гавлена залпом осушил кружку пива и продолжал:

- Тогда я придумал другой трюк. Как только соседка показывалась во дворе или у окошка, я быстро отворял свое окно, и попугай орал: "Ты шлюха, ты чертова баба!" И что бы вы думали: старушка смеялась и кричала мне: "Ну и попугай у вас, господин Гавлена!" Черт ее возьми, эту старуху! Две недели я ее уговаривал, пока она, наконец, подала на меня в суд. В свидетелях - жильцы всего дома. Уж теперь-то суду не уйти от этого казуса! - И Гавлена радостно потирал руки. - Не я буду, если мне не припаяют за оскорбление личности. Я этого так не оставлю, я им покажу, этим чинушам из министерства!

До самого дня суда Гавлена беспробудно пьянствовал, волновался и сгорал от нетерпения. На суде он вел себя с большим достоинством, произнес против себя обвинительную речь, ссылаясь на свидетельские показания всех жильцов дома, могущих подтвердить, что оскорбление было умышленным и публичным, и требовал сурового наказания. Судья, добродушный старый советник юстиции, почесал бородку и объявил, что хочет сам слышать попугая, а потому разбор дела откладывается. Подсудимому предлагается к следуюшему судебному заседанию доставить в суд означенную птицу в качестве вещественного доказательства, а возможно, и в качестве свидетеля.

На следующее заседание Гавлена явился с попугаем в клетке. Попугай вытаращил глаза на перепуганную секретаршу и заорал на весь зал: "Ты шлюха, ты чертова баба!"

- Довольно, - говорит судья. - Из показаний попугая Лорри явствует, что его высказывания не относились прямо и непосредственно к потерпевшей...

Попугай воззрился на судью и закричал: "Ты шлюха, ты чертова баба!"

- ...Ибо ясно, - продолжал судья, - что означенные эпитеты попугай применяет ко всем окружающим без различия пола. Таким образом, налицо нет оскорбления личности, господин Гавлена.

Гавлена вскочил как ужаленный.

- Господин судья! - запротестовал он возбужденно. - Умышленность заключается в том, что я открывал окно при появлении потерпевшей, дабы попугай ее поносил...

- Туманный случай! - сказал судья. - Может быть, открывание окна в данном случае и подозрительно, но оно не является само по себе оскорбительным действием. Я не могу осудить вас за то, что вы периодически открывали окно. Не доказано, что ваш попугай имел в виду именно потерпевшую.

- Я! Я сам имел ее в виду! - защищался Гавлена.

- Это не подтверждается свидетельскими показаниями, возразил судья. - Никто не слышал из ваших уст инкриминированного высказывания... Ничего не поделаешь, господин Гавлена, придется вас оправдать.

И, надев судейскую шапочку, он вынес оправдательный приговор.

- Я опротестовываю приговор и подаю кассационную жалобу! - чуть не плача, вскричал Гавлена, схватил клетку с попугаем и устремился к выходу.

Впоследствии репортеры иногда встречали Гавлену, угрюмого и в нетрезвом виде.

- Ну, скажите, господа, разве это правосудие! Существует ли еще право? - хныкал он. - Я этого не оставлю! Я подам в высшую инстанцию! Я добьюсь реабилитации, хотя бы мне пришлось судиться до самой смерти... Это борьба не за мои интересы, а за дело правосудия.

Чем кончилось дело в высшей инстанции, мне точно неизвестно. Я знаю только, что суд попросту не стал рассматривать кассационную жалобу на оправдательный приговор. С тех пор Гавлена исчез, словно сквозь землю провалился. Говорят, видели, как он, словно тень, бродит по улицам, бормоча что-то невнятное.

А в министерство юстиции до сих пор несколько раз в год поступает пространная пламенная жалоба "по делу об оскорблении, нанесенном попугаем..." Но поставлять репортерам судебные казусы Гавлена перестал навсегда, - видимо потому, что была поколеблена его вера в юстицию и правопорядок.

1929

ИГЛА

- Я никогда не имел дела с судом, - начал Костелецкий, но скажу вам, что больше всего мне нравится у них эта педантичность, всякие формальности и процедуры, которых там придерживаются, даже если дело выеденного яйца не стоит. Это, понимаете ли, вызывает доверие к правосудию. Уж если у Фемиды в руках весы, пусть это будут весы аптекарские. А ежели меч, то пусть он будет остер, как бритва...

В этой связи вспомнился мне случай на нашей улице.

Одна привратница, некая Машкова, купила в лавке булку, и едва начала ее жевать, вдруг почувствовала легкий укол в небо. Сунула она пальцы в рот и вынимает... иглу! Привратница обомлела, а потом заохала: "Господи боже, ведь я могла проглотить эту иголку, и она проколола бы мне желудок! Моя жизнь висела на волоске, я этого так не оставлю! Надо дознаться, какой негодяй запихнул туда иглу!"

И она отнесла недоеденную булку вместе со своей находкой в полицию.

Полицейские допросили лавочника, допросили и пекаря, который поставлял тому булки, но, разумеется, ни один из них не признал иголку своей. Дело передали судебно-следственным органам, ибо, да будет вам известно, оно подпадало под статью "о легком членовредительстве". Судебный следователь, этакий добросовестный и дотошный служака, еще раз допросил лавочника и пекаря. Оба клятвенно уверяли, что у них игла не могла попасть в булку. Следователь отправился в лавку и установил, что игл там в продаже нет. Потом он пошел в пекарню, поглядеть, как пекут булки, и просидел там целую ночь, глядя, как ставят и месят тесто, как накаливают печь, делают булки, сажают их на противень и пекут, пока они не станут золотистыми. Таким методом он выяснил, что при выпечке булок иглы действительно не применяются...

Знаете ли вы, какое чудесное дело хлебопечение?

Я-то нагляделся в детстве - ведь у моего покойного деда была пекарня. Видите ли, в хлебопечении есть два-три почти мистических таинства. Первое - когда ставят опару. Ставят ее в квашне, и там, под крышкой, происходит скрытое превращение: из муки и воды возникает живая закваска. Потом, замешивают тесто веселкой - эта процедура похожа на ритуальные танцы - и затем накрывают квашню холстиной и дают взойти. Это второе загадочное превращение - тесто величественно поднимается, пухнет, а ты не смеешь приподнять холстину и заглянуть внутрь... Все это, скажу я вам, так же прекрасно и удивительно, как беременность. Мне всегда казалось, что в квашне есть что-то от женщины. А третье таинство - сама выпечка, когда бледное и мягкое тесто превращается в хлеб.

Вы вынимаете из печи этакий темный, золотистый каравай, и пахнет он даже вкуснее, чем младенец. Это такое диво, что, по-моему, во время этих метаморфоз в пекарнях следовало бы звонить в колокола, как в церкви в храмовой праздник...

Да, так о чем же я? Ну и вот, этот следователь стал в тупик, но прекратить дело, - как бы не так!

Взял он эту иглу и отправил ее в Институт судебной экспертизы. Пусть, мол, там выяснят, попала игла в булку до выпечки или после. (Он был просто помешан на научной экспертизе.).

В институте тогда подвизался профессор Угер, этакий ученый бородач. Получив иглу, он долго ворчал: и чего только не шлют ему эти судейские; недавно прислали такие тухлые внутренности; что даже прозектор не выдержал. А что делать институту с этой иглой? Но, поразмыслив, он заинтересовался ею, знаете, с научной точки зрения. А в самом деле, сказал он себе, может быть и впрямь с иглой происходят какие-нибудь изменения, если ее подержать в тесте или испечь вместе с булкой? Ведь при брожении теста образуются кислоты, при печении происходят различные физико-химические процессы, и все это может воздействовать на поверхность иглы - механически изменить или окислить ее. Путем микроскопического исследования это можно установить.

И профессор взялся за дело.

Прежде всего он закупил несколько сотен разных игл: совсем новехоньких и более или менее ржавых, и начал у себя в институте печь булки. При первом эксперименте он положил иглы в опару, чтобы установить, как на них действует процесс брожения. При втором положил их в свежезамешанное тесто, при третьем - в тесто, начавшее всходить, и при четвертом - в уже взошедшее. Потом он сунул иглы в булки перед самой посадкой в печь. Потом - во время выпечки. Потом в горячие булки. И, наконец, в остывшие. Затем была заново проделана контрольная серия точно таких же опытов. В общем, в течение двух недель в институте только тем и занимались, что пекли булки с иглами. Профессор, доцент, четыре ассистента и служитель изо дня в день месили тесто и выпекали булочки, а потом исследовали иглы под микроскопом. На это потребовалась еще неделя, но в конце концов было точно установлено, что злополучная игла попала в уже выпеченную булку, ибо она полностью соответствовала опытным иглам, воткнутым в готовые булки.

На основе этого заключения экспертизы следователь сделал вывод, что игла попала в булку или у лавочника или по дороге из пекарни в лавку. И тогда пекарь вспомнил: мать честная, да ведь я в тот самый день выгнал с работы ученика, который разносил булки! Мальчишку вызвали, и он сознался, что в отместку хозяину сунул эту иглу в булку. Мальчишка был несовершеннолетний и отделался внушением, а пекаря оштрафовали на пятьдесят крон, ибо он отвечает за свой персонал. Вот вам пример того, как точно и досконально действует правосудие.

Но есть и еше одна сторона в этом деле. Не знаю, откуда у нас, у мужчин, такое честолюбие или упрямство. Когда химики в институте судебной экспертизы занялись опытами с булками, они вбили себе в голову, что должны печь их как заправские пекаря. Сначала булки получались не ахти какие: тесто было с закалом, а булки совсем неаппетитные. Но чем дальше, тем дело шло все лучше. В конце концов эти ученые стали даже посыпать булки маком, солью и тмином и раскатывали тесто так ловко, что любодорого поглядеть. И они с гордостью говорили, что таких отлично выпеченных и вкусно хрустящих булок, как у них в институте, не найдешь во всей Праге!

- Вы называете это упрямством, господин Костелецкий, возразил Лелек. - А по-моему, здесь скорее сказывается спортивный дух - стремление образцово справиться с делом. Настоящий мужчина гонится не за результатом, которому, может быть, грош цена.

Ему важна сама игра, знаете ли, этакий азарт при достижении цели... Я приведу вам пример, хоть вы и скажете, что это чепуха и не относится к делу.

Когда я еще работал в бухгалтерии и составлял, бывало, полугодовой отчет, подчас случалось, что цифры не сходятся. Однажды в наличности не хватило трех геллеров. Конечно, я мог просто положить в кассу эти три геллера, но это была бы неправильная игра. С бухгалтерской точки зрения это было бы неспортивно. Надо найти, в каком счете допущена ошибка, а счетов у нас было четырнадцать тысяч.

И скажу вам, когда я брался за баланс, мне всегда хотелось, чтобы там обнаружилась какая-нибудь ошибка.

Тогда я, бывало, оставался на службе хоть на всю ночь.

Положу перед собой кучу бухгалтерских книг и берусь за дело. И для меня колонки цифр становились не цифрами, они преображались просто необыкновенно.

То мне казалось, что я карабкаюсь по этим колонкам вверх, словно на крутую скалу, то я спускался по ним, как по лестнице, в глубокую шахту. Иногда я чувствовал себя охотником, который продирается сквозь чащу цифр, чтобы изловить пугливого и редкого зверя - эти самые три геллера. Или мне казалось, что я сыщик и, стоя за углом, подстерегаю преступника. Мимо проходят тысячи фигур, но я жду своей минуты, чтобы схватить за шиворот жулика - этого злодея - бухгалтерскую ошибку! Еще, бывало, мне мерещилось, что я рыболов и сижу на берегу с удочкой: вот-вот дерну за нее и... ага, попалась, бестия. Но чаще всего я воображал себя охотником, который бродит по горам, по долам, среди росистых кустиков черники. И до того мне в такие минуты становилось хорошо от этого ощущения движения и силы, такое я чувствовал вокруг себя волнующее приволье, словно и в самом деле переживал необыкновенное приключение. Целыми ночами я мог охотиться за тремя геллерами, и когда находил их, то даже не думал, что это всего лишь жалкие гроши. Это была добыча, и я шел спать, торжествующий и счастливый, и чуть не валился в сапогах на постель. Вот и все.

1929

АПОКРИФЫ

Переводы Н. АРОСЕВОЙ, А. ГУРОВИЧА, М. ЗЕЛЬДОВИЧ,

Ю. МОЛ0ЧКОВСКОГО

НАКАЗАНИЕ ПРОМЕТЕЯ

Покашливая и кряхтя после длинного, скучного судебного разбирательства, сенаторы собрались на чрезвычайное совещание, происходившее в тени священных олив.

- Итак, господа, - зевнул председатель сената Гипометей *, - до чего затянулось это проклятое разбирательство! Я думаю, что мне даже не следует делать резюме, но чтобы не было формальных придирок...

Итак, обвиняемый Прометей, здешний житель, привлеченный к судебной ответственности за то, что нашел огонь и тем самым как бы... гм, гм... нарушил существующий порядок, признался в том, что он, во-первых, действительно нашел огонь, затем в том, что он может, как только ему заблагорассудится, с помощью так называемого высекания вызвать этот огонь, в-третьих, в том, что он не скрыл соответствующим образом тайну этой предосудительной находки и даже не оповестил о ней надлежащие власти, а самовольно выдал ее, или, другими словами, передал в пользование простым людям, как явствует из показаний допрошенных нами свидетелей... Я полагаю, что этого вполне достаточно и мы можем немедленно проголосовать и вынести решение о виновности и о наказании Прометея.

- Простите, господин председатель, - возразил заседатель Апометей, - я считаю, что, принимая во внимание серьезность этого чрезвычайного заседания, было бы, может быть, удобнее вынести приговор только после обстоятельного и, так сказать, всестороннего обсуждения.

- Как вам угодно, господа, - торжественно проговорил Гипометей. - Хотя дело ясное, но, если кто-либо из вас желает добавить еще что-нибудь, пожалуйста.

- Я позволил бы себе напомнить, - отозвался присяжный Аметей и основательно откашлялся, - что, по моему мнению, во всем этом деле следует особенно подчеркнуть одну сторону. Я имею в виду религиозную сторону вопроса, господа. Будьте добры определить, что такое этот огонь? Что такое эта высеченная искра?

По признанию самого Прометея, это не что иное, как молния, а молния, как всем известно, есть проявление силы бога-громовержца. Будьте добры объяснить мне, господа, как добрался какой-то Прометей до божественного огня? По какому праву он овладел им? Где он взял его вообще? Прометей хочет уверить нас, что он просто изобрел его, но это ерунда: если бы это было так легко, то почему не изобрел огня, например, ктояибудь из нас? Я убежден, господа, что Прометей просто-напросто украл этот огонь у наших богов. Нас не собьют с толку его запирательство и увертки. Я бы квалифицировал это преступление как самую обыкновенную кражу, с одной стороны, и как злостное надругательство и святотатство - с другой. Поэтому я за то, чтобы наказать его самым суровым образом за безбожную дерзость и тем самым защитить священную собственность наших национальных богов. Вот see, что я хотел сказать, - закончил Аметей и громко высморкался в подол своей хламиды.

- Хорошо сказано, - согласился Гипометей. - Кому еще угодно выступать?

- Прошу прощения, - сказал Апометей, - но я яе могу согласиться с выводами уважаемого коллеги. Я видел, как упомянутый Прометей разжигал огонь, и скажу вам откровенно, господа, - между нами, конечно, - в этом нет ничего трудного. Открыть огонь сумел бы каждый лентяй, бездельник и козий пастух; мы не сделали этого лишь потому, что у таких серьезных людей, как мы, разумеется, нет ни времени, ни желания развлекаться какими-то камешками, высекающими огонь. Я уверяю коллегу Аметея, что это самые обыкновенные естественные силы, возиться с которыми недостойно мыслящего человека, а тем паче бога. По-моему, огонь - явление слишком ничтожное, чтобы как-нибудь задеть наши святыни.

Однако я должен обратить внимание коллег на другую сторону вопроса. А именно, огонь - по-видимому, стихия очень опасная и даже вредная. Вы слышали показания свидетелей, говоривших, что, испытывая мальчишеское открытие Прометея, они получили тяжкие ожоги, а в некоторых случаях пострадало даже и имущество. Господа, если по вине Прометея использование огня получит распространение, а этому, к сожалению, помешать уже нельзя, никто из нас не может быть уверен в своей жизни и даже в целости своего имущества, а это, господа, может означать конец всей цивилизации. Достаточно малейшей неосторожности - и что остановит эту непокорную стихию? Прометей, господа, с легкомыслием, достойным наказания, вызвал к жизни это опасное явление. Я бы обвинил его в преступлении, которое влечет за собой ряд тяжелых увечий и угрожает общественной безопасности.

Ввиду этого я предлагаю лишить Прометея свободы пожизненно, присовокупив к этому строгий режим и кандалы. Я кончил, господин председатель.

- Вы совершенно правы, коллега, - засопел Гипометей. Спрашивается, господа, на что нам вообще нужен какой-то огонь? Разве наши предки пользовались огнем? Предложить что-либо подобное - значит высказать неуважение к установленному веками порядку, это... гм... значит заниматься подрывной деятельностью. Не хватало нам еще игры с огнем! Примите также во внимание, господа, к чему это поведет: люди возле огня слишком изнежатся, они предпочтут лежать на боку, вместо того чтобы... ну, вместо того чтобы воевать и тому подобное. От этого произойдет смягчение, упадок нравов и гм... вообще беспорядок и тому подобное. Короче говоря, необходимо предпринять что-то против таких нездоровых явлений, господа. Время серьезное и вообще. Вот о чем я хотел напомнить.

- Совершенно правильно, - воскликнул Антиметей. - Все мы, конечно, согласны с нашим господином председателем, что огонь Прометея может вызвать не предусмотренные никем последствия. Господа, не будем скрывать от себя, - огонь дело огромной важности. Какие новые возможности открываются перед тем, кто владеет огнем! Только один пример: он может сжечь урожай неприятеля, спалить его оливковые рощи и так далее. Огонь, господа, дает нам, людям, новую силу и новое оружие: с помощью огня мы будем почти равны богам, - прошептал Антиметей и вдруг громко крикнул: - Обвиняю Прометея в том, что он доверил эту божественную и неодолимую стихию пастухам, рабам и всем, кто к нему приходил; что он не отдал ее в руки избранных, которые берегли бы ее как государственное сокровище и владели бы им!

Обвиняю Прометея в том, что он разгласил тайну открытия огня, которая должна была принадлежать правителям страны! Обвиняю Прометея, - кричал возмущенно Антиметей, - в том, что он научил пользоваться огнем чужестранцев; что он не утаил его от наших врагов! Прометей украл у нас огонь, потому что дал его всем! Обвиняю Прометея в государственной измене! Обвиняю его в преступлении против общественного порядка! - Антиметей кричал так, что закашлялся. - Предлагаю покарать его смертью, - произнес он наконец.

- Итак, господа, - проговорил Гипометей, - кто еще хочет взять слово? В таком случае согласно мнению суда обвиняемый Прометей признан виновным, во-первых, в злостном надругательстве и святотатстве, во-вторых, в причинении людям тяжких физических увечий и в повреждении чужого имущества, а также в нарушении общественной безопасности, в-третьих - в государственной измене. Господа, предлагаю приговорить его к пожизненному лишению свободы, со строгим режимом и кандалами, либо покарать его смертью. Гм...

- Либо то и другое вместе, - мечтательно произнес Аметей, - чтобы удовлетворить обе точки зрения.

- Как? Оба наказания вместе? - спросил председатель.

- Я именно об этом думаю, - проворчал Аметей. - Можно сделать хотя бы так... приковать Прометея пожизненно к скале и... пусть коршуны клюют его безбожную печень. Понятно, господа?

- Вполне возможно, - удовлетворенно проговорил Гипометей. - Господа, это была бы единственная в своем роде кара... гм... за преступное деяние, не так ли? Нет ли у кого-нибудь возражений? Итак, решено.

- А за что, отец, вы присудили этого Прометея к смерти? спросил Гипометея за ужином его сын Эпиметей.

- Не твоего ума дело, - проворчал Гипометей, обгладывая баранью ножку. - Эта жареная ножка куда вкуснее сырой. Так вот, значит, на что годится огонь! Мы же считались с общественными интересами, понимаешь? Куда бы это привело, если бы всякий проходимец осмелился безнаказанно открывать чтонибудь новое и великое! Не так ли? Но этому мясу все же чего-то не хватает... Ага, понял! - воскликнул он радостно. - Жареную ножку нужно бы посолить и натереть чесноком! Вот в чем дело! Это тоже открытие, мой мальчик! Прометей бы до этого не додумался.

1932

О ПАДЕНИИ НРАВОВ

Тихо было у входа в пещеру. Мужчины, размахивая копьями, с самрго утра отправились к Бланску или к Рейце, где выследили стадо оленей; женщины тем временем собирали в лесу бруснику, и оттуда доносились их пронзительные голоса и перебранка; дети, вероятнее всего, плескались под горкой в речушке- да кто уследит за этими пострелятами, за этой мелюзгой беспризорной! А первобытный старик Янечек дремал себе в тиши на мягком октябрьском солнышке; вернее сказать - храпел, и в носу у него посвистывало, но он прикидывался, будто вовсе не спит, а охраняет пещеру своего племени и властвует над ней, как оно и полагается престарелому вождю.

Жена его, старуха Янечкова, разложила свежую медвежью шкуру и принялась скоблить ее заостренным камнем. "Делать это надо основательно, пядь за пядью, не так, как молодая сноха, - подумалось вдруг старой Янечковой. - Эта вертихвостка только поскоблит спустя рукава, да и бежит нянчиться с ребятишками. В такой шкуре, - думает старуха, - и прочности-то никакой - и-и, милые, мигом порвется да сопреет! Да только я ни во что вмешиваться не стану, коли уж сын ничего ей не говорит, - тянутся старушечьи мысли. - Эх, не умеет сноха вещи беречь! Батюшки, а шкура-то прорвана! Да еще на спине!

Ох, люди добрые, - обомлела старая дама, - и какой же это нескладеха ткнул медведя в спину? Теперь вся шкура попорчена! Нет, мой ни в жизнь не сделал бы так, - с горечью думает старуха. - Мой всегда норовил попасть прямо в горло..."

- Э-кхе, гм, - закряхтел в это время старик Янечек, протирая глаза. - Наши-то не вернулись?

- Где там, - проворчала супруга. - Ишь чего захотел.

- Ох-ох-ох, - вздохнул старик, сонно моргая. - Куда им. Да ну их. А бабы где?

- Караулю я их, что ли? - сердито отозвалась Янечкова. Ясно, шляются где-то.

- А-ааа, - зевнул дед Янечек. - Шляются. Нет, чтобы... нет, чтобы скажем, того... Да уж! Вот какие дела...

Снова стало тихо; только Янечкова проворно, со злобным усердием, скоблила сырую шкуру.

- А я говорю, - начал Янечек, задумчиво почесывая спину, - вот увидишь: опять наши ничего не притащат. Еще бы - куда им с этими новыми костяными копьями, от них и проку никакого... Внушаю, внушаю сыну: пойми, говорю, нет такой прочной и твердой кости, чтобы делать из нее наконечники для копья! Вот и ты, хоть баба, а должна признать: ни в кости, ни в рогах нет... такой пробивной силы, что ли? Ударишь по кости-то - да разве костью кость перешибешь? Ясно как день! Вот каменный наконечник, это, брат... Оно конечно, с камнем-то возни побольше, зато инструмент какой! Да разве сыну втолкуешь?

- Известно, - с горечью поддакнула старуха Янечкова. Нынче никому не прикажешь.

- Да я никому и не приказываю! - вскипел дед. - Так ведь и советов не слушают! Вот вчера - нашел вон там, под скалой, славный такой плоский кремневый обломок. Его бы чуть обтесать, чтоб поострее был, и готов наконечник для копья, лучше не надо. Ну, принес домой, показываю сыну: "Гляди, мол, ничего камушек-то, а?" - "Ничего, говорит, только куда его, батя?" - "Ну, говорю, можно его приладить для копья". - "Да ну вас, батя, говорит, очень надо с ним возиться! У нас в пещере целые кучи этого старого хлама, и проку никакого; они и на древке-то не держатся, как ни привязывайте - так на что он?" Лодыри! - взорвался вдруг старик. - Нынче всякому стало лень как следует обработать кусок кремня, вот в чем дело! Разбаловались! Конечно, такой костяной наконечник в два счета сделаешь, так ведь ломается же бесперечь! "Ну и что ж такого, - говорит сын. - Заменишь новым, и делу конец!" Ох-ох-ох, и до чего этак люди докатятся? Чуть что - новое копье! Ну, сама скажи - виданное ли дело? Да такому славному кремневому наконечнику годами, брат, износу не было!

Вот попомни, еще выйдет по-моему: вернутся они, да с каким удовольствием вернутся-то, к нашему старому доброму каменному оружию! Я и приберегаю, коли что найду: старые наконечники для стрел, молоты, кремневые ножи... А он говорит хлам!

Горечь и возмущение душили старого вождя.

- И я говорю, - отозвалась старуха, желая отвлечь мужа от печальных мыслей. - Вот и со шкурами то же самое. "Матушка, - говорит мне сноха, - ну зачем их так долго скоблить? Себя пожалейте; попробуйте-ка выделывать шкуру золой, хоть вонять не будет". Нечего меня учить! - набросилась старая Янечкова на отсутствующую сноху. - Я и сама знаю, что надо! Испокон веков шкуры только скоблили, а какие шкуры получались! Ну, конечно, если тебе работать лень... Так и норовят, чтобы поменьше работать! Вот и выдумывают без конца да переиначивают... Выделывать шкуры золой! Слыханное ли дела?

- Ничего не попишешь, - зевнул старик. - Куда там, наши старинные обычаи - не по них. Толкуют, будто каменное оружие неудобно для руки. Оно отчасти и верно, да только мы не очень-то гонялись за удобствами; зато нынешние - так и смотрят, как бы ручки себе не отбить! Скажи сама, до чего этак дойти можно? Возьми ты нынешних детей. "Отстаньте вы от них, дедушка, пусть играют", - говорит сноха. Ну, хорошо, а что получится?

- Хоть бы они не устраивали такого содома, - посетовала старая дама. - Что верно, то верно, держать себя не умеют!

- Вот тебе и нынешнее воспитание, - назидательно произнес Янечек. - А если иной раз скажешь что-нибудь сыну, отвечает: "Вы, батя, этого не понимаете, теперь другие времена, другая эпоха..." Ведь и костяное оружие, говорит, еще не последнее слово; когда-нибудь, говорит, люди придумают еще какойнибудь материал... Ну, знаешь ли, это уж слишком: разве видел кто материал крепче камня, дерева или кости! Ты хоть и глупая баба, а должна признать, что... что... ну, что это переходит все границы!

Бабка Янечкова опустила руки на колени.

- Послушай, - сказала она. - Откуда только у них все эти глупости берутся?

- Говорят, это нынче в моде, - прошамкал беззубым ртом старик. - Да вот, взгляни в ту сторону, там, в четырех днях ходьбы отсюда, стало стойбищем какое-то неведомое бродячее племя, ну, сказать, голь перекатная; будто бы они такое делают... Так и знай - все глупости наша молодежь переняла от них.

И костяное оружие и прочее. И даже - они его даже покупают у них! - сердито воскликнул дед. - Отдают за это наши славные шкуры! Да когда же это бывало, чтобы чужие с добром приходили? И нечего связываться со всяким неведомым сбродом! И вообще наши предки правильно нам завещали: на любого пришельца надо нападать без всяких там околичностей да отсылать его к праотцам. Так бывало испокон века: убивать без долгих разговоров! "Да что ты, батя, - говорит сын, - теперь другие отношения, теперь вводится товарообмен!" Товарообмен! Да если я кого убью и заберу, что у него было, вот тебе и товар, и ничего я ему за это отдавать не должен - к чему же какой-то товарообмен? "Это не верно, батя, - говорит сын, ведь вы за это платите человеческой жизнью, а ее жалко!" Видала - жалко им человеческой жизни! Вот тебе нынешнее мировоззрение, - расстроенно бормотал старый вождь. - Трусы они, и все тут. Жизни им жалко! Ты вот что мне скажи - как сможет прокормиться такая гибель людей, если они перестанут убивать друг друга? Ведь и теперь уже оленей осталось до чертиков мало! Им, вишь, жалко человеческой жизни; а вот традиций не уважают, предков своих и родителей не чтят... Черт знает что! - крикнул вне себя дед. - Смотрю это раз, вижу - малюет этакий сопляк глинкой бизона на стене пещеры. Я дал ему подзатыльник, а сын говорит: "Оставьте его, бизон ведь как живой вышел!" Это уж слишком, знаешь ли! С каких это пор люди занимались такими пустяками?

Коли тебе делать нечего, так обтесывай какой-нибудь кремешок, а не малюй бизонов на стенках! На что нам такие глупости?

Бабка Янечкова строго поджала губы.

- Кабы бизон только... - пробормотала она через некоторое время.

- А что? - спросил дед.

- Ничего, - возразила старуха. - Мне и выговорить-то стыдно... Ты знаешь, - наконец решилась она, - сегодня утром я нашла... в пещере... обломок Мамонтова бивня. Он был вырезан в виде... в виде голой женщины. И грудь, и все - понятно?

- Да брось ты, - ужаснулся старик. - Кто же это вырезал?

Янечкова возмущенно пожала плечами:

- Кто его знает! Видно, кто-то из молодых. Я бросила эту мерзость в огонь, но... а грудь была - вот такая! Тьфу!

- ...Дальше некуда, - с трудом выдавил из себя дед Янечек. - Да ведь это разврат! Скажи на милость - а все оттого, что они вырезают из кости всякую чепуху! Нам такое бесстыдство и в голову бы не пришло, потому что из кремня этого и не сделаешь... Вот ойо куда ведет! Вот они их изобретения! И ведь будут выдумывать, будут какие-то новшества заводить, пока все к чертям не полетит! Нет, говорю я, - вскричал первобытный старик Янечек в пророческом вдохновении, - долго так не протянется!

1931

АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ

Письмо Аристотелю из Стагира, директору лицея в Афинах.

Дорогой Аристотель, мой великий и любимый учитель!

Долго, очень долго я не писал вам, но, как вы знаете, я был слишком занят военными делами. В походах на Гирканию, Дрангиану и Гедрозию, в битвах ва Бактрию, во время перехода через Инд поистине не было ни времени, ни желания взяться за перо. Сейчас я уже несколько месяцев нахожусь в Сузах. Но и тут опять пришлось с головой погрузиться в дела правления, пришлось назначать чиновников и ликвидировать интриги и мятежи, так что до сегодняшнего дня не было возможности написать вам о себе. Правда, из официальных сообщений вы в общих чертах знаете о моей деятельности. Но моя преданность вам и вера в ваше влияние на просвещенные умы Эллады снова побуждают меня открыть сердце вам, моему уважаемому учителю и наставнику.

Вспоминаю, как несколько лет назад (как давно это, кажется, было!) я над гробницей Ахилла сочинял вам восторженное и сумасбродное письмо. Это было накануне моего похода в Персию, и я тогда клялся, что доблестный сын Пелея будет для меня образцом на всю жизнь. Я грезил о геройстве и славе.

К этому времени за мной уже была победа над Фракией, и я думал, что веду своих македонцев и греков против Дария только затем, чтобы мы увенчали себя лаврами и были достойны своих предков, воспетых божественным Гомером. Могу сказать, что на высоте таких идеалов я был и в Херонее и в Гранике... Но сегодня я уже по-иному, политически, оцениваю значение своих тогдашних действий. Трезво смотря на вещи, надо сказать правду: нашей Македонии, плохо связанной с Грецией, постоянно грозила опасность с севера, со стороны варварской Фракии.

Фракийцы могли напасть на нашу страну в любой неблагоприятный для нас момент, а греки воспользовались бы этим, чтобы, нарушив договор с нами, отделиться от Македонии, Необходимо было захватить Фракию, чтобы обезопасить наш фланг" в случае измены Греции. Это была чисто политическая необходимость, дорогой Аристотель, но ваш ученик тогда еще не сознавал этого и предавался мечтам об ахилловских подвигах.

После покорения Фракии наше положение изменилось: мы овладели всем западным побережьем Эгейского моря вплоть до Босфора. Но нашему господству на этом море угрожала морская мощь Персии. Достигнув Геллеспонта и Босфора, мы очутились в опасной близости персидской сферы. Борьба между нами и Персией за Эгейское море и свободный проход через Проливы была неизбежна рано или поздно. На счастье, мы нанесли удар раньше, чем Дарий успел приготовиться. Я думал тогда, что иду по стопам Ахилла и, сражаясь во славу Греции, творю материал для новой Илиады. В действительности, как я понимаю это сейчас, дело было просто в необходимости оттеснить персов от Эгейского моря. И я оттеснил их, дорогой учитель, оттеснил так основательно, что занял всю Вифинию, Фригию и Каппадокию, покорил Киликию и дошел до самого Тарса. Малая Азия стала наша. Не только старая Эгейская лужа, но и весь берег Средиземного, или, как мы его называем, Египетского, моря был в наших руках.

Вы скажете, милый Аристотель, что этим была достигнута моя главная политическая и стратегическая цель - полное вытеснение Персии из греческих вод.

Однако же в результате покорения Малой Азии сложилась новая обстановка: наши новые береговые границы могли оказаться под угрозой с юга, со стороны Египта или Финикии. Персия могла бы получить от этих стран поддержку и военные материалы для продолжения войны с нами. Следовательно, стало необходимым занять берега Тира и вступить в Египет. Сделав это, мы стали властителями всего средиземноморского побережья, но одновременно возникла новая опасность: базируясь на богатую Месопотамию, Дарий мог бы вторгнуться в Сирию и отрезать наши египетские владения от малоазиатских. Следовало во что бы то ни стало разбить Дария наголову, что мне и удалось под Гавгамелом... Как вы знаете, нам достались Вавилон, Сузы, Персеполь и Пасаргады. Таким образом мы стали господствовать на Персидском заливе.

Однако, для того чтобы обезопасить нашу новую империю от возможных набегов с севера, необходимо было обезвредить мидян и гиркан. Я сделал это, и наши владения протянулись от Каспийского моря до Персидского залива, но все еще не были защищены с востока. Тогда я со своими македонцами отправился в поход, в земли ареев и дрангианов, опустошил Гедрозию и истребил арахозцев, после чего победоносно вступил в Бактрию. Военную победу я закрепил брачными узами, взяв себе в жены бактрийскую царевну Роксану. Это диктовалось политической необходимостью.

После того как я завоевал для своих македонцев и греков столь обширные земли на Востоке, мне волей-неволей пришлось искать приязни своих новых подданных - варваров. Средствами к этому были величие и пышность, без которых убогие пастухи Востока не представляют себе мощного властителя.

Скажу правду: моя старая македонская гвардия была недовольна этим. Им казалось, вероятно, что их полководец отвернулся от своих боевых ветеранов.

В этой связи я был, к сожалению, вынужден казнить моих старых соратников Филоту, * и Калисфена... * Поплатился жизнью и мой Парменион *. Я очень сожалел об этом, но другого выхода не было, ибо брожение среди македонцев ставило под угрозу мой следующий шаг. Дело в том, что я готовился к походу в Индию. Видите ли, Гедрозия и Арахозия, словно стеной, окружены высокими горами. Но, для того чтобы они стали неприступной крепостью, мне был необходим плацдарм, с которого можно предпринимать вылазки или, наоборот, отступать за крепостную стену. Такой стратегический плацдарм представляет собой Индия вплоть до реки Инд. Военная логика требовала захвата этой территории, а с нею и предмостья па другом берегу Инда. Ни один предусмотрительный политик или полководец не поступил бы иначе. Но, когда мы уже достигли реки Гифазис, мои македонцы стали роптать, говоря, что не пойдут дальше, потому что устали, ослабли от болезней и скучают по родине.

Пришлось вернуться. Это был ужасный путь для моих ветеранов, но еще ужаснее он был для меня: ведь я собирался дойти до Бенгальского залива, дабы установить для моей родной Македонии естественную границу на востоке. И вот пришлось временно отказаться от этого намерения.

Мы вернулись в Сузы. Я мог бы быть доволен, создав для македонцев и греков такую громадную империю. Но, чтобы не полагаться лишь на своих усталых людей, я принял в свое войско тридцать тысяч персов. Это хорошие солдаты, они были нужны мне для обороны восточных границ. И, представьте себе, мои ветераны очень обиделись на меня за это. Они не поняли, что, приобретая для своего народа восточные земли, во сто раз превышающие размеры Македонии, я тем самым становлюсь великим восточным монархом, что мне нужно назначать своих советников и вельмож из числа восточных владык и окружить себя пышностью Востока. Все это естественная политическая необходимость, и я принимаю ее в интересах Великой Македонии.

Обстоятельства требуют от меня все новых личных жертв, и я несу их, не ропща, мысля лишь о величии и силе своей прославленной империи. Приходится привыкать к варварской роскоши и к пышности восточных обычаев. Я взял себе в жены трех восточных царевен, а ныне, милый Аристотель, даже провозгласил себя богом.

Да, мой дорогой учитель, богом! Мои верные восточные подданные поклоняются мне и во славу мою приносят жертвы. Это политически необходимо для того, чтобы создать мне должный авторитет у этих горных скотоводов и погонщиков верблюдов. Как давно было время, когда вы учили меня действовать согласно разуму и логике! Но что поделаешь, сам разум говорит, что следует приноравливаться к человеческому неразумию.

Путь, по которому я иду, может показаться фантастическим. Но сейчас, в ночной тишине моего божественного уединения, обозревая мысленно весь этот путь, я вижу, что никогда не предпринимал ничего, что не было бы обусловлено моим предыдущим шагом.

И вот слушайте, мой милый Аристотель: ради спокойствия и порядка в империи, в интересах реальной политики было бы целесообразно провозгласить меня богом и в наших западных владениях. Уверенность, что Македония и Эллада приняли принцип моей неограниченной власти, развязала бы мне руки и здесь, на Востоке, дала бы возможность завоевать для Греции естественную границу на китайском побережье. Тем самым я бы навеки обеспечил мощь и безопасность своей Македонии. Как видите, это разумный и трезвый план. Я уже давно не тот фантазер, что произносил клятву над гробницей Ахилла.

И вот сейчас я прошу вас, моего мудрого друга и наставника, философски обосновать и убедительно мотивировать грекам и македонцам провозглашение меня богом. Делая это, я поступаю как отвечающий за себя политик и государственный муж.

Таково мое задание. От вас зависит, будете ли вы выполнять его в полном сознании политической важности, целесообразности и патриотического смысла этого дела.

Приветствую вас, мой дорогой Аристотель!

Ваш Александр.

1937

СМЕРТЬ АРХИМЕДА

Дело происходило не совсем так, как пишут в учебниках. Да, действительно правда, что Архимед был убит при взятии Сиракуз римлянами, но неправда, что к нему ворвался римский солдат и хотел захватить его в плен и что Архимед, поглощенный черчением геометрических фигур, раздраженно крикнул ему: "Не смей трогать мои круги!"

Прежде всего Архимеда никак нельзя было назвать рассеянным профессором, который даже не подозревает, что делается вокруг него: наоборот, по характеру он был прирожденным бойцом и изобретал военные машины для обороны Сиракуз. А кроме того, проникший в его дом римский воин вовсе не был пьяным мародером; это был хорошо вышколенный и весьма честолюбивый центурион * Люций, состоявший при штабе и отлично знавший, с кем он имеет дело.

Он вовсе не собирался увести Архимеда в плен; Люций остановился в дверях, отдал по-воински честь и громко произнес:

- Приветствую тебя, Архимед!

Архимед оторвался от вощеной дощечки, на которой он что-то чертил, и спросил:

- Что такое?

- Послушай, Архимед, - сказал в ответ Люций. - Мы знаем, что без твоих машин Сиракузы не могли бы продержаться даже месяц. А мы возились с ними целых два года. Уверяю тебя, что мы, солдаты, прекрасно это понимаем. Машины замечательные. Могу тебя только поздравить.

Архимед небрежно отмахнулся.

- Оставь, пожалуйста, не стоит говорить об этом. Обыкновенные метательные приспособления, игрушки и больше ничего. Серьезного научного значения они не имеют.

- Но зато имеют военное значение, - возразил Люций. - Вот что, Архимед, я пришел, чтобы предложить тебе работать с нами.

- С кем это, с нами?

- С римлянами. Ты ведь должен понимать, что Карфаген * приходит в упадок. С какой стати ты будешь ему помогать? Увидишь теперь, какую мы начнем игру с Карфагеном. Вообще вы, сиракузяне, с самого начала должны были присоединиться к нам.

- Это почему? - проворчал Архимед. - Случайно по происхождению мы греки. Зачем же нам присоединяться к римлянам?

- Потому что вы живете на острове Сицилия, а Сицилия нам нужна.

- Зачем?

- Затем, что мы хотим овладеть Средиземным морем.

- А-а!.. - задумчиво протянул Архимед и взглянул на свою дощечку. - А для чего это вам?

- Кто владеет Средиземным морем, тот владеет всем миром. Кажется, ясно.

- А вы обязательно должны владеть всем миром?

- Да. Призвание Рима быть владыкой мира. И он будет владыкой, можешь мне верить.

- Не спорю, - сказал Архимед и стер что-то на вощеной дощечке. - Но я бы вам не советовал, Люций. Понимаешь ли, быть владыкой мира - слишком хлопотно. Жалко трудов, которые придется на это положить.

- Не важно. Зато мы будем великой империей.

- Великой империей! - ворчливо повторил Архимед. - Нарисую я малый круг или большой - все равно это будет только круг, и у него всегда есть граница; жить без границ вы все равно не сможете. Или ты думаешь, что большой круг совершеннее малого? И что ты более великий геометр, если начертишь большой круг?

- Вы, греки, всегда играете словами, - ответил Люций. - А мы доказываем свою правоту иначе.

- Чем же?

- Делом. Например: мы завоевали ваши Сиракузы; следовательно, Сиракузы принадлежат нам. Разве это не ясное доказательство?

- Ясное, - сказал Архимед и слегка почесал голову заостренной металлической палочкой, которой он чертил на дощечке. - Да, вы завоевали Сиракузы, Только это уже не те Сиракузы, какие были до сих пор. Тех больше не будет. Это был великий и славный город; теперь ему уже великим не быть. Никогда. Конец Сиракузам!

- Зато великим будет Рим. Он должен быть сильнее всех на земле.

- Зачем?

- Чтобы отстоять себя. Чем мы сильнее, тем больше у нас врагов. Поэтому мы должны быть сильнее всех.

- Что касается силы, - пробормотал Архимед, - тo, видишь ли, Люций, я немного смыслю в физике и скажу тебе кое-что: сила связывает.

- Что это значит?

- Вот, видишь ли, есть такой закон. Действующая сила связывает себя. И чем сильнее вы будете, тем больше вам на это потребуется сил, и в конце концов наступит момент...

- Ну, что ты хотел сказать?

- Да нет, ничего. Я не пророк, я только физик. Сила связывает. Больше я ничего не знаю.

- Слушай, Архимед, почему бы тебе все-таки не работать с нами? Ты даже не представляешь себе, какие огромные возможности открылись бы перед тобой в Риме. Ты изготовлял бы самые могучие военные машины на свете...

- Прости меня, Люций. Я уже не молод, а мне хотелось бы разработать кое-какие из своих замыслов. Как видишь, я и сейчас сижу за чертежом.

- Но неужели, Архимед, тебя не прельщает воз* можность завоевать вместе с нами мировое господство?.. Ну, что же ты замолчал?

- Прости, - сказал Архимед, склонившись над своей дощечкой. - Что ты сказал?

- Я сказал, что такой человек, как ты, мог бы участвовать в завоевании мирового господства.

- Гм, мировое господство... - задумчиво произнес Архимед.- Ты не сердись, но у меня здесь дело поважнее. Нечто более прочное. Такое, что действительно переживет нас с тобой.

- Что это?

- Осторожно, не сотри моих кругов. Это способы вычисления площади любого сектора круга...

Несколько позже было официально объявлено, что известный ученый Архимед погиб в результате несчастного случая.

1935

МАРФА И МАРИЯ

В продолжение пути, пришел Он в одно селение; здесь женщина, именем Марфа, приняла его в дом свой; у ней была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слова Его.

Марфа же заботилась о большом угощении, и подошедши сказала: Господи! Или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне.

И Иисус сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно. Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее.

(Евангелие от Луки, 10, 38-42)

И в тот же вечер вошла Марфа к соседке своей Тамар, жене Якуба Грюнфельда, которая лежала после родов; и, видя, что огонь в очаге угасает, подложила поленьев и присела к очагу, чтобы раздуть огонь.

И когда взвилось живое пламя, смотрела Марфа в огонь и молчала.

И тогда сказала госпожа Тамар:

- Хороший вы человек, Марфочка. Так вы обо всех хлопочете - я даже не знаю, чем отплатить вам.

Но Марфа ничего не ответила и не отвела глаз от огня.

Тут спросила госпожа Тамар, сказав:

- Правда ли, Марфочка, что нынче был у вас рабби из Назарета?

И ответила Марфа:

- Был.

И сложила госпожа Тамар руки и молвила:

- То-то вам радость, Марфа; я знаю, к нам бы Он не пришел, но вы этого заслуживаете, вы ведь такая хорошая хозяйка...

Тогда склонилась Марфа к огню, проворно помешала дрова и сказала:

- Знаете, госпожа Тамар, лучше бы этого не было. Разве могло мне прийти в голову, что именно сегодня, накануне праздника... Ладно, думаю, сначала постираю. Сами знаете, сколько за нашей Марией стирки! Так вот, бросаю я грязное белье в кучу, и вдруг: "Добрый день, девушки!" - стоит Он на пороге! Я как закричу: "Мария, Мария, пойди сюда!" - чтобы она помогла мне поскорей убрать грязное белье, а Марка примчалась растрепанная и, как увидела Его, закричала, будто умалишенная: "Учитель, Учитель, вы пришли к нам?" И - бац, она уже на коленях перед Ним, рыдает и руки Ему целует... Мне так было стыдно за нее, госпожа Тамар! Что мог подумать Учитель, такая сумасшедшая истеричка, а тут еще везде грязные тряпки валяются... Я еле выговорила: "Садитесь, Учитель", и давай белье собирать; а Мария дергает Его за руку и всхлипывает: "Учитель, говорите же, скажите нам что-нибудь, раббони..." Подумайте только, госпожа Тамар, она называет Его "раббони"! И везде был беспорядок, сами знаете, как во время стирки, даже пол не подметен... Что Он только о нас подумал!

- Ну, Марфочка, ничего, - утешала ее госпожа Тамар. Мужчины и не заметят небольшого беспорядка. Я их знаю.

- Пусть так, - возразила Марфа с жестким огоньком в глазах. - Но порядок должен быть. Понимаете, госпожа Грюнфельд, вот когда Учитель обедал у того мытаря, так Мария ухитрилась омыть Ему ноги слезами и вытереть собственными волосами, Скажу вам, госпожа Тамар, - я бы не решилась сделать нечто подобное, но очень хотела бы, чтоб у Него под ногами был хоть чистый пол. Вот это - да. И расстелить перед Ним наш красивый коврик, знаете, тот, из Дамаска. А не грязное белье. Умывать Ему ноги слезами да волосами утирать - это Марка умеет, а вот причесаться, когда Он пришел, или пол подтереть - нет ее! Ей бы только бухнуться Ему в ноги да глаза вот такие сделать - мол, говори, раббони!

- И Он говорил? - нетерпеливо спросила госпожа Тамар.

- Говорил, - медленно произнесла Марфа. - Улыбался и говорил - для Марии. Я-то, сами понимаете, больше думала о том, как бы поскорее убрать белье да подать Ему хоть козьего молока с куском хлеба... Вид у Него утомленный - наверное, устал с дороги; у меня так и вертелось на языке: я, мол, вам подушки принесу, Учитель, отдохните немного, вздремните, мы будем тихие, как мышки, даже дышать перестанем... Но понимаете, госпожа Тамар, кому захочется перебивать Его речи! И вот я ходила на цыпочках, чтобы Мария догадалась быть потише, да куда там! "Говорите еще, Учитель, прошу, прошу вас, еще что-нибудь!" А Он, добрый такой, все улыбался и говорил...

- Ах, как бы я хотела слышать, что Он говорил! - вздохнула госпожа Тамар.

- Я тоже, - сухо ответила Марфа. - Но кто-то ведь должен был остудить молоко, чтобы подать Ему холодное. И должен же был кто-то достать немного меду для хлеба. Потом забежать к Эфраиму - я ведь обещала Эфраимихе доглядеть за ее детишками, когда она уйдет на базар... Да, госпожа Тамар, старая дева вроде меня тоже может кое для чего пригодиться. Господи, хоть бы наш брат Лазарь был дома! А он, как увидел утром, что я собираюсь стирать, так и говорит: "Ладно, девушки, я исчезаю; только ты, Марфа, не пропусти, если мимо пройдет этот продавец кореньев из Ливана, купи мне грудного чаю". Ведь наш Лазарь все грудью хворает, госпожа Тамар, и ему все хуже да хуже. И вот я все дум ала - хорошо бы Лазарь вернулся, пока Учитель здесь! Я верю, госпожа Тамар, Он исцелил бы нашего Лазаря; и как услышу шаги у дома, так и выбегаю на порог, кричу каждому: "Господин Ашер, господин Леви, господин Иссахар, скажите Лазарю, если встретите, пусть сейчас же идет домой!" Да еще надо было смотреть, не покажется ли продавец кореньев - прямо не знала, за что раньше приняться...

- Это мне известно, - произнесла госпожа Грюнфельд. Семья доставляет много хлопот.

- Что хлопоты, - молвила Марфа. - Но знаете, госпожа Грюнфельд, каждому ведь хочется послушать слово Божие. Я всего лишь глупая женщина, ну, вроде прислуги... И я себе думаю: должен же кто-то все это делать, должен же кто-то стряпать, и стирать, и чинить тряпки, и мыть полы, и раз уж у нашей Марки не такой характер... Она уже не так прекрасна, как раньше, госпожа Тамар; но была она такая красавица, что... что я просто не могла не служить ей, понимаете? А все почему-то думают, что я злая... но вы-то знаете, госпожа Грюнфельд, злая и несчастная женщина не может хорошо готовить, а я ведь неплохая повариха; что ж, раз Мария красивая - пусть Марфа вкусно стряпает, разве я не права? Но, госпожа Тамар, вы, верно, и это знаете: иной раз на минутку, на одну только минутку сложишь руки на коленях, и тогда странные такие мысли приходят в голову: а вдруг кто-нибудь тебе что-нибудь скажет или посмотрит на тебя так.., так, словно бы говоря: "Доченька, это ты ведь любовь свою нам отдаешь, и всю себя нам жертвуешь, телом своим полы трешь, и всю эту чистоту чистотой души своей сохраняешь; и входим мы в твой дом, словно дом этот - ты сама, Марфа, и ты по-своему много любила..." - О, это так, - сказала госпожа Грюнфельд. - И если бы у вас было шестеро детей, Марфочка, как вот у меня, тогда вы поняли бы это еще лучше.

Тогда сказала Марфа:

- Госпожа Грюнфельд, когда к нам так неожиданно пришел Он, Учитель из Назарета, я прямо ужаснулась: вдруг... вдруг он пришел, чтобы сказать прекрасные слова, которые я ждала так долго - и надо же... попал в такой беспорядок! Сердце у меня так и подскочило, в горле комок - говорить не могу только думаю: это пройдет, я просто глупая женщина, намочу пока белье и забегу к Эфраиму, и пошлю за нашим Лазарем, и прогоню кур со двора, чтобы они Ему не мешали... И потом, когда все уже было в порядке, вдруг во мне появилась чудесная уверенность: теперь я готова слушать слово Божие. И я тихо, тихонько вошла в комнату, где Он сидел и говорил. Мария сидела у Его ног, глаз с него не спускала... - Марфа сухо засмеялась. - И я подумала, какой был бы вид у меня, если бы я так пялила на него глаза!. Тут, госпожа Грюнфельд, посмотрел Он на меня так ясно и приветливо, словно хотел что-то сказать. И я вдруг увидела: боже, какой Он худой! Знаете, Он нигде не ест как следует, даже до хлеба с медом почти не притронулся... И мне пришло в голову: голубей! Я приготовлю Ему голубей! Пошлю за ними Марку на базар, а Он пока немножко отдохнет... "Мария, говорю, пойди-ка на минутку в кухню". А Мария - ни гугу, словно слепая и глухая!

- Она, верно, не хотела оставлять гостя одного, - успокаивающе заметила госпожа Тамар.

- Лучше бы она подумала о том, чем Его накормить, - жестко проговорила Марфа. - На то мы и женщины, разве нет? И когда я увидела, что Марка ни с места, только смотрит, как зачарованная, тогда... не знаю, госпожа Тамар, как это получилось, только я не могла сдержаться. "Господи, говорю, неужели Тебе все равно, что сестра моя одну меня оставила прислуживать? Скажи ей, чтобы помогла мне на кухне!" Так и вырвалось у меня...

- Ну, и Он сказал ей? - спросила госпожа Грюнфельд.

Из горящих глаз Марфы брызнули слезы.

- "Марфа, Марфа, заботлива ты и печешься о многом; а нужно только одно. Мария же выбрала благую часть, которая у нее не отнимется". Что-то в этом роде сказал Он мне, госпожа Тамар.

С минуту было тихо.

- И это все, что Он тебе сказал? - спросила госпожа Тамар.

- Все, по-моему, - ответила Марфа, порывисто вытирая слезы. - Потом я пошла купить голубей - чистые разбойники эти купцы на базаре, госпожа Грюнфельд! - изжарила их, и для вас сварила похлебку из голубиных потрохов...

- Да, знаю, - вставила госпожа Тамар. - Вы очень хорошая, Марфа.

- Нет, - упрямо возразила та. - Чтоб вы знали, впервые я не прожарила голубей как следует. - Они были жесткие; но я... все у меня валилось из рук. Ведь я безгранично верю в Него, госпожа Тамар!

- Я тоже, - благоговейно ответила госпожа Тамар. - А что еще Он говорил, Марфочка? Что он говорил Марии? О чем учил?

- Не знаю, - ответила Марфа. - Я спросила Марию - да вы ведь знаете, какая она сумасбродная. "Я уже не помню, говорит, ей-богу, не могу тебе передать ни одного слова, но это было удивительно прекрасно, Марфа, и я безмерно счастлива..."

- Что ж, это стоит того, - согласилась госпожа Тамар.

Тут Марфа высморкалась, чтобы скрыть слезы, и сказала:

- Давайте, госпожа Грюнфельд, я перепеленаю вашего постреленка...

1932

ЛАЗАРЬ

И до Вифании дошел слух, что галилеянин схвачен и брошен в темницу.

Услыхав об этом, Марфа всплеснула руками и из глаз ее брызнули слезы.

- Видите, - сказала она, - я говорила! Зачем Он пошел в Иерусалим, зачем не остался здесь! Здесь бы никто не узнал о Нем... Он мог бы спокойно плотничать... устроил бы мастерскую у нас во дворике...

Лазарь был бледен, и глаза его лихорадочно блестели.

- Это глупые речи, Марфа, - сказал он. - Он должен был идти в Иерусалим. Должен был восстать против этих... этих фарисеев и мытарей, должен был сказать им в глаза, что и как... Вы, женщины, не понимаете этого.

- Я понимаю, - тихо и страстно проговорила Мария. - И я знаю, что случится. Случится чудо. Он двинет пальцем - и стены темницы откроются... и все узнают Его, падут перед Ним на колени и будут кричать: "Чудо!"

- Как бы не так, - глухо ответила Марфа. - Он никогда не умел заботиться о себе. Ничего Он для себя не сделает, ничем себе не станет помогать. Разве что, - добавила она, широко раскрыв глаза, - разве что другие Ему помогут. Быть может, Он ждет, что Ему придут на помощь... все те, кто слышал Его... все, которым Он помогал... что они препояшут чресла мечами и прибегут...

- Конечно! - заявил Лазарь. - Вы не бойтесь, девушки, ведь за Ним - вся Иудея! Не хватает еще, чтобы... хотел бы я посмотреть... Марфа, собери вещи в дорогу. Пойду в Иерусалим.

Мария поднялась.

- Я тоже иду с тобой. Хочу видеть, как раскроются стены темницы, и Он явится в небесном сиянии... Марфа, это будет великолепно!

Марфа хотела что-то сказать, но промолчала.

- Идите, дети, - проговорила она. - Кто-то должен остаться стеречь дом... и кормить кур и коз... Сейчас я приготовлю вам одежды и хлебцы на дорогу. Я так рада, что вы там будете.

Когда она вернулась, раскрасневшись от кухонного жара, Лазарь был иссиня-бледен и встревожен.

- Мне нездоровится, Марфочка, - буркнул он. - Как на улице?

- Очень тепло, - ответила Марфа. - Хорошо вам будет идти.

- Тепло, тепло, - возразил Лазарь. - Но там, на холмах Иерусалима, всегда дует холодный ветер.

- Я приготовила тебе теплый плащ, - сказала Марфа.

- Теплый плащ... - недовольно пробормотал Лазарь. - Вспотеешь в нем, потом обдует холодом, и готово! Ну-ка, пощупай, нет ли у меня жара? Не хотелось бы мне заболеть в дороге... на Марию надежда плохая... А какой Ему будет от меня толк, если я, например, заболею?

- У тебя нет жара, - успокаивала его Марфа, думая про себя: "Боже, какой стал Лазарь странный с тех пор... с тех пор, как воскрес из мертвых!"

- Тогда меня тоже продуло, когда... когда я так сильно занемог, - озабоченно произнес Лазарь; он не любил упоминать о своей смерти, - Знаешь, Марфочка, с той поры мне все что-то не по себе. Путешествие, волнение, - нет, это не для меня. Но я, конечно, пойду, как только меня перестанет знобить.

- Я знаю, что пойдешь, - с тяжелым сердцем сказала Марфа. - Кто-то должен прийти Ему на помощь; ты ведь помнишь. - Он тебя... исцелил, - нерешительно добавила она, ибо и ей казалось неделикатным говорить о воскресении из мертвых. - Знаешь, Лазарь, когда вы Его освободите, ты сможешь попросить, чтоб Он помог тебе - если станет нехорошо...

- Это верно, - вздохнул Лазарь. - Но что, если я туда не дойду? Что, если мы придем слишком поздно? Надо взвесить все возможности. И вдруг в Иерусалиме что-нибудь произойдет? Марфа, ты не знаешь римских воинов. О боже, если бы я был здоров!

- Но ты здоров, Лазарь, - с усилием произнесла Марфа. Ты должен быть здоров, если Он тебя исцелил!

- Здоров, - с горечью протянул Лазарь. - Мне-то лучше знать, здоров я или нет. Скажу только, что с тех пор мне и минуты не было легко... Нет, нет, я Ему страшно благодарен за то, что он меня... поставил на ноги, не думай, Марфа. Но кто однажды познал это, как я, тот... тот... - Лазарь содрогнулся и закрыл лицо. - Прошу тебя, Марфа, оставь меня теперь; я соберусь с силами... только минутку... это, конечно, пройдет.

Марфа тихонько села во дворе; она смотрела в пространство сухими неподвижными глазами; руки ее были сложены, но она не молилась. Подошли черные курицы, поглядывая на нее одним глазом; но Марфа, против ожидания, не бросила им зерен, и они ушли подремать в полуденной тени.

На порог с трудом выбрался Лазарь, смертельно бледный, стуча зубами.

- Я... я не могу сейчас, Марфа, - запинаясь, выговорил он. - А мне так хотелось бы пойти... может быть, завтра...

У Марфы сжалось сердце.

- Иди, иди, ляг, Лазарь, - с трудом вымолвила она. Ты... ты не можешь никуда идти!

- Я бы пошел, - трясясь в ознобе, сказал Лазарь, - но если ты так думаешь, Марфочка... Может быть, завтра... Ты ведь не оставишь меня одного? Что я тут буду делать один!

Марфа поднялась.

- Иди, ложись, - проговорила она своим обычным грубым голосом. - Я останусь с тобой.

В это время во двор вышла Мария, готовая отправиться в путь.

- Ну, Лазарь, пойдем?

- Лазарю нельзя никуда, - сухо ответила Марфа. - Ему нездоровится.

- Тогда я пойду одна, - с глубоким вздохом молвила Мария. - Увидеть чудо.

Из глаз Лазаря медленно текли слезы.

- Мне очень хочется, пойти с ней, Марфа, но я так боюсь... еще раз умереть!

1932

О ПЯТИ ХЛЕБАХ

...Что я против Него имею? Я вам скажу прямо, сосед: против Его учения я не имею ничего. Нет. Както слушал я Его проповедь и, знаете, - чуть не стал Его учеником. Вернулся я тогда домой и говорю двоюродному брату, седельщику: надо бы тебе Его послушать; Он, знаешь ли, по-своему пророк. Красиво говорит, что верно, то верно; так за душу и берет.

У меня тогда в глазах слезы стояли, и больше всего мне хотелось закрыть свою лавочку и идти за Ним, чтобы никогда уже не терять из виду. "Раздай все, что имеешь, - говорил Он, - и следуй за мной. Люби ближнего своего, помогай бедным и прощай тем, кто тебя обидел", и все такое прочее. Я простой хлебопек, но когда я слушал Его, то, скажу вам, родилась во мне удивительная радость и боль, - не знаю, как это объяснить: тяжесть такая, что хоть опускайся на колени и плачь, - и при этом так чудно и легко, словно все с меня спадает, понимаете, все заботы, вся злоба. Я тогда так и сказал двоюродному брату - эх, ты, лопух, хоть бы постыдился, все сквернословишь, все считаешь, кто и сколько тебе должен, и сколько тебе надо платить: десятину, налоги, проценты; роздал бы ты лучше бедным все свое добро, бросил бы жену, детей, да и пошел бы за Ним...

А за то, что Он исцеляет недужных и безумных, за это я тоже Его не упрекну. Правда, какая-то странная и неестественная сила у Него; но ведь всем известно, что наши лекари шарлатаны, да и римские ничуть не лучше наших; денежки брать, это они умеют, а позовите их к умирающему - только плечами пожмут да скажут, что надо было звать раньше. Раньше!

Моя покойница жена два года страдала кровотечением; уж я водил-водил ее по докторам; вы и представить себе не можете, сколько денег выбросил, а так никто и не помог. Вот если б Он тогда ходил по городам, пал бы я перед Ним на колени и сказал бы: Господи, исцели эту женщину! И она дотронулась бы до Его одежды - и поправилась бы. Бедняжка такого натерпелась, что и не расскажешь... Нет, это хорошо, что Он исцеляет больных. Ну, конечно, лекаришки шумят, обман, мол, это и мошенничество, надо бы запретить Ему и все такое прочее; да что вы хотите, тут столкнулись разные интересы. Кто хочет помогать людям и спасать мир, тот всегда натыкается на чейнибудь интерес; на всех не угодишь, без этого не обходится. Вот я и говорю - пусть себе исцеляет, пусть даже воскрешает мертвых, но то, что Он сделал с пятью хлебами - это уж нехорошо. Как хлебопек, скажу вам - большая это была несправедливость по отношению к хлебопекам.

Вы не слыхали об этих пяти хлебах? Странно; все хлебопеки из себя выходят от этой истории. А было, говорят, так: пришла к Нему большая толпа в пустынное место, и Он исцелял больных. А как подошло к вечеру, приблизились к нему ученики Его, говоря: "Пусто место сие, и время позднее. Отпусти людей, пусть вернутся в города свои, купят себе пищи". Он тогда им и говорит: "Им нет нужды уходить, дайте вы им есть". А они Ему: "Нет у нас здесь ничего, кроме пяти хлебов и двух рыб". Тогда Он сказал: "Принесите же мне сюда". И, велев людям сесть на траву и взяв те пять хлебов и две рыбы, взглянул на небо, благословил их и, отламывая, стал давать хлеб ученикам, а они - людям. И ели все и насытились. И собрали после этого крошек - двенадцать корзин полных. А тех, которые ели, было около пяти тысяч мужей, не считая детей и женщин.

Согласитесь, сосед, ни одному хлебопеку не придется этакое по вкусу, да и с какой стати? Если это войдет в привычку, чтобы каждый мог насытить пять тысяч людей пятью хлебами и двумя рыбками - тогда хлебопекам по миру идти, что ли? Ну, рыбы - ладно; сами по себе в воде водятся, и их может ловить всякий сколько захочет. А хлебопек должен по дорогой цене муку покупать и дрова, нанимать помощника и платить ему; надо содержать лавку, надо платить налоги и мало ли что еще, так что в конце концов он рад бывает, если останется хоть какой-нибудь грош на жизнь, лишь бы не побираться.

А Этот - Этот только взглянет на небо, и уже у Него достаточно хлеба, чтобы накормить пять или сколько там тысяч человек! Мука Ему ничего не стоит, и дрова не надо невесть откуда возить, и никаких расходов, никаких трудов - конечно, эдак можно и задаром хлеб раздавать, правда? И Он не смотрит, что из-за этого окрестные хлебопеки теряют честно заработанные деньги! Нет, скажу я вам, это - неравная конкуренция, и надо бы это запретить. Пусть тогда платит налоги, как мы, если вздумал заниматься хлебопечением! На нас уже наседают люди, говорят: как же так, экие безбожные деньги вы просите за паршивый хлебец! Даром надо хлеб раздавать, как Он, да какой еще хлебушек-то у Него - белый, пышный, ароматный, пальчики оближешь! Нам уже пришлось снизить цены на булочные изделия; честное слово, продаем ниже себестоимости, лишь бы не закрывать торговли; но до чего мы этак докатимся - вот над чем ломают себе голову хлебопеки! А в другом месте, говорят, Он насытил четыре тысячи мужей, не считая детей и женщин, семью хлебами и несколькими рыбами, но там собрали только четыре корзины крошек; верно, и у Него хуже дело пошло, но нас, хлебопеков, Он разорит начисто. И я говорю вам: это Он делает только из вражды к нам, хлебопекам.

Рыбные торговцы тоже кричат, - ну, эти уж и не знают, что запрашивать за свою рыбу; рыбная ловля далеко не столь почетное ремесло, как хлебопечение.

Послушайте, сосед: я старый человек и одинок на этом свете; нет у меня ни жены, ни детей, много ли мне нужно. Вот на днях только предлагал я своему помощнику - пусть берет мою пекарню себе нашею.

Так что тут дело не в корысти; честное слово, я предпочел бы раздать свое скромное имущество и пойти за Ним, чтобы проповедовать любовь к ближнему и делать все то, что Он велит. Но раз я вижу, как Он враждебно относится к нам, хлебопекам, то и скажу: "Нет, нет! Я, как хлебопек, вижу - никакое это не спасение мира, а просто разорение для нашего брата.

Мне очень жаль, но я этого не позволю. Никак нельзя".

Конечно, мы подали на Него жалобу Ананию и наместнику зачем нарушает цеховой устав и бунтует людей. Но вам самому известно, какая волокита в этих канцеляриях. Вы меня знаете, сосед; я человек мирный и ни с кем не ищу ссоры. Но если Он явится в Иерусалим, я стану посреди улицы и буду кричать: "Распните его! Распните его!"

1937

ИКОНОБОРЧЕСТВО

К Никифору *, настоятелю монастыря св. Симеона, явился некий Прокопий, известный ученый, знаток и страстный коллекционер византийского искусства. Он был явно взволнован и, ожидая настоятеля, нетерпеливо шагал по монастырскому коридору со стрельчатыми сводами. "Красивые у них тут колонны, подумалось ему, - видимо, пятого века.

Никифор может нам помочь. Он пользуется влиянием при дворе и сам некогда был художником. И неплохим живописцем. Помню - он составлял узоры вышивок для императрицы и писал для нее иконы... Вот почему, когда руки его скрутила подагра и он не мог больше работать кистью, его сделали аббатом. Но, говорят, его слово все еще имеет вес при дворе. Иисусе Христе, какая чудесная капитель! Да, Никифор поможет. Счастье, что мы вспомнили о нем!"

- Добро пожаловать, Прокопий, - раздался за его спиной мягкий голос.

Прокопий порывисто обернулся. Позади него стоял высохший, ласковый старичок; кисти его рук утопали в длинных рукавах.

- Недурная капитель, не правда ли? - сказал он. - Старинная работа - из Наксоса *, сударь.

Прокопий поднес к губам рукав аббата.

- Я пришел к вам, отче... - взволнованно начал он, но настоятель перебил его.

- Пойдемте, погреемся на солнышке, милый мой. Тепло полезно для моей болезни. Какой день, боже, как светло! Так что же привело вас "о мне? - спросил он, когда оба уселись на каменную скамью в монастырском садике, полном жужжания пчел и аромата шалфея, тимьяна и мяты.

- Отче, - начал Прокопий, - я обращаюсь к вам как к единственному человеку, способному предотвратить тяжкий и непоправимый удар культуре. Я знаю, вы поймете меня. Вы художник, отче. Каким живописцем вы были, пока вам не было суждено принять на свои плечи высокое бремя духовной должности! Да простит мне бог, но иной раз я жалею, что вы не склоняетесь больше над деревянными дощечками, на которых некогда ваша волшебная кисть создавала прекраснейшие из византийских икон.

Отец Никифор вместо ответа поддернул длинные рукава рясы и подставил солнцу свои жалкие узловатые ручки, искривленные подагрой наподобие когтистых лап попугая.

- Полноте, - ответил он кротко. - Что вы говорите, мой милый!

- Это правда, Никифор, - молвил Прокопий (пресвятая богородица, какие страшные руки!). - Вашим иконам ныне цены нет. Недавно один еврей запрашивал за ваш образок две тысячи драхм, а когда ему их не дали, сказал, что подождет - через десять лет получит за образок в три раза больше.

Отец Никифор скромно откашлялся и покраснел от безграничной радости.

- Ах, что вы, - залепетал он. - Оставьте, стоит ли еще говорить о моих скромных способностях? Пожалуйста, не надо; ведь у вас есть теперь всеобщие любимцы, как этот... Аргиропулос, Мальвазий, Пападианос, Мегалокастрос и мало ли еще кто, например, как бишь его, ну, который делает мозаики...

- Вы имеете в виду Папанастасия? - спросил Прокопий.

- Вот-вот, - проворчал Никифор. - Говорят, его очень ценят. Ну, не знаю; я бы лично рассматривал мозаику скорее как работу каменщика, чем настоящего художника. Говорят, этот ваш... как его...

- Папанастасий?

- Да, Папанастасий. Говорят, он родом с Крита. В мое время люди иначе смотрели на критскую школу. Это не настоящее, говорили. Слишком жесткие линии, а краски! Так вы сказали, этого критянина высоко ценят? Гм, странно.

- Я ничего такого не сказал, - возразил Прокопий. - Но вы видели его последние мозаики?

Отец Никифор отрицательно покачал головой.

- Нет, нет, мой милый. Зачем мне на них смотреть! Линии как проволока, и эта кричащая позолота! Вы обратили внимание, что на его последней мозаике архангел Гавриил стоит так косо, словно вот-вот упадет? Да ведь ваш критянин не может изобразить даже фигуру, стоящую прямо!

- Видите ли, он сделал это умышленно, - нерешительно возразил Прокопий. - Из соображений композиции...

- Большое вам спасибо, - воскликнул аббат и сердито нахмурился. - Из соображений композиции! Стало быть, из соображений композиции разрешается скверный рисунок, так? И сам император * ходит любоваться, да еще говорит - интересно, очень интересно! - Отец Никифор справился с волнением. - Рисунок, прежде всего - рисунок: в этом все искусство.

- Вот слова подлинного мастера! - поспешно польстил Прокопий. - В моей коллекции есть ваше "Вознесение", и скажу вам, отче, я не отдал бы его ни за какого Никаона.

- Никаон был хороший живописец, - решительно произнес Никифор. - Классическая школа, сударь. Боже, какие прекрасные пропорции! Но мое "Вознесение" - слабая икона, Прокопий. Это неподвижные фигуры, этот Иисус с крыльями, как у аиста... А ведь Христос должен возноситься без крыльев! И это называется искусство! - Отец Никифор от волнения высморкался в рукав. - Что ж поделаешь, тогда я еще не владел рисунком. Я не умел передать ни глубины, ни движения...

Прокопий изумленно взглянул на искривленные пальцы аббата.

- Отче, вы еще пишете?

Отец Никифор покачал головой.

- Что вы, нет, нет. Так, только, порой кое-что пробую для собственного удовольствия.

- Фигуры? - вырвалось у Прокопия.

- Фигуры. Сын мой, нет ничего прекраснее человеческих фигур. Стоящие фигуры, которые, кажется, вот-вот пойдут... А за ними - фон, куда, я бы сказал, они могли уйти. Это трудно, мой милый. Что об этом знает какой-нибудь ваш... ну, как его... какой-нибудь критский каменщик со своими уродливыми чучелами!

- Как бы мне хотелось увидеть ваши новые картины, Никифор, - заметил Прокопий.

Отец Никифор махнул рукой.

- К чему? Ведь у вас есть ваш Папанастасий! Превосходный художник, как вы говорите. Соображения композиции, видите ли! Ну, если его мозаичные чучела - искусство, тогда уж я и не знаю, что такое живопись. Впрочем, вы знаток, Прокопий; и вероятно, правы, что Папанастасий - гений.

- Этого я не говорил, - запротестовал Прокопий. - Никифор, я пришел сюда не за тем, чтобы спорить с вами об искусстве, а чтобы спасти его, пока не поздно!

- Спасти - от Папанастасия? - живо осведомился Никифор.

- Нет - от императора. Вы ведь об этом знаете. Его величество император Константин Копроним под давлением определенных церковных кругов собирается запретить писание икон. Под тем предлогом, что это-де идолопоклонство или что-то в этом роде. Какая глупость, Никифор!

Аббат прикрыл глаза увядшими веками.

- Я слышал об этом, Прокопий, - пробормотал он. - Но это еще не наверное. Нет, ничего еще не решено.

- Именно потому я и пришел к вам, отче, - горячо заговорил Прокопий. - Ведь всем известно, что для императора - это только политический вопрос. Ему нет никакого дела до идолопоклонства, просто он хочет, чтоб его оставили в покое. Но уличная чернь, подстрекаемая грязными фанатиками, кричит "долой идолов", и наш благородный монарх думает, что удобнее всего уступить этому оборванному сброду. Известно вам, что уж замазали фрески в часовне Святейшей Любви?

- Слыхал я и об этом, - вздохнул аббат с закрытыми глазами. - Какой грех, матерь божия! Такие редчайшие фрески, подлинный Стефанид! Помните ли вы фигуру святой Софии, слева от благословляющего Иисуса? - Прокопий, то была прекраснейшая из стоящих фигур, какую я когда-нибудь видел. Ах, Стефанид это был художник, что и говорить!

Прокопий склонился к аббату и настойчиво зашептал:

- Никифор, в законе Моисеевом написано: "Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в водах ниже земли". Никифор, правы ли те, кто проповедует, будто богом запрещено писать картины и ваять скульптуры?

Отец Никифор покачал головой, не открывая глаз.

- Прокопий, - помолчав, сказал он со вздохом, - искусство столь же свято, как и богослужение, ибо оно... прославляет творение господа... и учит любить его. - Он начертал в воздухе знак креста своей обезображенной рукой. - Разве не был художником сам Творец? Разве не вылепил он фигуру человека из глины земной? Разве не одарил он каждый предмет очертаниями и красками? И какой еще художник, Прокопий! Никогда, никогда не исчерпаем мы возможность учиться у него... Впрочем, закон Моисея относится ко временам варварства, когда люди еще не умели хорошо рисовать.

Прокопий глубоко вздохнул.

- Я знал, отче, что вы так скажете, - почтительно произнес он. - Как священнослужитель и как художник, Никифор, вы не допустите гибели искусства!

Аббат открыл глаза.

- Я? Что я могу сделать, Прокопий? Ныне плохие времена; цивилизованный мир впадает в варварство, являются люди с Крита и еще бог весть откуда... Это ужасно, милый мой; но чем можем мы предотвратить это?

- Никифор, если вы поговорите с императором...

- Нет, нет, - перебил настоятель. - С императором я не могу говорить об этом. Он не имеет никакого отношения к искусству, Прокопий. Я слышал, будто недавно он хвалил мозаики этого вашего... как его...

- Папанастасия, отче.

- Да. Того самого, который создает уродливые безжизненные фигуры. Император понятия не имеет о том, что такое искусство. А что касается Мальвазия, то он, по-моему, столь же скверный живописец. Еще бы - равеннская школа*-. И все же ему поручили мозаики в придворной часовне! Ах, нет, при дворе ничего не добьешься, Прокопий. Не могу же я отправиться во дворец с просьбой, чтобы какому-то Аргиропулосу, или этому, - как его зовут, этого критянина, Папанастасий? - разрешили и дальше портить стены!

- Не в этом дело, отче, - терпеливо заговорил Прокопий. Но подумайте сами: если победу одержат иконоборцы, искусство будет уничтожено! И ваши иконы сожгут, Никифор!

Аббат махнул своей маленькой ручкой.

- Все они слабые, Прокопий, - невнятно произнес он. Тогда я еще не умел рисовать. А рисовать фигуры, знаете ли, не так-то просто научиться!

Прокопий протянул дрожащий палец к античному изваянию юного Вакха, наполовину скрытому цветущим кустом шиповника.

- И эта статуэтка будет разбита, - молвил он.

- Какой грех, какой грех, - прошептал Никифор, скорбно прикрывая глаза. - Мы называли эту скульптуру святым Иоанном Крестителем, но это - подлинный, совершенный Вакх. Часами, часами я любуюсь им. Это - как молитва, Прокопий.

- Вот видите, Никифор. Неужели этому божественному совершенству суждено погибнуть навеки? Неужели какой-нибудь вшивый, орущий фанатик вдребезги разобьет ее молотом?

Аббат молчал, сложив руки.

- Вы можете спасти само искусство, Никифор, - наседал Прокопий. - Ваша святая жизнь, ваша мудрость снискали вам безграничное уважение в церкви; двор почитает вас необычайно; вы будете членом Великого Синода, который призван решить, все ли скульптуры являются орудием идолопоклонства. Отче, судьба искусства в ваших руках!

- Вы переоцениваете мое влияние, Прокопий, - вздохнул аббат. - Эти фанатики сильны, и за ними стоит чернь... - Никифор помолчал. - Так вы говорите, будто уничтожат все картины и изваяния?

- Да.

- И мозаики тоже уничтожат?

- Да. Их собьют с потолков, а камушки выбросят на свалку.

- Что вы говорите, - с интересом произнес Никифор. - Значит, собьют и кособокого архангела Гавриила, созданного этим... ну...

- Вероятно, да.

- Чудесно, - захихикал аббат. - Ведь это ужасно скверная картина, милый мой. Я еще не видел столь невообразимых чучел; и это называется - "соображения композиции"! Скажу вам, Прокопий: скверный рисунок - грех и святотатство; он противен господу богу. И этому должны поклоняться люди? Нет, нет! Действительно, поклонение скверным картинам - не что иное, как идолопоклонство. Я не удивляюсь, что люди возмущаются этим. Они совершенно правы. Критская школа - ересь; и такой Папанастасий - худший еретик, нежели любой арианин *. Стало быть, говорите вы, - радостно залепетал старик,- они собьют со стен эту мазню? Вы принесли мне добрую весть, сын мой. Я рад, что вы пришли.

Никифор с трудом поднялся в знак того, что аудиенция окончена.

- Хорошая погода, не правда ли?

Прокопий встал, явно удрученный.

- Никифор, - вырвалось у него, - но и другие картины уничтожат! Слышите, все произведения искусства сожгут и разобьют!

- Ай-ай-ай, - успокоительно проговорил аббат. - Жаль, очень жаль. Но если кто-то хочет избавить человечество от скверных изображений, не стоит обращать внимания, если он немного переусердствует. Главное, больше не придется поклоняться уродливым чучелам, какие делает ваш... этот...

- Папанастасий.

- Да, да, он самый. Отвратительная критская школа, Прокопий! Я рад, что вы напомнили мне о Синоде. Буду там, Прокопий, буду, даже если бы меня пришлось нести туда на руках. Я бы до гроба не простил себе, если бы не присутствовал при сем. Главное, пусть собьют архангела Гавриила, - засмеялся Никифор, и личико его еще больше сморщилось. - Ну, господь с вами, сын мой, - и он поднял для благословения изуродованную руку.

- Господь с вами, Никифор, - безнадежно вздохнул Прокопий.

Аббат Никифор уходил, задумчиво покачивая головой.

- Скверная критская школа, - бормотал он. - Давно пора пресечь их деятельность. Ах, боже, какая ересь... этот Папанастасий... и Пападианос... У них не картины, а идолы, проклятые идолы... - выкрикивал Никифор, взмахивая больными руками. - Да, да... идолы...

1936

ОФИР

На площади св. Марка вряд ли кто оглянулся, когда стражники вели старика к дожу. Старик был оборван и грязен, и можно было подумать, что это какой-нибудь портовый воришка.

- Этот человек, - доложил podesta vicegerente 1, остановившись перед троном дожа, - заявляет, что зовут его Джованни Фиальго и что он купец из Лиссабона; он утверждает, будто был владельцем судна и его со всем экипажем и грузом захватили в плен алжирские пираты; далее он показывает, что ему удалось бежать с галеры и что он может оказать большую услугу Венецианской республике, а какую именно - он может сообщить лишь самому его милости дожу.

Старый дож пристально разглядывал взлохмаченного старика своими птичьими глазками.

- Итак, - молвил он наконец, - ты говоришь, что работал на галере?

Схваченный вместо ответа обнажил грязные щиколотки; они опухли от оков.

- А на спине, - добавил он, - сплошные шрамы, ваша милость. Если желаете, я покажу вам...

- Нет, нет, - поспешно отказался дож. - Не надо. Что хотел ты поведать нам?

1 заместитель старосты (итал.).

Оборванный старик поднял голову.

- Дайте мне судно, ваша милость, - ясным голосом проговорил он, - и я приведу его в Офир, страду золота.

- В Офир... - пробормотал дож. - Ты нашел Офир?

- Нашел, - ответил старик, - и пробыл там девять месяцев, ибо нам нужно было чинить корабль.

Дож переглянулся со своим ученым советником епископом Порденонским.

- Где же находится Офир? - спросил он старого купца.

- В трех месяцах пути отсюда, - ответил тот. - Надо обогнуть Африку, а затем плыть на полночь.

Епископ Порденонский настороженно подался вперед.

- Разве Офир на берегу моря?

- Нет. Офир лежит в девяти днях пути от морского побережья и простирается вокруг великого озера, синего, как сапфир.

Епископ Порденонский слегка кивнул.

- Но как же вы попали в глубь страны? - спросил дож. Ведь, говорят, Офир отделяют от моря непроходимые горы и пустыни.

- Да, - сказал корабельщик Фиальго, - в Офир нет путей. Пустыня кишит львами, а горы - хрустальные и гладкие, как муранское стекло *'.

- И все же ты преодолел их? - воскликнул дож.

- Да. Когда мы чинили корабль, сильно потрепанный бурями, на берег пришли люди в белых одеждах, окаймленных пурпурными полосами, и обратились к нам с приветом.

- Чернокожие? - спросил епископ.

- Нет, монсеньер. Белые, как англичане, а волосы их длинные, посыпанные золотой пудрой. Они очень красивы.

- А что, они были вооружены? - осведомился дож.

- У них были золотые копья. Они велели нам взять все железные предметы и обменять их в Офире на золото. Ибо в Офире нет железа. И они следили. чтобы мы взяли все железо: якоря, цепи, оружие, даже гвозди, которыми был сбит наш корабль.

- И что же дальше? - спросил дож.

- На берегу нас ждало стадо крылатых мулов, числом около шестидесяти. Их крылья похожи на лебединые. Называют их пегасами.

- Пегас... - задумчиво проговорил ученый епископ. - Об этом до нас дошли сведения еще от древних греков. Похоже, что греки действительно знали Офир.

- В Офире и в самом деле говорят по-гречески, - заявил старый купец. - Я знаю немного греческий язык, потому что в каждом порту есть какой-нибудь вор с Крита или из Смирны.

- Это интересные вести, - пробормотал епископ. - А что, жители Офира - христиане?

- Да простит мне бог, - ответил Фиальго, - но они настоящие язычники, монсеньер. Почитают некоего Аполлона, или как там его называют.

Енископ Порденонский покачал головой.

- Что ж, это согласуется. Вероятно, они - потомки греков, которых занесло туда морской бурей после завоевания Трои. Что же дальше?

- Дальше? - заговорил Джованни Фиальго. - Дальше - погрузили мы наше железо на этих крылатых ослов. Троим из нас мне, некоему Чико из Кадикса и Маноло Перейра из Коимбре дали крылатых коней, и вот, предводительствуемые офирскими воинами, мы полетели прямо на восток. Дорога длилась девять дней. Каждую ночь мы спускались на землю, чтобы пегасы могли попастись и напиться. Они питаются только асфоделиями и нарциссами.

- Видно, что греческого происхождения, - проворчал епископ.

- На девятый день мы увидели озеро, синее, как сапфир, продолжал старый купец. - Мы спешились на его берегу. В озере водятся серебряные рыбы с рубиновыми глазами. А песок вокруг этого озера, ваша милость, состоит из одних жемчужин, крупных, как галька. Маноло пал наземь и начал загребать жемчуг полными горстями; и тут один из наших провожатых сказал, что это - отличный песок, из него в Офире жгут известь.

Дож широко раскрыл глаза.

- Известь из жемчуга! Поразительно!

- Потом нас повели в королевский дворец. Он весь был из алебастра, только крыша золотая, и она сияла, как солнце. Там нас приняла офирская королева, сидящая на хрустальном троне.

- Разве в Офире царствует женщина? - удивился епископ.

- Да, монсеньер. Женщина ослепительной красоты, подобная некоей богине.

- Видимо, одна из амазонок, - задумчиво произнес епископ.

- А как другие женщины? - с любопытством спросил дож. Понимаешь, я говорю о женщинах вообще - есть там красивые?

Корабельщик всплеснул руками.

- Ах, ваша милость, таких не было даже в Лиссабоне во времена моей юности!

Дож замахал рукой.

- Не болтай чепухи! Говорят, в Лиссабоне женщины черные, как кошки. Вот в Венеции, старик, в Венеции каких-нибудь тридцать лет назад - о, какие здесь были женщины! Прямо с полотен Тициана! * Так что же офирские женщины? Рассказывай...

- Я уже стар, ваша милость, - сказал Фиальго. - Зато Маноло мог бы вам порассказать кое о чем, если бы его не убили мусульмане, захватившие нас у Балеар.

- А он многое мог бы рассказать? - с интересом спросил дож.

- Матерь божия, - воскликнул купец. - Вы бы даже не поверили, ваша милость. Скажу лишь, что за две недели нашего пребывания в Офире Маноло исхудал так, что его можно было вытряхнуть из собственных штанов.

- А что королева?

- На королеве был железный пояс и железные браслеты. "Говорят, у тебя есть железо, - сказала она мне. - Арабские купцы иногда продают нам железо".

- Арабские купцы! - вскричал дож, ударив кулаком по подлокотнику трона. - Вот видите, эти бездельники выхватывают из-под носа все наши рынки! Мы не потерпим этого, дело касается высших интересов Венецианской республики! Железо в Офир должны поставлять только мы, и точка! Я дам тебе три корабля, Джованни, три корабля, наполненные железом.

Епископ поднял руку.

- Что же было дальше, Джованни?

- Королева предложила мне за железо золото того же веса.

- И ты, конечно, принял, разбойник!

- Нет, монсеньер. Я сказал, что продаю железо не на вес, а по объему.

- Правильно, - вставил епископ. - Золото тяжелее.

- Особенно офирское, монсеньер. Оно в три раза тяжелее обычного и цвет имеет красный, как пламя. Тогда королева приказала выковать из золота такой же якорь, такие же гвозди, такие же цепи и такие же мечи, как наши, железные. Поэтому нам и пришлось подождать там неделю-другую.

- Зачем же им железо? - удивился дож.

- Оно у них величайшая редкость, ваша милость, - ответил купец. - Из него делают украшения и деньги. Железные гвозди они прячут в шкатулках как сокровище. Они утверждают, будто железо красивее золота.

Дож прикрыл глаза веками, похожими на веки индюка.

- Странно, - проворчал он. - Это чрезвычайно странно, Джованни. Что же было потом?

- Потом все это золото погрузили на крылатых мулов и отправили нас тем же путем на побережье. Там мы снова сколотили наше судно золотыми гвоздями, повесили золотой якорь на золотую цепь. Порванные снасти и паруса мы заменили шелковыми и с попутным ветром отплыли домой.

- А жемчуг? - спросил дож. - Жемчуга вы с собой не взяли?

- Не взяли, - ответил Фиальго. - Прошу прощенья - ведь жемчужин там было, как песчинок. Лишь несколько зерен застряло в наших туфлях, да их отобрали алжирские язычники, напавшие на нас у Балеарских островов.

- Этот рассказ, - пробормотал дож, - кажется весьма правдоподобным.

Епископ слегка кивнул.

- А что животный мир, - вдруг спохватился он. - Есть там, в Офире, например, кентавры?

- О них я не слыхал, монсеньер, - учтиво ответил корабельщик. - Зато там есть фламинго.

Епископ фыркнул.

- Ты, наверное, ошибся. Фламинго ведь водятся в Египте известно, что у них только одна нога.

- Еще у них есть дикие ослы, - продолжал Фиальго, - ослы с черными и белыми полосами, как тигры.

Епископ подозрительно взглянул на старика.

- Послушай, не думаешь ли ты смеяться над нами? Кто когда видел полосатых ослов? Одно мне непонятно, Джованни. Ты утверждаешь, будто через офирские горы вы летели на крылатых мулах.

- Да, монсеньер.

- Гм, вот как. Но, как гласят арабские источники, в офирских горах живет птица Ног, у которой, как известно, железный клюв, железные когти и бронзовое оперенье. О ней ты ничего не слышал?

- Нет, монсеньер, - с запинкой ответил корабельщик.

Епископ Порденонский презрительно качнул головой.

- Через эти горы, купец, нельзя перелететь, в этом ты нас не убедишь; ведь доказано, что там живет птица Ног. И это технически невозможно - птица Ног склевала бы твоих пегасов, как ласточка мух. Нет, милый мой, нас не проведешь! А скажи мне, мошенник, какие деревья там растут?

- Как какие деревья? - с трудом выговорил несчастный купец. - Известно какие, пальмы, монсеньер.

- Ну теперь ясно, что ты лжешь! - торжествующе молвил епископ. - Согласно свидетельству Бубона из Бискры, большого авторитета в этих вопросах, в Офире растут гранатовые деревья, у которых вместо зерен - карбункулы. Ты, приятель, выдумал преглупую историю!

Джованни Фиальго пал на колени,

- Вот как бог надо мною, монсеньер, разве мог я, необразованный купец, выдумать Офир?

- Да что ты мне толкуешь, - отчитывал ученый епископ купца, - я-то лучше тебя знаю - на свете есть Офир, страна золота; но что касается тебя, то ты лгун и мошенник. Твой рассказ противоречит надежным источникам и, следовательно, лжив. Ваша милость, этот человек обманщик.

- Еще один, - вздохнул старый дож, озабоченно моргая глазами. - Просто ужас, сколько теперь развелось этих авантюристов. Уведите его!

Podesta vicegerente поднял вопросительный взгляд.

- Как обычно, как обычно, - зевнул дож. - Пусть посидит, пока не почернеет, а там продайте его на галеры. Жаль, что он оказался обманщиком, - пробормотал он еще. - Кое в чем из того, что он наговорил, было некое ядро... Он, верно, слыхал это от арабов...

1932

ИСПОВЕДЬ ДОН ХУАНА

Смерть несчастной доньи Эльвиры была отмщена: дон Хуан Тенорио лежал с пронзенной грудью в Посада де лас Реинас и умирал.

- Эмфизема легких, - бурчал местный доктор. - Другой бы еще выкрутился, но такой потрепанный caballero, как дон Хуан... Трудное дело, Лепорелло; сказать по правде, не нравится мне его сердце. Впрочем, это понятно: после таких похождений in venere 1 - ярко выраженное истощение, господа. Я бы на твоем месте, Лепорелло, пригласил к нему на всякий случай священника; быть может, твой хозяин еще придет в сознание, хотя нынешнее состояние науки... ну, не знаю. Честь имею кланяться, caballeros.

Случилось так, что падре Хасинто уселся в ногах дона Хуана и стал ждать, когда пациент очнется; а сам тем временем молился за эту неисправимо грешную душу. "Ах, если бы мне удалось спасти душу этого закоренелого грешника, - думал добрый патер. - Его, кажется, здорово отделали - быть может, это сокрушит его гордыню и приведет чувства в состояние покаянного смирения. Не всякому доведется заполучить столь знаменитого и бессовестного распутника; да, братец ты мой, такой редкий случай не

1 любовных (лат,).

выпадал, пожалуй, и епископу Бургосскому. То-то будут шептаться люди: смотрите, вон идет падре Хасинто, тот самый, который спас душу дона Хуана..." Падре вздрогнул и перекрестился: с одной стороны, он опамятовался от дьявольского искушения гордости, с другой стороны - увидел, что умирающий дон Хуан устремил на него горящий и словно насмешливый взгляд.

- Возлюбленный сын мой, - произнес достойный падре как только мог приветливее, - ты умираешь; очень скоро ты предстанешь перед престолом высшего судии, отягощенный всеми грехами, свершенными тобой за время своей гнусной жизни. Прошу тебя во имч любви господа нашего, сними их с себя, пока еще есть время; не подобает тебе отправляться на тот свет в нечистом рубище пороков, запачканном грязью земных деяний.

- Ладно, - ответил дон Хуан, - можно еще раз сменить костюм. Падре, я всегда стремился быть одетым соответственно обстоятельствам.

- Я боюсь, - заметил падре Хасинто, - что ты не совсем меня понял. Я спрашиваю тебя - не хочешь ли ты покаяться и исповедаться в своих прегрешениях.

- Исповедаться, - глухо повторил дон Хуан. - Хорошенько очернить себя... Ах, отче, вы и не поверите, как это действует на женщин!

- Хуан, - нахмурился добрый патер, - перестань думать о земном; помни - тебе надо беседовать со своим творцом.

- Я знаю, - учтиво возразил дон Хуан. - И знаю также приличие требует, чтобы человек умирал христианином. А я всегда весьма старался соблюдать приличия... по возможности, отче. Клянусь честью, я открою все без лишних разговоров; ибо, во-первых, я слишком слаб, чтобы говорить длинно, а во-вторых, моим принципом всегда было идти к цели напрямик, коротким путем.

- Я воздаю должное твоей решимости, - сказал падре Хасинто. - Но прежде, возлюбленный сын мой, приготовься как следует, вопроси свою совесть, возбуди в себе смиренное сожаление о своих проступках. Я же пока подожду.

После этого дон Хуан закрыл глаза и принялся вопрошать свою совесть; а падре стал тихо молиться, дабы бог ниспослал ему помощь и просветил его.

- Я готов, отче, - проговорил через некоторое время дон Хуан и начал свою исповедь.

Падре Хасинто удовлетворенно покачивал головой; исповедь казалась искренней и полной, в ней не было недостатка в признании лжи и кощунства, убийств, клятвопреступлений, гордыни, обмана и предательства... Дон Хуан и впрямь был великий грешник.

Но вдруг он умолк, словно утомившись, и прикрыл глаза.

- Отдохни, возлюбленный сын, - терпеливо подбодрил его священник, - а потом продолжишь.

- Я кончил, преподобный отец, - ответил дон Хуан. - Если же я и забыл о чем-нибудь, так уж верно это какие-нибудь пустяки. Их господь бог милостиво простит мне.

- Как так?! - вскричал падре Хасинто. - Это ты называешь пустяками? А прелюбодеяния, которые ты совершал на каждом шагу всю свою жизнь, а женщины, соблазненные тобой, а нечистые страсти, которым ты предавался столь необузданно? Нет, братец, изволь-ка исповедаться как следует; от бога, развратник, не укроется ни один из твоих бесстыдных поступков; лучше покайся в своих мерзостях и облегчи грешную душу!

На лице дона Хуана отразилось страдание и нетерпение.

- Я уже сказал вам, отче, - упрямо повторил он, - что я кончил. Клянусь честью, больше мне не в чем исповедоваться.

В эту минуту хозяин гостиницы Посада де лас Реинас услыхал отчаянный крик в комнате раненого.

- Господь с нами, - воскликнул он, перекрестившись, сдается мне, падре Хасинто изгоняет дьявола из бедного сеньора. Господи боже, не очень-то мне по нраву, когда такие вещи происходят в моей гостинице.

Упомянутый крик продолжался довольно долго - за это время можно было бы сварить бобы; временами он переходил в приглушенные настойчивые уговоры, потом снова раздавался дикий рев; вдруг из комнаты раненого выскочил падре Хаеинто, красный, как индюк, и, призывая матерь божию, кинулся в церковь. После этого в гостинице воцарилась тишина; только удрученный Лепорелло проскользнул в комнату своего господина, который лежал, закрыв глаза, и стонал.

После обеда в город приехал падре Ильдефонсо, член Общества Иисуса *, - он следовал на муле из Мадрида в Бургос; и так как день был слишком жаркий, падре Ильдефонсо остановился у дома священника и навестил отца Хаеинто. Падре Ильдефонсо был аскетического вида человек, высохший до того, что напоминал старую колбасу, с бровями, густыми, как волосы под мышкой отставного кавалериста.

Выпив вместе с хозяином дома кислого молока, иезуит вперил свой взор в отца Хаеинто, который тщетно пытался скрыть, что он чем-то угнетен. Стояла такая' тишина, что жужжание мух казалось почти громом.

- Вот в чем дело, - проговорил, наконец, измученный падре Хаеинто. - Есть у нас здесь один великий грешник, находящийся при последнем издыханци. Знайте, дон Ильдефонсо, это тот самый печальной известности дон Хуан Тенорио. У него здесь была какая-то ссора, не то поединок - короче, я отправился исповедать его. Сначала все шло как по маслу; очень хорошо он исповедался, ничего не скажешь; но как дошло дело до шестой заповеди - так и заколодило, и я не добился от него ни слова. Говорит - ему не в чем каяться. Этакому-то безобразнику, матерь божия! Как подумаю, что он величайший развратник обеих Кастилии... ни в Валенсии, ни в Кадиксе нет ему равных. Говорят, за последние годы он соблазнил шестьсот девяносто семь девиц; из них сто тринадцать ушло в монастырь, около пятидесяти было убито в справедливом гневе отцами или супругами, и примерно у стольких же сердце разорвалось от горя.

И вот представьте себе, дон Ильдефонсо, этакий сладострастник на смертном одре твердит мне в глаза, будто in puncto 1 прелюбодеяния ему не в чем исповедаться! Что вы на это скажете?

- Ничего, - ответил отец иезуит. - И вы отказали ему в отпущении грехов?

- Конечно, - сокрушенно ответил падре Хаеинто. - Все уговоры оказались тщетными. Я так говорил с ним, что и в камне пробудил бы раскаяние, - но на этого архибездельника ничто не действует. "Грешен, мол, в гордыне, отче, - говорил он мне, - и клятвы преступал, все, что угодно; но о чем вы меня спрашиваете - об этом мне нечего сказать". И знаете, в чем загвоздка, дон Ильдефонсо? - вдруг вырвалось у падре, и он поспешно перекрестился. - Я думаю, он был связан с дьяволом. Вот почему он не может в этом исповедаться. Это были нечистые чары. Он соблазнял женщин властью ада. - Отец Хаеинто содрогнулся. - Вам бы взглянуть на него, домине. Я бы сказал - это по его глазам видно.

Дон Ильдефонсо, член Общества Иисуса, молча раздумывал.

- Если вы хотите, - произнес он наконец, - я посмотрю на этого человека.

Дон Хуан дремал, когда отец Ильдефонсо тихо вступил в комнату и мановением руки выслал Лепорелло; потом иезуит уселся на стул в головах постели и стал изучать осунувшееся лицо умирающего.

После долгого молчания раненый застонал и открыл глаза.

- Дон Хуан, - мягко начал иезуит, - вам, вероятно, трудно говорить.

Дон Хуан слабо кивнул.

1 в пункте (лат.).

- Это не важно, - продолжал иеузит. - Ваша исповедь, сеньор Хуан, осталась неясной в одном пункте. Я не стану задавать вам вопросы, но, может быть, вы сможете дать понять, согласны ли вы с тем, что я вам скажу о вас.

Глаза раненого почти со страхом устремились на неподвижное лицо монаха.

- Дон Хуан, - начал падре Ильдефонсо почти светским тоном. - Я давно уже слышал о вас и обдумывал - почему же вы мечетесь от женщины к женщине, от одной любви к другой; почему никогда вы не могли пребывать, не могли оставаться в том сбстоянии блаженства и покоя, которое мы, люди, называем счастьем...

Дон Хуан оскалил зубы в скорбной ухмылке.

- От одной любви к другой, - продолжал Ильдефонсо спокойно. - Словно вам надо было снова и снова убеждать кого-то видимо самого себя, - что вы достойны любви, что вы именно из тех мужчин, каких, любят женщины - несчастный дон Хуан!

Губы раненого шевельнулись; похоже было, что он повторил последние слова.

- А вы между тем, - дружески продолжал монах, - никогда не были мужчиной, дон Хуан; только дух ваш был духом мужчины, и этот дух испытывал стыд, сеньор, и отчаянно стремился скрыть, что природа обделила вас тем, что даровано каждому живому существу...

С постели умирающего послышалось детское всхлипывание.

- Вот почему, дон Хуан, вы играли роль мужчины с юношества; вы были безумно храбры, авантюристичны, горды и любили выставлять себя напокази все лишь для того, чтобы подавить в себе унизительное сознание, что другие - лучше вас, что они - более мужчины, чем вы; и потому вы расточительно нагромождали доказательства; никто не мог сравниться с вами, потому что вы только притворялись, вы были бесплодны - и вы не соблазнили ни одной женщины, дон Хуан! Вы никогда не знали любви, вы только лихорадочно стремились при каждой встрече с пленительной и благородной женщиной околдовать ее своим духом, своим рыцарством, своей страстью, которую вы сами себе внушали; все это вы умели делать в совершенстве, ибо вы играли роль. Но вот наступал момент, когда у женщины подламываются ноги - о, вероятно, это было адом для вас, дон Хуан, да, это было адом, ибо в тот момент вы испытывали приступ вашей злосчастной гордыни и одновременно - самое страшное свое унижение. И вам приходилось вырываться из объятий, завоеванных ценой жизни, и бежать, несчастный дон Хуан, бежать от покоренной вами женщины, да еще с какой-нибудь красивой ложью на этих победительных устах. Вероятно, это было адом, дон Хуан.

Раненый плакал, отвернувшись к стене.

Дон Ильдефонсо встал.

- Бедняга, - сказал он. - Вам стыдно было признаться в этом даже на святой исповеди. Ну, вот видите, все кончилось, но я не хочу лишать падре Хасинто раскаявшегося грешника.

И он послал за священником; и когда отец Хасинто пришел, дон Ильдефонсо сказал ему:

- Вот что, отче, он признался во всем и плакал. Нет сомнения, что раскаяние его исполнено смирения; пожалуй, мы можем отпустить ему его грехи.

1932

РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

Молодой английский дворянин Оливер Мендвилль, странствовавший по Италии с учебными целями, получил во Флоренции весть о том, что отец его, сэр Уильям, покинул этот мир. И вот сэр Оливер с тяжелым сердцем, проливая слезы, расстался с синьориной Маддаленой и, поклявшись вернуться как можно скорее, пустился со своим слугой в дорогу по направлению к Генуе.

На третий день пути, как раз когда они въезжали в какую-то деревеньку, их застиг сильный ливень.

Сэр Оливер, не сходя с коня, укрылся под старым вязом.

- Паоло, - сказал он слуге, - взгляни, нет ли здесь какого-нибудь albergo 1, где мы могли бы переждать дождь.

- Что касается слуги и коней, - раздался голос над головой сэра Оливера, - то albergo за углом; а вы, кавальеро, окажете мне честь, укрывшись под скромной кровлей моего дома.

Сэр Оливер снял широкополую шляпу и обернулся к окну, откуда ему весело улыбался толстый старый патер.

- Vossignoria reverendissima 2, - учтиво ответил

1 трактир (итал.).

2 Ваше преподобие (итал.).

молодой англичанин, - слишком любезны к чужестранцу, который покидает вашу прекрасную страну, отягощенный благодарностью за добро, столь щедро расточаемое ему.

- Вепе 1, любезный сын, - заметил священник, - но если вы продолжите ваши речи, то вымокнете до нитки. Потрудитесь же слезть с вашей кобылы, да не мешкайте, ибо льет как из ведра.

Сэр Оливер удивился, когда molto reverendo parocco 2 вышел в сени: такого маленького патера он еще не видывал, и ему пришлось так низко поклониться, что к его лицу прилила кровь.

- Ах, оставьте это, - сказал священник. - Я всего лишь францисканец *, кавальеро. Зовут меня падре Ипполито. Эй, Мариэтта, принеси нам вина и колбасы! Сюда, синьор, - здесь страшно темно. Вы ведь "инглезе"? Подумайте, с тех пор как вы, англичане, откололись от святой римской церкви *, вас тут, в Италии, - видимо-невидимо. Понятно, синьор. Вы, верно, скучаете. Погляди, Мариэтта, этот господин "инглезе"! Бедняжка, такой молодой, и уже англичанин! Отрежьте себе этой колбасы, кавальеро, это настоящая веронская. Я говорю к вину нет ничего лучше веронской колбасы, пусть болонцы подавятся своей "rnortadella" 3. Всегда выбирайте веронскую колбасу и соленый миндаль, любезный сын. Вы не бывали в Вероне? Жаль. Божественный Веронезе * оттуда родом. Я - тоже из Вероны. Знаменитый город, сударь. Его называют городом Скалигеров *. Нравится вам это винцо?

- Cracias 4, падре, - пробормотал сэр Оливер. - У нас в Англии Верону называют городом Джульетты.

- Да ну? - удивился падре Ипполито. - А почему? Я что-то не припомню никакой княгини Джуль

1 Хорошо (лат.).

2 досточтимый пастырь (итал.).

3 Сорт колбасы (итал.).

4 Спасибо (итал.).

етты. Правда, вот уже лет сорок с лишним я там не бывал - о какой Джульетте вы говорите?

- О Джульетте Капулетги, - пояснил сэр Оливер. - У нас, видите ли, есть такая пьеса... некоего Шекспира. Превосходная пьеса. Вы ее знаете, падре?

- Нет, но постойте, Джульетта Капулетти, Джульетта Капулетти, - забормотал падре Ипполито, - ее-то я должен был знать. Я захаживал к Капулетти с отцом Лоренцо...

- Вы знали монаха Лоренцо? - вскричал сэр Оливер.

- Еще бы! Ведь я, синьор, служил при нем министрантом. Погодите, не та ли это Джульетта, что вышла замуж за графа Париса? Эту я знал. Весьма набожная и превосходная госпожа была графиня Джульетта. Урожденная Капулетти, из тех Капулетти, что вели крупную торговлю бархатом.

- Это не она, - сказал сэр Оливер. - Та, настоящая' Джульетта, умерла девушкой и самым прежалостным образом, какой только можно себе представить.

- Ах так, - отозвался molto reverendo. - Значит, не та. Джульетта, которую я знал, вышла за графа Париса и родила ему восемь детей. Примерная и добродетельная супруга, молодой синьор, дай вам бог такую. Правда, говорили, будто до этого она сходила с ума по какому-то юному crapulonel. Эх, синьор, о ком не болтают люди? Молодость, известно, не рассуждает, и все-то у них сгоряча... Радуйтесь, кавальере, что вы молоды. Кстати, скажите - англичане тоже бывают молодыми? 1

- Бывают, - вздохнул сэр Оливер. - Ах, отче, и нас пожирает пламя юного Ромео.

- Ромео? - подхватил падре, отхлебнув вина. - И его я должен был знать. Послушайте, не тот ли это молодой sciocco 2, этот франт, этот бездельник Монтекки, который ранил графа Париса? И гово

1 шалопаю (итал.).

2 сумасброд (итал.).

рили - будто бы из-за Джульетты. Ну да, так и есть. Джульетта должна была стать женой графа Париса - хорошая партия, синьор, этот Парис был весьма богатый и славный молодой господин, но Ромео, говорят, вбил себе в голову, что сам женится на Джульетте... Какая глупость, сударь, - ворчал падре. Разве богачи Капулетти могли отдать свою дочь за кого-то из разорившихся Монтекки! Тем более что Монтекки держали руку Мантуи, в то время как Капулетти были на стороне миланского герцога. Нет, нет. Я думаю, что это assalto assassinatico 1 против Париса было обыкновенным политическим покушением. Нынче во всем - политика и политика, сын мой. Ну, конечно, после этой выходки Ромео пришлось бежать в Мантую, и больше он не возвращался.

- Это неверно, - воскликнул сэр Оливер. - Простите, падре, все было не так. Джульетта любила Ромео, но родители принуждали ее выйти замуж за Париса...

- Они, однако же, знали, что делали, - одобрил старый патер. - Ромео был ribaldo 2 и стоял за Мантую.

- Но накануне свадьбы с Парисом отец Лоренцо дал Джульетте порошок, от которого она заснула сном, похожим на смерть... - продолжал сэр Оливер.

- Это ложь! - возбужденно прервал его падре Ипполито. Отец Лоренцо никогда не сделал бы такой вещи. Вот правда: Ромео напал на Париса на улице и ранил его. Наверное, пьяный был.

- Простите, отче, все было совсем иначе, - запротестовал сэр Оливер. - На самом деле произошло так: Джульетту похоронили, Ромео над ее могилой заколол шпагой Париса...

- Постойте, - перебил священник. - Во-первых, это случилось не над могилой, а на улице, недалеко от памятника Скалигеров. А во-вторых, Ромео вовсе не заколол его, а только рассек плечо. Шпагой не

1 нападение с целью убийства (итал.).

2 негодяй (итал.).

всегда убьешь человека, приятель! Попробуйте-ка сами, молодой синьор!

- Scusi 1, - возразил сэр Оливер, - но я все видел на премьере, на сцене. Граф Парис был действительно заколот в поединке и скончался на месте. Ромео, думая, что Джульетта в самом деле мертва, отравился у ее гроба. Вот как было дело, падре.

- Ничего подобного, - буркнул падре Ипполито. - Вовсе он не отравился. Он бежал в Мантую, дружище.

- Позвольте, падре, - стоял на своем Оливер. - Я видел это собственными глазами - ведь я сидел в первом ряду! В эту минуту Джульетта очнулась и, увидев, что ее возлюбленный Ромео умер, тоже приняла яд и скончалась.

- И что вам в голову лезет, - рассердился падре Ипполито. - Удивляюсь, кто это пустил подобные сплетни. На самом деле Ромео бежал в Мантую, а бедняжка Джульетта от горя чуть не отравилась. Но между ними ничего не было, cavaliere, просто детская привязанность; да что вы хотите, ей и пятнадцати-то не было. Я все знаю от самого Лоренцо, молодой синьор; ну, конечно, тогда я был еще таким вот ragazzo 2, - и добрый патер показал на аршин от земли. - После этого Джульетту отвезли к тетке в Безенцано, на поправку. И туда к ней приехал граф Парис - рука его еще была на перевязи, а вы знаете, как оно получается в таких случаях: вспыхнула тут между ними самая горячая любовь. Через три месяца они обвенчались. Ессо3, синьор, вот как оно в жизни бывает. Я сам был министрантом на ее свадьбе - в белом стихаре...

Сэр Оливер сидел совершенно потерянный.

- Не сердитесь, отче, - сказал он наконец, - но в той английской пьесе все в тысячу раз прекрасней.

Падре Ипполито фыркнул.

1 Извините (тал.).

2 мальчонкой (итал.).

- Прекраснее! Не понимаю, что тут прекрасного, когда двое молодых людей расстаются с жизнью. Жалко было бы их, молодой синьор! А я вам скажу - гораздо прекраснее, что Джульетта вышла замуж и родила восьмерых детей, да каких детишек, боже мой - словно картинки!

Сэр Оливер покачал головой.

- Это уже не то, дорогой падре; вы не знаете, что такое великая любовь.

Маленький патер задумчиво моргал глазками.

- Великая любовь? Я думаю, это - когда двое умеют всю свою жизнь... прожить вместе - преданно и верно... Джульетта была замечательной дамой, синьор. Она воспитала восьмерых детей и служила своему супругу до смерти... Так, говорите, в Англии Верону называют городом Джульетты? Очень мило со стороны англичан. Госпожа Джульетта была в самом деле прекрасная женщина, дай ей бог вечное блаженство.

Молодой Оливер с трудом собрал разбежавшиеся мысли.

- А что сталось с Ромео?

- С этим? Не знаю толком. Слыхал я что-то о нем... Ага, вспомнил. В Мантуе он влюбился в дочь какого-то маркиза как же его звали? Монфальконе, Монтефалько - что-то в этом роде. Ах, кавальеро, вот это и было то, что вы называете великой любовью! Он даже похитил ее или что-то такое - короче, весьма романтическая история, только подробности я уже забыл: что вы хотите, ведь это было в Мантуе. Но, говорят, это была этакая passione senza esernpio, этакая беспримерная страсть, синьор. По крайней мере так рассказывали. Ессо, синьор, - дождь-то уже и перестал.

Растерянный Оливер поднялся во весь свой рост.

- Вы были исключительно любезны, падре. Thank you so much 1. Разрешите мне оставить кое-что... для ваших бедных прихожан, - пробормотал он, краснея и засовывая под тарелку пригоршню цехинов.

1 Большое спасибо (англ.).

- Что вы, что вы, - ужаснулся падре, отмахиваясь обеими руками. - Что вы вздумали, столько денег за кусочек веронской колбасы!

- Здесь и за ваш рассказ, - поспешно оказал молодой Оливер. - Он был... э-э-э... он был весьма, весьма... не знаю, как это говорится... Very much, indeed 1.

В окне засияло солнце.

1932

1 В самом деле, весьма благодарен (англ.).

ВЕЩИ ВОКРУГ НАС

Перевод Д. ГОРБОВА

Рисунки К. Чапека

О ВЕЩАХ

ВОСТОК

Выиграли ли вы круглую сумму в лотерею, нашли ли мешок червонцев, или уступили тайной жажде окружить свои домашние грезы восточной роскошью, - но только вы решили купить себе красивый персидский ковер. Такого рода операция с персидскими коврами уже сама по себе - целое событие: прежде всего во время покупки вы должны курить, так как это создает какую-то восточную атмосферу; во-вторых, должны шагать по грудам драгоценных ковров с таким видом, будто вам в жизни ни по чему другому шагать не приходилось; должны держаться специалистом, который каждый ковер потрогает, пощупает с лица, с изнанки, что-то невнятно бормоча себе под нос; дальше следует ряд особых церемоний, от специального персидского жаргона до ожесточенного турецкого торга о цене, когда вы доводите продавца буквально до слез, причем он уверяет, что вынужден только из личной симпатии к вам отдать так дешево, себе в убыток, ну просто даром. Говорю вам, тут целый ряд острых ощущений. Но пока вы ступили только на порог Востока. Наконец вы остановили свой выбор на самом дешевом "казачке" и мчитесь домой, полный розовых мечтаний о том, как он будет выглядеть перед вашей постелью. Первый ковер... Это чем-то похоже на первую любовь.

На другой день у вашей двери раздается звонок.

Появляется очень вежливый юркий человечек; он подталкивает перед собой молчаливого господина и уже в дверях сообщает, что пришел к вам, как к замечательному, изумительному знатоку персидских ковров; что привел с собой своего друга, разъезжающего по торговым делам и вчера только вернувшегося из этого... как его... из Константинополя - с коврами, которые, сударь мой, только для понимающих; что он привел его прямо к вам, чтоб вы взглянули - о, ничего больше, только взглянули на его товар, только испытали это наслаждение. Тут он отворяет дверь и кричит:

- Иди сюда, Вацлав!

Входит слуга с гигантским рулоном ковров на спине. У господина из Константинополя в самом деле эдакая персидская физиономия, но он молчит. А юркий человечек с Вацлавом развертывают первый ковер.

- Славная штучка, а? Вот бы вам такой...

Вы притворяетесь, будто "штучка" вам что-то не по вкусу.

- Я так и знал! - заявляет человечек торжествующе. - Вы, сударь, исключительный знаток. Так вот вам ширазский. Прямо для вас. Это может оценить только специалист.

Вам кажется, что этот ширазский дороговат. Тогда юркий человечек о чем-то шепчется с молчаливым спутником восточного вида не то по-персидски, не то по-турецки.

- Also meinetwegen 1, - буркает перс.

И юркий человечек объявляет, что его друг отдает вам этот ковер просто так, совсем даром, только ради вас: всего за четыре тысячи. Вы устояли против всех соблазнов: не приняли в подарок ни ширванского, ни генчского, ни бухарского, ни белуджистанского, не говоря уже о керманах, циновках и всяких молитвенных; сумели уклониться на этот раз от всего, ради чего услужливый коротыш уверял вас, что вы - поразительный знаток и что настоящий товар лежит еще на таможне; увидите-заплачете от восторга. После чего он уводит перса с Вацлавом, пообещав опять прийти завтра. Ладно.

Через три часа к вам звонит господин в цилиндре.

Подает визитную карточку и представляется: такой-то и такой-то, фабрикант, находится временно в стесненном положении, должен платить по векселям, решил продать свою собственную коллекцию ковров и... Вот он уже кричит на лестницу:

- Вацлав, k'omm her! 2

И Вацлав несет на спине новую груду ковров.

Господин в цилиндре конфиденциально сообщает, что у него семейное несчастье; он готов отдать эти ковры за любую цену, сколько дадут, словом, ниже стоимости, но только знатоку,'специалисту, понимающему в коврах; например, вот этот древний хаммадинский, вздыхает господин в цилиндре, или вот этот сказочный моссульский. Как ни удивительно, но на всех коврах, составляющих семейную собственность, оказываются инвентарные номера и свежие таможенные пломбы.

Вы отклоняете домогательства опечаленного посетителя. На другой день к вам является какой-то тощий субъект и просит разрешения переговорить с вами наедине; потом смущенно объясняет, что у него... у него есть персидские ковры... прямо музейные экспонаты... приобретены при особых обстоятельствах; конкретно, он выкрал их из царьградского сераля и доставил контрабандой в Прагу, - но, прошу вас, никому ни слова об этом; в общем, для знатока - вещи уникальные и по небывало низкой цене. И вот уже опять появляется Вацлав с грузом ковров; опять на них пломбы и инвентарные 'номера; и если вы опять упустили такой исключительно выгодный случай... так особенно не огорчайтесь: завтра к вам придет русская супружеская пара благородного происхождения, при

1 Ну, ладно (нем.).

2 пойди сюда! (нем.).

побеге не захватившая с собой ничего, кроме дорогих персидских ковров, с которыми теперь под давлением нужды вынуждена расстаться; Вацлав уже ждет в коридоре, и на них опять инвентарные номера. Потам является роскошный левантский еврей; он торгует коврами там-то и там-то, а здесь у него несколько штук, которых он никому не показывает: они - только для знатоков. За ним - какой-то молодой проныра; Вацлава с ним нет, но он знает один изумительный персидский ковер, который продали бы, если бы нашелся понимающий покупатель. Затем вас посещают один за другим венский адвокат, вдова в стесненном положении, грек, который не может уплатить пошлины и поэтому продает по дешевке роскошные ковры, но непременно специалисту.

Словом, если у вас только есть глаза и уши, вы за неделю научитесь различать переплетение, материал, возраст, свежесть тонов и чистоту рисунка; познакомитесь с мошенниками, знатоками, оригиналами, гениальными дельцами и мелкими жуликами; совершите своего рода путешествие на Восток; и, кроме того, сведете знакомство с удивительным, в одно и то же время старинным и современным ловким способом торговли, какого, пожалуй, ни в одной другой отрасли уже не встретишь. А это стоит того!

1923

О СТАРЫХ ПИСЬМАХ

Письма хранят из разных соображений. Прежде всего по мотивам чисто личным; это относится в первую очередь к письмам любовным. Затем - вследствие важности предмета, о котором в них идет речь.

В-третьих, из уважения к писавшему. Далее - из-за того, что на них собираешься ответить. А иной раз - просто потому, что как-то жаль бросать в корзину написанное человеком, который не поленился дать вам наставление, выбранить вас, возразить вам, согласиться с вами, высказать свое мнение и т. п. Словом, у каждого есть много поводов беречь прочитанное письмо; и есть много писем, по тем или иным причинам отложенных в сторону и не попавших на дно корзины; и много есть выдвижных ящиков, куда можно складывать предметы, предъявляющие хотя бы робкую претензию не быть выброшенными на ту огромную вечную свалку, где "бесконечность, где Ничто" *.

Незаметно за несколько лет в разных ящиках нарастает толстый культурный пласт, состоящий из старых писем, счетов, жировок, вырезок и других благоговейно сохраняемых бумаг, превратившихся от времени и наслоившейся пыли в какую-то однородную массу. При благоприятных обстоятельствах масса эта будет лежать в ящике до того дня, когда сделается посмертным наследием. Через какое-то время кто-нибудь растроганно покачает над ней головой, промолвит нечто вроде: "Бережливый был старик!", перевернет несколько верхних листов, вытрет пальцы носовым платком и велит всю эту кучу сжечь. При неблагоприятных обстоятельствах, - как, например, переезд, генеральная уборка и другие подобные катастрофы, - этот культурный слой приходится иной раз вынуть из ящиков и что-то с ним сделать, чтоб он стал поменьше, "Ладно, разберем это", - мужественно говорит себе человек и начинает перебирать пропылившуюся массу лист за листом, вспоминая примечательные события своего прошлого.

Вот расписка: "За ремонт шкафа 45 чешских крон получил Ян Комарек". Какой же это шкаф? - удивляешься ты. И кто такой Ян Комарек? Безуспешно стараешься вспомнить, какие у тебя в жизни были шкафы... Ну, все равно. Дальше. Письмо приятеля: "Последнее ваше письмо озадачило меня и возмутило..." Господи, какое письмо? О чем там шла речь?..

Ничего не поделаешь, разве вспомнишь теперь? "На ваше уважаемое письмо сообщаю, что метр каменного карниза в данном оформлении обойдется..." Какого карниза? Ну, посудите сами: на что мне вдруг могли понадобиться какие-то каменные карнизы? Хоть убей, знать не знаю никаких каменных карнизов.

Но дальше, дальше! Что ни письмо, то загадка: в чем дело? Почему мне так писали? За что меня благодарят? Кто это такой? Разве я с ним переписывался?

Кто эта Грета? Почему я это сохранил? А это? О чем тут, собственно, идет речь? Ничего не понимаю. И все это - мое прошлое? Удивительно. Испытываешь что-то вроде чувства неловкости, как будто читаешь чужие письма. Страшно неприятное ощущение, ей-богу. Да, надо все сжечь. А оставить только письма симпатичных, близких людей".

Да, ну а в них о чем? Чем вызван этот упрек?

К чему относится это выражение сочувствия? Смотришь на все это - такое интимное! - с недоумением, не представляя себе, в чем тут подлинный смысл, для чего все это было сказано. Если бы тебе пришлось по этим письмам составлять свою автобиографию, господи, вот была бы задача! Не поймешь, что к чему, просто чепуха какая-то! А будь пять таких ящиков, полных старыми бумагами, было бы еще больше путаницы и бессмыслицы... Ничего не поделаешь, придется все сжечь! Письмо за письмом падает в корзину, и ты похож на дерево осенью, роняющее желтые листья.

Должно быть, ты - довольно старое дерево, если листьев в конце концов попадало много. Осталась только тоненькая пачка писем, в которых нам удалось прочесть хоть что-то живое; совсем незаметная пачка, которую мы укладываем на дно какого-нибудь ящика: сжечь и эту горстку, право, было бы жаль. Когданибудь она опять станет толстым культурным пластом, превратившимся от времени и насевшей на него пыли в неразличимую массу. И мы опять когда-нибудь начнем перебирать лист за листом, отчужденно, растерянно, с удивлением качая головой.

И - будьте здоровы - еще как расчихаемся от этой пыли!

1936

ДЫМ

Наверное, вам попадались картинки, рассчитанные на то, чтобы заставить зрителя показать свою наблюдательность. На них - масса домов, людей, экипажей и всякого добра, под картинкой вопрос: что тут не так?

И вот, оказывается, - один человечек дробит щебень не правой, а левой рукой, два трамвая едут по одной колее навстречу друг другу, стрелки часов показывают шесть, а тень говорит о том, что полдень, а тут - хе-хе! - из нескольких труб идет дым, но в разные стороны, и т. д.

Вот уж полчаса как я, от нечего делать, смотрю из окна наружу. На дворе - серый зимний день, ничем не примечательный; такой день, что невольно думаешь: "Поскорей бы уж март!", или: "Хоть бы метель поднялась, что ли". Метель могла бы подняться, если бы ветер был западный; но вчера он дул все время с востока. А сегодня откуда дует? Посмотрим, в какую сторону тянется дым из труб. Ага, вон у Ф. дымный столб наклонен к востоку. А у Н. - к западу: Ей-богу, прямо в сторону запада. А теперь оба поднимаются параллельно - прямо вверх, к небу. А теперь опять одна труба дымит в восточную сторону, а другая - в западную. Мало-помалу уясняешь себе всю странность этого факта: не может же у каждого дома быть свой особый ветер? Ведь дует либо только западный, либо только восточный, и обе трубы - этого требует логика! должны дымить в одну сторону: какой может быть спор? Тут что-то не так.

Да нет, все в порядке. Ветер веет с юга и слегка колеблется на лету, как это часто бывает с ветром.

А я смотрю на обе эти трубы под несколько разными углами зрения. В действительности - ничего подобного: мне только кажется, что один столб дыма тянется на восток, а другой на запад. Оба абсолютно честно тянутся прямо на север. Вот и все.

Нет, не все. Если бы мне теперь показали картинку, на которой одна труба дымит в сторону востока, а другая - в сторону запада, я сказал бы, что все - в полном порядке. Но меня подняли бы на смех: разуй, мол, глаза, - ведь тут трубы дымят в разные стороны.

А я бы ответил: почему бы им не дымить в разные стороны? Пускай себе дымят: значит, ветер веет откуда-то с третьей стороны, понимаете? Тут они стали бы доказывать, что я мелю вздор; что откуда бы ни дул ветер, дым из всех труб должен идти параллельно. А я все твердил бы, что все зависит от ветра.

Тут они (те, другие) потеряли бы терпение и стали бы кричать, что я жалкий эмпирик, отрицаю самсочеьидные, общепризнанные истины и вообще со мной нечего разговаривать; что дым должен идти либо на запад, либо на восток, а ни в коем случае не туда и сюда одновременно, а кто допускает такую возможность, тот - человек бесхарактерный, беспринципный, без определенного мировоззрения и отчетливой ориентации.

Я попробовал бы объяснить им, что видел собственными глазами, как дым тянулся и на запад и на восток, и что в реальном пространстве довольно места для того, чтобы дыму порезвиться с четырьмя сторонами света, но они (те, другие) не дали бы мне говорить. И я ушел бы посрамленный.

Вот то-то и оно: как часто смотрим мы, куда тянется дым, вместо того чтобы поинтересоваться, откуда дует ветер.

1933

ОБ ИЗОБРЕТЕНИЯХ

САМОЛЕТ

Прошло уже добрых полтора десятка лет, с тех пор как мы бегали на Хухле - смотреть первый самолет.

Нас было там тьма, и ждали мы страшно долго. Вот огромная машина разбежалась и в самом деле оторвалась от земли, в самом деле пролетела целых пятьдесят, а то и сотню метров, и мы громко - победоносным, ликующим криком - с изумлением приветствовали это летучее чудо.

Теперь над моей кровлей каждый день ворчат и рокочут два-три, а иной раз и целая дюжина самолетов.

Они тянутся под голубым или серым небом от Кбел либо к ним, уже издали оповещая о себе страстным ропотом, несутся так стремительно, что прямо диву даешься, откуда у них столько прыти: не успели вылететь, а уж вон где - за фабрикой "Орион" и - готово! - исчезли из глаз. А теперь жужжит, купаясь в океане синевы, один светлый, озаренный и легкий, как мечта; но прохожий на улице, рабочий в огороде даже головы не поднимет посмотреть; он уж видел это вчера или в позапрошлом году, а потому не оглядывается, не приходит в восторг, не кидает шапку в воздух, приветствуя летучее чудо. Видимо, полет был чудом, пока люди летали из рук вон плохо, и перестает быть им, с тех пор как они начали летать с грехом пополам. Когда я сделал первые два шага, мама тоже сочла это необычайным событием, чудом, но позже она не увидела ничего особенного в том, что я протанцевал всю ночь. Когда господь создал Адама, он мог брать деньги с ангелов, сбежавшихся посмотреть на чудесное творение, которое ходит на двух ногах и говорит. А я теперь могу ходить и говорить целый день, ни в ком не вызывая удивления. Что касается меня, я, как только заслышу ворчанье и рокот самолета, так готов каждый раз шею себе свернуть, чтобы только еще раз увидеть то, что летит: вот создал человек металлическую птицу, - орла или Феникса, - и она возносится в небо, раскинув крылья, и...

Только, присмотревшись внимательно, я начинаю думать, что в сущности самолет не так уж похож на птицу, даже вовсе не похож, хоть и летает. Он так же мало похож на них, как воробей, скачущий вон там по заснеженной ветке, похож на мотор "Испано-Суиза" *.

Конечно, у самолета есть крылья, но крыльями обладает и пражский Град, который, однако, от этого нисколько не становится похожим на курицу или чайку.

Самолет так же мало похож на птицу, как торпеда на форель. Если бы человеку в самом деле вздумалось соорудить металлическую птицу, ручаюсь, что она у него не полетела бы. Человек несомненно хотел летать, как птица; но для этого ему пришлось делать совсем другое: изготовлять пропеллеры. Для того чтобы плавать под водой, как рыба, ему вместо плавников пришлось создать двигатель внутреннего сгорания и винт Рессела *. Для того чтобы осуществить то, что делает природа, он всегда вынужден был подходить к делу совершенно иначе. В этом состоит невероятность и парадоксальность изобретений.

Так, прежде человек жил всегда в пещерах. Но когда их стало не хватать, он не занялся рытьем искусственных пещер в земле, а поступил совсем иначе: начал устраивать искусственные пещеры на земной поверхности, то есть строить дома. Решив вооружиться клыками, как лев, или рогами, как буйвол, он не стал брать клыки в рот или прикреплять рога к голове, а взял все это в руку. Человеку удавалось догнать природу только в тех случаях, когда он приступал к делу иначе, чем она. До тех пор, пока человек старался махать крыльями, как птица или бабочка, все его попытки полететь кончались неудачей. Задавшись целью передвигаться по земле быстрей, он не стал пристраивать себе четыре ноги, как у оленя или лошади, а сделал колеса. Не удовлетворяясь более своими собственными зубами, он сделал себе летающие зубы, которые держал в колчане. Веревочник, свивая веревку, пятится, то есть движется способом, как раз обратным тому, которым движется паук, ткущий свою паутину.

Если б человек вздумал подражать пауку, он никогда не изобрел бы ткацкого станка. Вся техническая фантазия человека состоит в том, чтоб взяться за дело не с того конца, с которого берется природа; я сказал бы, с прямо противоположного.

Но, вместо того чтобы оценить по достоинству эту удивительную необычайность всех удачных изобретений, люди все время стараются включить их в круг явлений природы: самолет называют птицей, паровоз - стальным конем, пароход - левиафаном и т. п. Это доказывает, что, умея изобретать, они не умеют понять свои изобретения.

Когда я смотрю на гудящий самолет, уже исчезающий в небе, он кажется мне похожим не на летящую птицу, а на нечто гораздо более изумительное: на летающую машину. Ведь летящая птица - это вовсе не такое удивительное, неожиданное зрелище, как летающий человек.

1926

СЛАВНАЯ МАШИНА

- Это славная машина, - сказал шофер, когда я сел к нему.

- Поехали, - отозвался я.

Человек в кожаном шлеме взялся за торчавшую впереди ручку и повернул ее. Славная машина слегка откашлялась и, распространяя вокруг какое-то зловоние, осталась спокойно на месте. Человек в шлеме что-то пробурчал себе под нос и стал грубо вертеть упомянутую ручку. Автомобиль оказался действительно славный: продолжал стоять смирно. Лошадь, например, не стала бы стоять смирно, если бы кучер схватил ее за ногу и начал, скажем, эту ногу выворачивать. Всетаки это большой прогресс - такая славная машина.

Испытав этим способом ее терпение, шофер снял куртку, поднял жестяной капот, под которым - главные внутренности машины, и всунул туда голову и плечи. Я не без волнения ждал, что он залезет туда весь, с ногами, а потом высунется наружу из выхлопного отверстия и предложит мне проделать этот же номер по его примеру. Но минут через пятнадцать он вынырнул из-под капота и промолвил:

- Готово.

Потом он опять стал вертеть ручку, и на самом деле все оказалось в порядке: славная машина стояла так же спокойно, как и раньше. Зато шофер потерял равновесие.

- Давайте, я запущу, - великодушно предложил я, вылез из автомобиля и взялся за ручку.

И - удивительное дело! - не мог ее сдвинуть.

Я прямо повис на ней-не поддается; навалился на нее грудью - не тут-то было; напер плечом - ни с места.

- Раскачка нужна, - заметил шофер и, в то время как я отирал пот с лица, одной рукой крутанул ручку.

Это был молодецкий рывок; тем не менее мотор не заработал.

- Всегда заводился, - промолвил шофер. - Отчего нынче не пойму...

Засунув руки в карманы, он устремил на славную машину презрительный взгляд. Потом еще раз взялся за ручку, дернул. И вдруг ни с того ни с сего в машине зашумело.

- Видите, - сказал шофер, вскочил внутрь и стал передвигать какие-то рычаги.

Машина тронулась. Чудный миг!

Но надо уметь ездить. Когда едешь на автомобиле, не надо смотреть по сторонам, как будто тебе интересно, что о тебе говорят, а нужно глядеть прямо перед собой, слегка откинувшись, и молчать; разве только за полчаса процедить сквозь зубы, что, дескать, у машины легкий ход или что, мол, она хорошо взяла этот подъем. Кроме подъема, автомобиль берет еще повороты; километры он не берет, а делает. Можно также говорить о том, что дорога плохая. Но нельзя подавать шоферу советы. Подавая советы шоферу, ты только доказываешь, что первый раз едешь на автомобиле.

Шоферы - все народ молодой. Много еще воды утечет, прежде чем мы прочтем в каком-нибудь рассказе: "Верный старик шофер взялся дрожащей рукой за руль..." или: "Преданный шофер Петр, еще крепкий для своих лет, обвязал себе шею ярким праздничным шарфом, чтобы везти молодую пару под венец". Когда-нибудь будут писать о "просторном дедовском авто", как прежде писали о старинных каретах и о старых, видавших виды шоферах, подобно тому как теперь попадаются иной раз старые, видавшие виды извозчики. Мы всегда представляем себе будущее полным новизны; между тем в нем тоже будет много старого, устарелого. Хотите заглянуть в будущее? Вот, например: "Старенький шарманщик играл детям на стареньком охрипшем радиоорганчике, оснащенном еще электронными лампами..."

Так где мы остановились с нашей славной машиной? Да, да; сперва на одном холме, оттого что "в моторе задребезжало", потом на другом, оттого что мотор что-то закапризничал; потом где-то на деревенской площади, оттого что лопнула камера. На это зрелище сбежалось все село. Когда лопается шина, шофер чувствует себя, как рыба в воде. "Подержи-ка вот это, .Франтишек", - говорит он какому-нибудь юному обитателю деревни. И Франтишек, вспыхнув от гордости, берет и держит. "Подай-ка мне вон то, Франтишек", - говорит шофер другому. "А ты, Франтишек, сбегай, принеси пачку сигарет...", "Пойди сюда, Франтишек, накачивай". Дюжины юных Франтишеков трудятся вокруг шофера; один, воспользовавшись моментом, гуднул в гудок - и сейчас же убежал. И через какиенибудь четверть часа славная машина покидает деревню с ее услужливыми Франтишеками.

Хуже, если славная машина остановится на площади какого-нибудь городка. Тут она привлекает массу зрителей и, радуясь их вниманию, просто отказывается ехать дальше. Ее обступает все мужское население "нашего старинного, но передового города"; женщины в таких делах не участвуют: покататься они не прочь, но более глубокого интереса к машине лишены. Зато налицо - восемь старцев, пользующихся случаем выбранить "дураков, разъезжающих на автомобилях".

Затем - большинство молодых людей, которые подают шоферу советы и утверждают, что машина - плохая, прибегая при этом к разным техническим терминам.

Затем - целая туча школьников, то есть Франтишеков, застывших в молчаливом изумлении. Наконец местный учитель и полицейский, удерживающие Франтишеков на почтительном расстоянии от машины, которая может ведь вдруг поехать. Но машина славная: она не поедет. Шофера не видно: из-под капота торчат одни ноги. Изнутри машины доносятся какие-то звуки, но это не шум мотора, а ругань шофера по адресу магнею или чего-то еще. В конце концов пятьдесят Франтишеков с победным кличем катят славную машину через всю плошадь в тень. Толпа все растет. Настроение приподнятое, торжественное. Не понимаю, отчего шофер так сердится, что мотор заглох.

К сожалению, через час толпа расходится: старики отправляются брюзжать в трактир, молодые люди - раз уж собрались! - идут играть в кегли, а Франтишеки разлетаются во все стороны, как воробьи. Только две женщины стоят и болтают у колодца, как стояла час тому назад, а может, и сотки лет...

И вот славная машина, сделав все от нее зависящее, чтобы развлечь городишко, начинает погромыхивать, обнаруживая готовность ехать дальше. Последний Франтишек, с выбившейся сзади рубашкой, бежит за ней, крича:

- Щислив-о-о-о-о!

Но чудесней всего, когда славная машина остановится ночью где-нибудь в поле или в лесу и - ни с места, и вы по очереди то толкаете ее, то любуетесь па дивные звезды: это мгновение, когда вам становится доступна вся красота мироздания.

Уверяю вас: никогда ни одно путешествие верхом или в наемном экипаже, пешком или в паланкине не могло и не может сравниться в смысле романтичности и обилия приключений с автомобильной поездкой. Надо только, чтоб была славная машина.

1925

УВЛЕЧЕНИЯ И СТРАСТИШКИ

ЧЕЛОВЕК И ФОТОАППАРАТ

I

Кажется, большинство имеющих фотоаппарат получают его в подарок - на рождество или именины.

Фотографический аппарат относится к предметам, о которых нормальный человек мечтает с детства, в то же время считая их излишними. Но к подаркам у человека никогда нет правильного профессионального подхода: подаренным фотоаппаратом владелец его стреляет направо и налево, как буйный помешанный, которому попал в руки браунинг, - сам изумляясь, что иногда получается снимок. При этом он никогда не пытается постичь великие тайны - например, что же, собственно, делается там внутри: он явно избегает касаться таких технических подробностей, как шторка, резкость или, скажем, экспозиция. У него к аппарату отношение отчасти суеверное: бог пошлет выйдет; не пошлет - не выйдет. Говорю вам: с дареным фотоаппаратом профессионально работать невозможно.

Если вы хотите заниматься фотографией профессионально, то купите себе аппарат сами. Но предварительно надо примерно в течение года объявлять при встрече всем знакомым, что вы собираетесь приобрести фотоаппарат.

- Покупайте Альфу, - авторитетно посоветует один. - У меня Альфочка. Снимает изумительно.

- Я бы Альфу даром не взял, - с возмущением заявит другой. - Если хотите иметь хороший аппарат, покупайте только Дюрреншмидта. У меня Дюрреншмидт. Вот это снимки!

- С Дюрреншмидтом пропадете, - предупреждает третий. Купите себе лучше зеркальную камеру. Зеркалка надежней всех.

- Зачем зеркалка? - возражает четвертый. - Я двадцать лет старой Коппелкой снимаю - таких снимков больше нигде не найдешь.

- Да ну ее! - протестует пятый. - Что можно сделать с этим старым ящиком. Покупайте только Элку. У меня Элочка, и я вам говорю...

- Не слушайте никого, - ворчит шестой. - Ни один аппарат не даст вам таких снимков, как Арцо. У меня по крайней мере Арцо.

И так далее. Вооружившись этими сведениями [весьма противоречивыми, как полагается настоящим профессиональным сведениям), вы входите в магазин фотографических аппаратов и пробуете произвести внушительное впечатление на продавца, произнеся несколько ученых слов, вроде "линзы", "матового стекла* или "бленды". Но продавец не поддается: он обрушивает на вас всякие "светосилы", "фокусные расстояния", "шейнеры", "компуры", "преломления света", "углы изображения" и другие магические слова, с их помощью ясно доказывая вам, что вы обязательно должны купить аппарат Нидермейера и никакой другой. С этого момента вы говорите при встрече всем своим знакомым:

- Покупайте Нидермейера. Я с другим аппаратом и возиться нипочем бы не стал. Вы не представляете себе, какая у Нидермейера изумительная глубина резкости!

II

Но путь к созданию фотоснимков долог. Прежде всего вам, может быть, и удастся открыть аппарат, но закрыть вы его все равно не закроете: где-то что-то держит; видимо, в конструкции какая-то юшибка. Вы бежите с ним к продавцу: дескать, аппарат не закрывается.

- Да как же ему закрыться, - ворчит продавец, - когда вы не утопили объектив.

На другой день вы опять у того же продавца: в общем, этот объектив не завинчивается.

- Да как же он может завинчиваться, - говорит продавец, когда вы не отвели защелку.

Так вы узнаете, что самое сложное в искусстве фотографирования - открывать и закрывать фотоаппарат. Точно так же штатив, прежде чем привыкнет к вам, устроит целый ряд подвохов: например, как ни удивительно, одна нога у него окажется длинней других; либо он подставит вам ножку; либо окажет энергичное сопротивление вашим попыткам сложить его. Установка и складывание штатива - тоже один из самых трудных элементов искусства фотографирования.

Если вам удалось овладеть этими техническими хитростями, можете приступать к самому фотографированию. Вы устанавливаете штатив, открываете аппарат и начинаете показывать всем любителям, как надо это делать.

Первый снимок - один из самых напряженных моментов в жизни человека. Прежде всего вы уверены, что доставите своим родственникам огромное удовольствие, снимая их; и вы предлагаете им это, как доказательство своего доброго отношения.

- Обязательно сегодня? - спрашивает родственник без всякого энтузиазма.

Такая неблагодарность вызывает досаду, но вы, подавив это чувство, объясняете, что сейчас как раз подходящее освещение и что это займет только одну минутку.

- Ну, тогда поскорей, - недовольно отвечает родственник и садится куда-то в тень, тогда как вы заранее очень удобно приладили фотоаппарат в другом месте.

И вам приходится долго упрашивать родственника, прежде чем он согласится пересесть ближе.

Но вот, наконец, он сидит, хмурый, сердитый. Скорей за дело! Прежде всего определить экспонометром продолжительность выдержки. Ага, диафрагма 6, при выдержке 1/25. Для верности - еще раз. Господи, теперь при той же выдержке получается диафрагма 18.

- Ну как? Готово? - ворчит родственник,

- Сейчас, сейчас.

А теперь выходит - диафрагма 9 при выдержке 1/5. Ах, это из-за той тучки. Теперь скорей! Сперва навести на резкость по матовому стеклу. Нет, сперва открыть объектив, потом навести "а резкость. Нет, сперва отвести защелку на объективе. А теперь наводить. Так.

Вот на матовом стекле появилось изображение.

- Отлично, - с облегчением вздыхает фотолюбитель.

- Есть? - радостно произносит родственник, встает и хочет идти.

Вы вынуждены, преодолевая бурный протест, снова усадить его на место и еще раз навести на резкость.

- Сейчас! - восклицает любитель, устанавливает диафрагму на 9, выдержку на 1/25 (господи, надо было на одну пятую, кажется! Ну уж ладно), нажимает спуск и...

- Слава богу, - произносит родственник, вскакивая.

- Погоди, погоди! - кричит любитель. - Я забыл завести затвор!

Опять наводка. Диафрагма, выдержка в порядке (если не считать того, что как раз в этот момент появилось солнце; да уж ладно!).

Только не забыть завести затвор!

С бьющимся сердцем нажимаем спуск. Чик - готово! Великий миг создания первого снимка прожит.

Любитель отирает пот со лба: "Уф!"

- Долгонько, - ядовито бормочет родственник, удаляясь.

Но вы прощаете его грубость. Пускай идет себе, противный! Вот увидит свой снимок...

Вдруг любитель бледнеет, увидев, что оставил кассету в кармане и фотографировал просто на матовое стекло.

"Спасибо, хоть пластинки ни одной не испортил", - радуется любитель спустя некоторое время и начинает искать себе новую, более терпеливую жертву.

Теперь уж все пойдет как по маслу: усадить, навести, не забыть завести затвор, вытащить матовое стекло, вставить кассету, нажать спуск, чик! - и готово. Ха-ха, сущие пустяки! Теперь только удалить бумагу с фильмпака - вот он, снимок!.. "Черт побери, - вдруг вспоминает любитель, - я же забыл вынуть задвижку кассеты!"

Теперь пойдет веселей. Сперва расставить штатив, потом навинтить на него аппарат... Нет, сперва навинтить, потом рассгавить. Открыть аппарат. (Да что с ним такое, с проклятым? Не хочет открываться!

Только не нервничать! Открывать понемногу и... Ах ты черт! Где-то держит! Чтоб ему пусто было...) Ну теперь уж пойдет. Открыть аппарат - ура!

Вставить матовое стекло, открыть объектив, навести, установить диафрагму и выдержку, завести затвор, вынуть матовое стекло, вставить кассету, поднять задвижку, нажать спуск, чик - все!

Да, но мы, кажется, забыли вытащить бумажную упаковку?

Одиннадцать кадров из первой дюжины отснято.

Все члены семьи, включая собаку и кошку, отбыли свою.повинность перед аппаратом. Теперь еще двенадцатая и, милые вы мои, отдаю проявить и отпечатать всю дюжину!

- Страшно хочется знать, - бормочет себе под пос любитель, - как-то мои снимки вышли.

И вот - можете себе представить! - в этот момент во всей вселенной не находится двенадцатого объекта, который согласился бы фотографироваться. Ни гость не зайдет, ни нищий не позвонит; собака не выходит из конуры, кошка - в бегах. Любитель шарит взглядом вокруг, ища, во что бы прицелиться. Вон то дерево?

Гм, оно совсем голое. Общий вид из окна? Ерунда.

Тогда, может быть, внутренность своей комнаты?

Брр!.. Господи, хоть бы что-нибудь подходящее!

Только бы закончить дюжину и отдать проявить.

И уже завтра смотреть на первые свои снимки. Ах, только завтра!.. Да, но где же взять двенадцатый?

Наконец двенадцатый тоже сделан, и любитель мчится в мастерскую при магазине проявлять свои первые достижения. Первая дюжина. Постойте, кто же у нас там? Любитель перебирает в памяти все сделанные им снимки и обнаруживает, что у него на двенадцати кадрах тринадцать снимков!

На другой день он бежит смотреть на них, проявленные и отпечатанные.

- Ну, как вышло? - кричит он уже с порога.

- Прекрасно, - отвечает продавец, озаряясь покровительственно-ободряющей улыбкой. - Почти все удачно; только восемь или девять чуть-чуть не того, туманно.

Счастливый создатель снимков перебирает их один за другим дрожащими руками.

- А... на этом вот ничего не видно!

- Пустяки. Вы забыли поднять задвижку, - говорит продавец.

- Ага. А этот... этот удачный, только... только чуть-чуть перекошен.

- Немножко на резкость не навели, - успокаивает продавец.

- Ага... А у этого верхняя половина черная. Отчего это?

- Плохо подняли задвижку.

- А вот совсем черный!

- Это ничего. Видимо, оставили открытым объектив.

- Ага. А это что такое, скажите, пожалуйста?

- Это? Это вы на одну пленку два снимка сделали.

- Ага. А почему вот здесь Иозеф Мах * так страшно оскалился?

- Это улыбка, - отвечает продавец тоном знатока. - Но для первых снимков, сударь, изумительно удачно!

III

Один из неисследованных законов оптики гласит, что обычно первые снимки выходят изумительно, но затем дело идет все хуже и хуже. Чем ты становишься опытней и твоя работа профессиональней, тем более хитрые ловушки расставляют тебе наводка на резкость и выдержка, смещение перспективы, фон, блеск очков и прочие оптические явления. Имейте в виду: фотография - настоящий спорт; с нею связаны, вопервых, известное честолюбие и, во-вторых, отчаянный азарт.

Это - спорт такой же волнующий, как охота на тигров или лотерея: то промах, то небывалое везенье, то несчастные дни, то целые фильмпаки, осененные благодатью; никогда не знаешь заранее, что будет.

Я сильно подозреваю, что тут все дело в каком-то колдовстве или чуде, которое не зависит от нас и совершенно не в нашей власти.

Может быть, оттого, что удачный снимок представляет собой нечто дарованное свыше, нечто сверхъестественное, автор его вправе без всякого стеснения им хвастаться. Я, например, никогда не бегаю и не кричу о том, какую изумительную книгу я написал или как мне удалась какая-нибудь статья; но в то же время без малейших колебаний вытаскиваю из кармана сделанную мной фотографию и громко требую от каждого, чтоб он подтвердил, что она у меня замечательно удачна и что он в жизни не видел такого снимка.

Тут исчезает всякая скромность и благородная сдержанность самооценки: тут, милый, хвали, хвали меня, восхищайся моим талантом! Гордость фотографа по поводу удачного снимка чувство довольно сложное: человек с фотоаппаратом, с одной стороны, хвастает своим искусством и личным своим достижением, а с другой - добивается похвал своему фотоаппарату и выслушивает их с довольной физиономией, как будто фотоаппарат - составная часть его личного достоинства, чем доказывает, что авторское тщеславие - составная часть тщеславия собственника,

Но бойтесь другой гордости, которая человеку с фотоаппаратом не к лицу: гордости художника. Хороший фотолюбитель собиратель явлений действительности; подлинная прелесть его снимков заключается в неисчерпаемой красоте реальных предметов, воспроизведенных светом. Или очарование личного контакта. Портреты милых нам людей. Интимность воспоминаний. Все это - гораздо более ценно, чем фабрикация картинок, похожих на нарисованные, имитирование литографии или офорта, погоня за настроением, светотенью и прочими живописными трюками.

Если вы не дорожите и не способны любоваться простой, голой действительностью, лучше не устремляйте на нее своего объектива, которому самим господом богом положено правильно и отчетливо ее отражать (при условии, что вы не забыли сделать надлежащую наводку на резкость).

Не менее своеобразно и отношение фотографируемого к сделанному с него снимку. Самый безропотный чувствует себя .болезненно задетым, если лицо его вышло на фотографии недостаточно выразительным или на нем застыла какая-то глуповатая улыбка.

И самый отъявленный скептик радуется, видя, что лицо его приобрело на фотографии серьезное, глубокомысленное выражение, отмечено печатью мужественной красоты. Я думаю, дьявол - и тот очень огорчился бы, если бы его фотокарточка выдала все его безобразие и ту низкую роль, которую он играет во вселенной. Отсюда ясно следует, что каждый человек относится к самому себе с нежностью и даже с уважением; что он хочет быть красивым, ярким, способным вызвать любовь с первого взгляда.

Есть люди, которых прямо терзает страх, что они никогда не выйдут на фотографии так, как им хотелось бы. И вдруг иной раз получилось, что лицо их глядит со снимка - милое, живое, интересное. Они долго с удовлетворением созерцают это свое лучшее я, - потом вдруг разражаются:

- Послушайте, да у вас просто чудесный аппарат!

1930

О КАРТИНАХ

Как раз в день торжественного открытия недели изобразительных искусств в газетах появилось одно из тех сообщений, с которыми мы встречаемся все чаще и чаще. Некий коллекционер приобрел старинную картину, чья подлинность была установлена опытными экспертами; тем не менее картина оказалась поддельной, и коллекционер потерпел убыток в сумме 27 тысяч чешских крон.

По природе я не злораден. Но, читая сообщения об обманутых собирателях полотен знаменитых старых мастеров, я не в силах отделаться от чувства, которое можно выразить словами: так им и надо! Они пострадали из-за того, что задались целью покупать картины старые и знаменитые. А пойди они в мастерскую какого-нибудь художника, еще не успевшего стать знаменитым покойником, и унеси оттуда под мышкой какую-нибудь. его картину, у них была бы хоть уверенность, что картина и подпись на ней - подлинные. Покупать непосредственно у художников или во всяком случае при их жизни, - вот самый простой способ оградить себя от подделок. Кроме того, это самый простой способ поддерживать изобразительные искусства, чтобы художники могли жить и творить. Кто покупает только старые картины, тот кормит одних торговцев, агентов и спекулянтов старыми картинами. Спору нет: они тоже хотят жить, но искусству, подлинному искусству от этого ни тепло, ни холодно.

Читая биографии тех старых мастеров, чьи произведения нынче благодаря их стоимости имеет смысл подделывать, мы убеждаемся, что обычно при жизни этих художников на их картины не было такого спроса и что им даже не снились те суммы, которые платят за эти картины теперь. Миколаш Алеш * получал за свои классические рисунки по гульдену либо оплачивал ими свои счета в трактире. Если бы тогда нашелся коллекционер, который давал Алешу хоть питую часть того, что платят за его картины теперь, покойный Алеш мог бы жить иначе и творить свободней, а не выполнять заказы, часто совершенно нелепые.

Все дело в том, что большинство так называемых коллекционеров по существу не понимают искусства и не имеют к нему серьезного, чуткого подхода; они не решаются судить о художественной ценности произведений живого автора и боятся сделать неудачную покупку. При жизни Извратила * никто не ценил его картины на вес золота, так как в них не видели ничего (выдающегося. А теперь Навратил котируется, как акции Смиховского пивоваренного завода, и покупается примерно.с той же целью: поместить капитал да, быть может, еще и нажиться в случае повышения в цене. Покупая Навратила, ничем не рискуешь - разве только наткнуться на подделку; а выбирать среди современных картин-тут, друзья мои, требуется немножко художественного чутья и способность угадывать талант, еще не получивший официально установленной музейной оценки. Может быть, вот этот молодой мастер, у которого в данный момент ни гроша за душой, лет через пятьдесят после своей смерти станет знаменитым старым мастером, за поддельные картины которого коллекционеры будут платить десятки тысяч крон; а пока что - картины его идут по нескольку сотенных, и это уже дает ему возможность жить и писать.

Но, понятное дело, гораздо эффектней указывать на стену: дескать, вот тут у меня Пипенгаген *, а тут ранний рисунок Чермака *, - нежели говорить: это один ныне здравствующий художник и голову даю на отсечение - картина хорошая.

У нас до сих пор не нашлось ни Третьякова, ни Щукина *, ни Немеса *, ни Камондо *, ни как еще там эти великие коллекционеры зовутся - которые, обладая вкусом и уменьем ориентироваться в развитии современного изобразительного искусства, собирали бы воедино выдающиеся художественные ценности и в то же время несли бы по отношению к создающим эти ценности художникам функцию мецената - или нет, нечто еще более нужное: функцию сочувственной культурной среды, избавляющей художника от необходимости творить в атмосфере безразличия и непонимания. Для развития искусства, создаваемого ныне здравствующими художниками, необходимо наличие людей, им интересующихся, а не коллекционеров, гоняющихся за ценностями, созданными рукой давно умерших, за аттестациями и экспертизами, вместо того чтобы подходить к картине с мерилом, которого не может заменить никакой эксперт, - с непосредственной оценкой ее художественных достоинств.

1934

КУДА ДЕВАЮТСЯ КНИГИ

Иной человек, как говорится, ни к чему не может себя пристроить. Такие никчемные создания обычно поступают на службу куда-нибудь в библиотеку или редакцию. Тот факт, что они ищут себе заработок именно там, а не в правлении Живностенского банка * или Областном комитете, говорит о некоем тяготеющем над ними проклятии. Я тоже одно время принадлежал к таким никчемным созданиям и тоже поступил в одну библиотеку*. Правда, карьера моя была весьма непродолжительна и малоуспешна: я выдержал там всего две недели. Однако могу все же засвидетельствовать, что обычное представление о жизни библиотекаря не соответствует действительности. По мнению публики, он весь день лазает вверх и вниз по лесенке, как ангелы в сновидении Иакова, доставая с полок таинственные, чуть не колдовские фолианты, переплетенные в свиную кожу и полные знаний о добре и зле.

На деле бывает немного иначе: библиотекарю с книгами вообще не приходится возиться, - разве что измерит формат, проставит на каждой номер и как можно красивей перепишет на карточку титул. Например, на одной карточке:

"Заоралек, Феликс Ян. О травяных вшах, а также о способе борьбы с ними, истреблении их и защите наших плодовых деревьев от всех вредителей, особенно в Младоболеславском округе. Стр. 17. Изд. автора, Млада Болеслав, 1872".

На другой:

"Травяная вошь" - см. "О тр. в., а также о способе борьбы с ними" и т. д.

На третьей:

"Плодовые деревья" - см. "О травяных вшах" и т. д.

На четвертой:

"Млада Болеслав, см. "О травяных вшах и т. д. особенно в Младоболеславском округе".

Затем все это вписывается в толстенные каталоги, после чего служитель унесет книгу и засунет ее на полку, где ее никто никогда не тронет. Все это необходимо для того, чтобы книга стояла на своем месте.

Так обстоит дело с книгами библиотечными. Книга, принадлежащая частному лицу, наоборот, отличается

1 Подумать только, оказывается и Галек * тут у меня есть!

той особенностью, что никогда не стоит на своем месте. Раз в три года меня охватывает неистовое желание привести свою библиотеку в порядок. Это делается так: нужно снять все книги с полок и навалить их на полу, чтобы рассортировать. Затем берешь из кучи какую-нибудь книгу, садишься куда попало и начинаешь ее читать. На другой день решаешь действовать методически: сперва разложить по кучкам: здесь естествознание, тут философия, там история и не знаю уж, что еще; причем в сотый раз обнаруживаешь, что большая часть книг не относится ни к одной из этих куч; как бы то ни было, оказывается, что к вечеру ты все перемешал. На третий день пробуешь рассортировать как-нибудь тю формату. А кончается тем, что берешь в охапку все подряд, как лежит, и впихиваешь на полки, после чего опять успокаиваешься на три года.

Что касается способа пополнения библиотеки, то он обычно таков. Увидев в книжном магазине какую-нибудь книжку и воскликнув: "Вот эту надо взять!" - торжественно несешь ее домой; там месяц оставляешь ее валяться на столе, чтобы была под руками, потом чаще всего даешь кому-нибудь почитать или в этом роде - и книжка бесследно исчезает. Где-то она, конечно, есть; у меня целая огромная библиотека, которая где-то есть. Книга относится к тем удивительным предметам, которые обычно ведут какое-то полупризрачное существование: они "где-то есть". К этому же разряду вещей принадлежат: одна из двух перчаток, ключи, домашний молоток, воинский билет и вообще все 'Нужные документы. Все это - вещи, которые невозможно найти, 'но которые, однако, "где-то есть". Если человек недосчитается сотенной бумажки, он не говорит, что она "где-то есть", а говорит, что потерял ее или что ее украли. Но, недосчитываясь, скажем, "Похождений Антонина Вондрейца" *, я с истинным фатализмом говорю, что они "где-то есть".

Понятия не имею, где находится это книжное "где-то", представить себе не могу, куда деваются книги.

Представьте же себе, что было бы, если б книжки не имели удивительного свойства мало-помалу затериваться! Сколько бы их развелось на белом свете! Держу пари, что они не поместились бы в наших квартирах, даже если использовать чердаки и подвалы. К счастью, книги наделены замечательной способностью постепенно исчезать и "быть где-то", вне опасности, что мы их обнаружим.

Книг не выбрасывают и не сжигают в печке. Их исчезновение окружено тайной. Они "где-то есть".

Думаю, что, когда я попаду на небо (как предсказал мне г. Гетц *), первой райской неожиданностью будут

1 Сейчас на это у меня нет времени. Вот заболею на недельку-другую - тогда все прочту.

2 Не беспокойся, через неделю я все это тебе верну.

для меня все мои книги, которые теперь "где-то есть" и которые я найду там аккуратно расставленными мо содержанию и по формату. Господи, какая это будет огромная библиотека!

1926

КАРТИНКИ РОДИНЫ

КАРТИНКИ ЧЕХИИ

Перевод Д. ГОРБОВА

Рисунки К. Чапека

О НАШЕМ КРАЕ

Это - угол, между Упои и Метуей, между Бабушкиным долом и отлогой котловиной Ирасекова Гронова *. Подымись на любой холмик, - увидишь на севере Снежку, на востоке Бор и Гейшовину, огромные пограничные камни страны. Тут же рядом проходит языковая граница: только в Трутнове - немцы, а в деревнях - в Жацлерже, в Олешнице, всюду - говорят на языке, которого вообще никто не понимает. На холмах живут спириты-ткачи; вдоль рек тянутся поля былых сражений: Трутнов, Скалице, Наход и ниже Садовая*,- с стройными памятниками, на которых указано, сколько там пало молодежи. Это край отлогих и довольно скудных полей, березовых рощиц и воспоминаний о двух великих людях: о Божене Немцовой и Алоизе Ирасеке.

Что касается Божены Немцовой, то о ней мог бы, наверно, что-нибудь рассказать мой покойный дедушка из Жернова, да я не удосужился его расспросить, лока бедный старик был жив. Но отец мой до сих пор помнит папашу с Ратиборжицкой мельницы, который до старости был великий плут, и еще - безумную Викторку *. Потому что, к вашему сведению, та не умерла так, как описано в "Бабушке", а еще долго жила, низенькая, с круглым морщинистым личиком, похожим на яблочко, и приходила просить милостыню к Чапекам в Жернов: придет и не говорит ни слова, и оттаскала моего отца за волосы, когда мальчишки стали кричать ей вслед разные гадости.

А мой дедушка с материнской стороны был из Гронова; он торговал зерном, а впоследствии держал льномялку. Этот дедушка мой очень хорошо знал папашу Ирасека; тот был булочником и пользовался услугами моего дедушки, который ездил с зерном до самого Градца и возил туда гимназисту Алоизу из дома поклоны, ковриги хлеба, а иной раз и шестикрейцеровую кредитку. Моя бабушка со стороны матери была из среды маховских лесорубов; однажды, в старости, перечтя наизусть все Ирасеково "У нас" * (вслух, как молитву), воскликнула признательно:

- Как славно!

И могу засвидетельствовать: по собственной памяти и понаслышке подтвердила все, что описал там Ирасек: сказала, что все это чистейшая правда.

Место моего рождения - Малые Сватоневице - славится своей божьей матерью, которая обладает чудотворной силой, хоть и уступает в этом отношении Вамбержицкой. Мама носила ей в дар восковую грудь, чтоб у меня были здоровые легкие; но грудь эта всегда имела женские формы, и у меня возникло тогда странное представление, будто у нас, мальчиков, вовсе нет легких, и напрасное ожидание, что они у меня вырастут в результате маминых молитв.

По всему краю разбросаны старые дворянские усадьбы, где рождались деревенские бунтари, как во Ртыни *. Но теперь там хозяйничает промышленность - и километры салфеточного полотна и бязи тянутся из Упице по всему свету. Помню австралийские и китайские марки, марки Индии и Капской колонии, которые я собирал в корзинках фабричных контор. Я собирал их с удивлением, словно пар'насии над Жабокрком или кукушкины слезки на Брендах, - а теперь думаю о них, как о маленьких документах, показывающих, до чего изменился тот край, где были созданы "Бабушка" и "У нас".

1926

УГОЛОК СТРАНЫ

Красивый овальный холм и на нем - круглый малспышй замок или, скорей, башня с полумесяцем наверху, окруженная рощей старых деревьев. Замок этот виден с дороги за много миль. А внизу - старый деревянный городишко с сонной площадью и грузным костелом... Наконец вы дома! Это ведь Соботка, а маленький замок - Гумпрехт, где жила та "госпожа, что любила пастушка", - как поется, впрочем, о каждом чешском укрепленном местечке и замке; видимо, в старину овцеводство имело большое распространение. На кладбище лежит поэт Шольц*, а на берегу Жегровки - Франя Шрамек *, который ходит туда купаться и утверждает, что это самое лучшее ыесто на свете; а вокруг - чудесный тихий край, где начал писать зеленое и голубое Вацлав Шпала *. Зеленое, голубое и желтое, потому что нельзя забывать об отличном урожае на полях; а дальше-чернолесье, черные Троски и черная гора Мужский, а там, в самой глубине, - Беддес, и Ештед, и голубой Козаков, и еще много других возвышенностей, которые я не сумею вам назвать. Но между скал опять видны зеленые долины; скалы эти - не дикие и угрюмые, а мирные, романтические, и когда едешь среди них, у тебя всегда так легко на сердце; а дорога приводит к укрепленному местечку Кости, где тоже жила "госпожа, что любила пастушка"; она доходила с ним до самой долины Плаканек, где теплый воздух и теперь еще полон неги.

Этот край слегка на отшибе; оттого он так приветлив, так мил: в деревне на вас собака не залает; я нигде не видал таких добрых собак. К вечеру мириады маленьких лягушек, выпрыгнув из канав, движутся через дорогу - на восток; Семтинская липа смотрит вдаль, за созревшие нивы на Троски, а Троски - на Семтинскую липу, потому что неизвестно, кто из них старше.

И только смеркнется, деревянный городишко сапожников под Гумпрехтом сейчас же засыпает; квадратная площадь натягивает себе одеяло мрака на самую голову, потому что, понимаете, когда светят звезды, незачем светить фонарям, а когда звезды не светят, людям пора спать. Только много-много лет тому назад "госпожа, любившая пастушка", не могла засыпать так быстро, как Соботка; она потихоньку выбиралась ночью из высокого замка и шла, с бьющимся сердцем, к своему пастушку; но ни одна деревенская собака не лаяла на нее, а только виляла хвостом, не мешая ей тихо идти своей дорогой, которая спокойно тянулась себе вверх и вниз, вверх и вниз, как и нынче. Всего этого я, конечно, не могу нарисовать; но я нарисовал вам зато Франю Шрамека, который здесь, на этой вот площади, родился. Хоть он и утверждает, что вышел у меня непохожим, это неправда; когда в нем просыпается жажда, он именно такой, только что густо краснеет и в глазах у него небесная лазурь, да острый нос его принюхивается ко всем благоуханиям и испарениям плодородной земли.

Здесь, в холодном ручье и на знойных путях жатвенных полудней, он, беспокойный, любопытный, сильный и жадный к жизни, начисто забывает о той жестокой и горькой муке, что зовется литературой.

Есть там на одном холме такое место, откуда видно все небо и землю; на этом месте стоит его воздушный замок. Голубоглазому лирическому пастушку, собственно, не нужно даже замка: довольно было бы и хижины...

1925

ЧУДЕСНЫЙ ЛОВ РЫБЫ

Видел я пруды, подернутые утренним туманом и облитые солнечным закатом; пруды, осеребренные осенними заморозками, и черные полночные омуты; видел море и видел лужи; но никогда еще не видел, как пруд спускают и облавливают. Пруд, о котором я говорю, называется Станьковский и находится в долине, за Тршебонью, в краю рожмберских рыболовов; он очень велик и одним концом своим уходит, говорят, куда-то к границам Австрии; но в то холодное, седое утро от него осталась только отороченная илом лужа на дне огромного изогнутого песчаного каньона. В этой-то грязной луже все и происходило.

Сам я - житель гор и никогда не видал настоящей рыбной ловли; я знал только библейское описание чудесного лова и всякий лов рыбы представлял себе по этому образцу: двенадцать апостолов тянуг из воды сеть, которая рвется от несметного количества жирных, блестящих карпов, серебристых судаков н метровых щук. Святые рыбари, не ожидавшие этого чудесного уло'ва, выбирают его из сети руками, черпаками, лопатами, - потом, топча его, бросаются в воду и тащат переполненную сеть на берег, а Иисус Христос говорит им: "Осторожней, молодцы, вон там у вас ячеи ослабли". Каково же было мое изумление, когда я вышел на плотину Станьковского пруда: действительно, все оказалось как в библии.

Прежде всего рыбаков было на самом деле двенадцать; тринадцатый был явно владелец, хозяин, потому что он. их ругал. Но облекали их не падающие свободными складками апостольские туники, а какие-то непонятные кожаные костюмы: не то высокие сапоги по горло, не то гигантские кожаные жилеты с сапогами мизу, не то огромные панталоны, кончающиеся снизу ботфортами, а сверху - бретелями, словно женская сорочка; короче говоря, все это одеяние целиком - от подошвы до шеи - состояло из одного куска воловьей кожи, откуда торчали только бородатая физиономия да пара рук. Тут я внес поправку в свое представление о чудесном лове рыбы: значит, на апостолах не было туник и риз; они тоже по горло увязали в таких вот грандиозных рыбацких штанинах, а сверху были накрыты коническими войлочными колпаками. Что же касается учеников, на тех были обыкновенные тиковые брюки и плоские фуражки с козырьком, и они помогали только на берегу, не претендуя на привилегию шагать в воде и увязать по пояс в иле.

А женщины относили чудесный улов в мокром брезенте на телеги, в то время как местные жители и школьники глазели на происходящее с плотины.

Сам чудесный лов происходил следующим образом. Прежде всего имелась водная гладь, густо покрытая какой-то странной ботвой и время от времени подергиваемая рябью. Только нет, милый мой, это была совсем не ботва: из воды торчали рыбьи хвосты и плавники. Двенадцать человек, уйдя по уши в свои воловьи кожи, шествуют печальной процессией по берегу, волоча сеть. Потом они входят в воду и начинают колотить по ней палками: не то рыбу загоняют, не то исполняют какой-то обряд. Потом растягивают сеть во всю ширину пруда, после чего тринадцатый долго на что-то сердится, и они начинают медленно, с трудом тащить ее. Ученики и женщины на берегу, взявшись за конец бечевы, тянут на себя.

В сети начинает что-то шуметь - настойчиво, бурно.

Это рыба.

Чем дальше, тем дело идет все медленней. Сети больше нет: остается только сплошная кипящая и шумящая масса рыб. Двенадцать кожаных рыбаков еле пробираются сквозь эту густую, клокочущую рыбью плоть.

Наконец сеть подтянута к плотине; теперь ее понемногу разворачивают; и вот появляется чудесный улов. Его выбирают полными черпаками, словно бобы шумовкой. Все это быстро разбрасывают по кадкам: сюда карпы, сюда щуки, туда - какой-нибудь сом; никто не разбирается, которые с молоками, которые с икрой; иная рыбешка упадет между кадками и будет растоптана; подобрать никто не нагнется! "Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре", - считает апостол, стоя у железных весов и вываливая женщинам в брезент трепещущую массу. Рыбаки вытаскивают тяжелые черпаки из густой похлебки ила, "Семь, восемь, девять", - считает апостол у коромысла весов. Конца не видно. Просто удивительно, откуда столько набралось!

Смотришь на поверхность обловленной части пруда. Что это за страшная густая плавает там ботва?

Милый мой, да это опять рыбьи хвосты; и двенадцать кожаных фигур опять бредут похоронной процессией по берегу, волоча сеть для новой тони. И до вечера будут вот так выгребать эту вязкую лужу, шесть или сколько там лет сверкавшую среди лесов в виде красивого гладкого пруда. И снова, набравшись к весне водой, станет она прелестным гладким прудом, чтобы через несколько лет вновь однажды явить древнее зрелище чудесного рыбного лова.

1925

НА ВЛТАВЕ

ЧЕШСКИЙ КРУМЛОВ

Не знаю, сколько Влтава делает здесь изгибов: пока проедешь весь город насквозь, держась как можно более прямого направления, пересечешь ее раз пять и во всякий раз дивишься, что она такая золотистокоричневая и так спешит. Сколько в Крумлове жителей - тоже не знаю, но там тридцать четыре трактира, три костела; замок - один, но зато большой; ворот - двое; и великое множество достопримечательностей: собственно говоря, весь город является исторической достопримечательностью, немного напоминая этим Сиенну, Штирлинг и другие знаменитые города.

Мы видим здесь старые фронтоны, выступающие из оконных рядов фонари, слуховые окна, аркады, своды, галереи, зубцы, сграффито *, фрески, бегущие вверх и вниз лестницы, балюстрады, водоемы, колонны, тумбы, ниши, стропила, трапезные, крыльца, древние мостовые, извилистые улицы, вертепы с изображением святого семейства, высокие гребни крыш, готический костел, миноритов * - и всюду красные рожмберкские розы; * куда ни обернешься, все живописно, пахнет стариной, полно славных исторических воспоминаний; но в старых предместьях, там - одни только низкие домики, рукой до крыши достать, на окнах герань, а над дверями вывески: тут живут еще старые ремесла, как в пятнадцатом столетии.

И над всем владычествует (именно владычествует, как это делали в прошлом его владельцы - герцоги Эггенбергские *) там, в вышине, замок со сторожевой башней, одной из самых башнеобразных башен, какие мне приходилось видеть; башни это, можно сказать, чисто чешская особенность, потому что нигде нет таких чудесных куполов, пузатых луковиц, маковок, бойниц, надстроенных башенок, галерей и шпилей, как у нас; в каждом старинном чешском городе - своя оригинальная башня, по которой можно узнать, Градец это или Брно, Будейовице или Чешский Крумлов.

Что касается замка, то он изнутри и снаружи весь расписан и покрыт фресками. Но красивей всего маленький княжеский театр в стиле барокко, где висят еще старые декорации. И сейчас здесь могла бы тревожить умы какая-нибудь итальянская опера восемнадцатого столетия, но она этого не делает, так как ей, из соображений безопасности, не разрешают ставить здесь свои спектакли. Есть еще там загородная вилла Беллария с такими затейливыми лестницами по фасаду и множеством других деталей в стиле барокко; на три кроны - хоть отбавляй.

ВЫШНИЙ БРОД И РОЖМБЕРК

Собственно говоря, туда надо ехать в наемной крытой повозке; при этом можно собирать грибы у дороги, а когда в горах, возле Нессельбаха, начнет слишком дуть, спрятаться под брезент и смотреть оттуда на важные, неторопливые крупы лошадей, сохранившие, как и весь этот край, свои древние формы.

Езда продолжалась бы чуть не целый день, но в конце концов все же показался бы белый монастырь вышнебродских цистерианцев *, красивый и спокойный, замкнутый в самом себе, словно какой-нибудь городок, где есть все: и аптека, и пивоварня, и библиотека, и музей, и коровник, а главное - тишина, тишина, сама по себе являющаяся богослужением, ты, безбожник! А в библиотеке - тысяч пятьдесят книг в переплетах белой свиной и коричневой воловьей кожи,-книг немного устарелых, в большинстве латинских, сплошь восемнадцатого столетия, как и весь монастырь со своими строениями и фресками в стиле рококо. А в картинной галерее хранится самое драгоценное сокровище - таинственные полотна вышнебродского мастера *, дивные образцы чешской готики, принадлежащие к так называемой южночешской школе *, которые благодаря своему грустному и чистому, благородному характеру кажущиеся каким-то чудом в нашей грузной, мужицкой стране. Одному богу известно, откуда это взялось; но чудо и то, что оно сохранилось совершенно невредимым у нас, в стране, пережившей столько разгромов *. Остатком былой вышнебродской славы являются также готический коридор со стрельчатыми сводами и зал собраний капитула, а также южночешская Мадонна в притворе костела. Но эти картины говорят о духе, много видавшем, а потом замкнувшемся в печальной и строгой чистоте; о человеке в высшей степени утонченном и одиноком.

Народ живет здесь торговлей лесом, только лесом и сеном; деревни и старинные городки, вроде Рожмберка с его крепостью и буквойским замком, редки.

В крепости много старинных, украшенных резьбою ларей, столов, стульев, оружия, мечей для отрубания голов преступникам, дубовых потолков и множество старых портретов. Есть и "Белая дама" с полными слез глазами и длинным носом, которая, по словам сторожа, ночью бродит здесь, так же как в Индржиховом Градце, в Тршебони и Крумлове: дама для своего возраста, как видно, довольно подвижная...

Кроме того, здесь имеются орудия пытки, кувшины, старые замки и такие памятники ревностного пореформационного католицизма, как игральные карты в виде молитвенника или распятия, а также много других старинных предметов. И уходящая в дальнюю даль Влтава - узкая, извилистая долина с могучей золотой и черной рекой.

ОСТАНОВКА

Найдет на тебя вдруг, ни с того ни с сего, такое настроение, и ты выскочишь из пыхтящего поезда на какой-нибудь маленькой станции, названия которой в жизни не слыхал. Там ничего нет: только лесная прогалина, станционное здание и немного дальше - белый дом; а так как на Шумаве в каждом доме есть трактир, то кажется, что и этот дом - трактир.

Здесь тоже течет Влтава - не знаю, Теплая или Холодная: я попробовал рукой, - вода показалась мне скорее холодной. Стоишь и сам не знаешь, что предпринять; зашагаешь по лугу, он так и зачмокал и заходил у тебя под ногами, внушая невольное подозренье; решишь спасаться сильными прыжками в лес, - с первого же шага увязнул по колено в мох, а палка вошла по самый набалдашник в трухлявый пень, на который ты думал опереться. Лес, хоть и нельзя назвать девственным, все же довольно частый и грибов тьма: лиловых, вишнево-красных, белых, шафранных, льдисто-прозрачных, огромных, мокрых, черных, разваливающихся, клубнеобразных, похожих на коровий желудок, на утиную лапу, на булаву, на что угодно. А что касается мха, то он представлен во всех оттенках зелени-от голубого до оранжевого и торфяно-черного, не говоря уже о его удивительной неж!ности, пышности и. густоте. В конце концов то, что ты считал тропинкой, совсем незаметно исчезает у тебя под ногами, и ты стоишь по колена во мху, который оказывается не чем иным, как поваленным деревом, не знаешь, куда идти, и вдруг замечаешь, как безмерно широко, гулко гудят горы и леса (куда, куда скрылась ты, моя молодость!); ты один, неизвестно где, и кругом не слышно даже птичьих голосов.

Только шум гор и журчанье подземных вод, но - ни птички, ни мушки. Берегись, человек, ты вступил в царство растений. И тут тебя охватывает неодолимый, дивный ужас, который вдруг сразу проходит, только ты выбрался на опушку: на полях работают люди в огромных деревянных башмаках, с медной бляшкой в правом ухе, громко перекидываясь тяжеловесной горской неметчиной. Но только выйдя на твердый большак, тянущийся между березами и рябинами, вполне осознаешь, что нет для человека большего наслаждения, как чувствовать твердую, надежную почву под ногами.

С тех пор видел я и настоящий девственный лес: тот, что под Боубином. Это всего-навсего часть заповедника, так сказать, естественный парк. На каждом шагу невольно ожидаешь увидеть табличку с надписью: "Не ломайте деревьев!" или: "Не наступай на упавших великанов: они чувствуют, как ты". Такой девственный лес состоит главным образом из деревьев, вывороченных или совсем упавших. Почва там сырая, склизкая, как гриб, и завалена стволами, находящимися в разной степени разложения, так что невозможно двигаться 1ни вперед, ни назад. Это оставлено нарочно, чтобы было видно, какой чудовищный беспорядок наделает природа, если ее предоставить самой себе. Человек поражен и уже с удовольствием едет на Ленору * приведенными в порядок лесами, чувствуя к ним гораздо больше симпатии. Кербровский путеводитель говорит, что за этими ветвями спит "Принцесса Шиповника сном своим столетним", но я ее не застал: может быть, было слишком холодно - или она по понедельникам выходная.

ЗЛАТАЯ СТЕЖКА

Прахатице - бесспорно хиреющий город; он все никак не может прийти в себя, после того как перестали возить по Златой Стежке соль из Пасова. Если вы достаточно решительны и терпеливы, поезжайте туда поездом; в противном случае лучше двиньтесь откуданибудь пешком. Теперь она стара и дряхла, но когдато была сплошь покрыта сграффито и фресками. Тут было царство Рожмберков, видимо страстных любителей ярких красок. Прежние прахатицкие горожане покрыли всю ратушу картинами и надписями; по самой середине фасада высится фигура юноши, во рту у которого ветвь и меч, на груди-львиная голова и медвежья лапа, а из руки его сыплются монеты: что это значит никому не известно. Потом идут разные сцены судебного характера: видимо, прахатинцы не раз страдали от несправедливости, и поэтому там изображены сцены суда Соломонова, а также, специально для удовлетворения порядочных людей, сцена свежевания заживо двух осужденных. Латинские надписи прославляют гражданские добродетели и заправил общины, а одна чешская надпись кончается классическим двустишием:

Закон - паутина: каждого затянет.

Но жук прорвется, а мошка застрянет.

Так разрисованы и старинная пивоварня и целый ряд других почтенных домиков. Многое уже стерлось; стерлась и таинственная надпись на костеле: "Quam cito transit tumana loje". Да, слава человеческая - дым. На воротах костела видны следы от ударов гуситских топоров и копий, и есть там в. левом крыле страшный каземат, где будто бы гуситы сожгли восемьдесят пять прахатицких католиков; те пытались бежать через окно, но сумели только погнуть решетку, которая до сих пор на месте. Я вошел в костел; там были капеллан, церковный сторож и всякий костельный хлам. Возле костела - старая-престарая школа, куда, говорят, ходил еще Ян Гус * и даже Жижка *. Городок до сих пор окружен городьбой, как тогда. И, как тогда, коровы в сумерках везут в город сено прахатицких крестьянствующих обывателей, позванивая своими колокольчиками, оплакивающими былую славу Златой Стежки.

Теперь вместо обозов по долине Волыньки ходит воларский состав из одного вагона с паровозом, набирающим воду и уголь на каждой станции, чтобы доехать до следующей. Он доходит и до Волар; это удивительный городок; когда-то на этом месте поселились тирольцы; они построили тирольский деревянный городок - с низкими тирольскими крышами и камня-ми на них, с альпийскими лугами вокруг и воларским языком, отчасти похожим на немецкий. К сожалению, часть Волар однажды выгорела; но воларцы остались прежними воларцами, как будто жили на острове; воларки никогда не выходят ни за кого, кроме воларцев, чтобы не растащить состоящих из навоза и дров воларских богатств по всему свету. Волары никогда не были представлены ни на одной международной конференции; а надо бы им быть воларским государством!

ДЕРЕВНИ

Деревни на Шумаве всюду отличаются необычайной длиной: примерно от двух до двадцати километров.

Думается, есть там деревни, которых никто никогда от конца до конца не проходил. Перед домами, вместо палисадничка, навоз; возле каждой избы - ствол, выдолбленный в виде желоба, по которому течет .родниковая вода. На каждом крыльце ряд деревянных башмаков, от огромных тяжелых до крошечных детских; в воскресенье такой башмак хорошенько обскабливают и, надев его, топают в костел. Язык тут выразительный и своеобразный; я не понимал ни слова; коровам кричат: "уот, уот, йова". А когда деревня по неизвестной причине вдруг кончилась, можно целыми часами идти по дороге, между берез и рябин, и часами - лесом, не встретив ни души; только вдали, завидев тебя, юркнет в лес контрабандист, несущий из Баварии шесть зеленых шляп на голове да мешок с солью за спиной. А вздумаешь побродить по опушке этих печальных и прекрасных лесов, - каждому грибнику известно, что лучшие грибы растут на опушке, такие крупные и смуглые, почти черные; при этом все время шагаешь через разные канавы, мочажины да дрожащую торфяную топь, - так оказывается: эти горы - сплошная вода; просто диву даешься, откуда только все это натекает. За волной холмов новая волна, и всюду лес, сплошной частый лес. Здесь все тянется в бесконечную даль - горы и деревни, леса и даже время, - такое протяжно-шумящее.

1925

ПАСХА В ГОРАХ

Горы на пасху привлекают главным образом лыжников, туристов и просто любителей красивых видов.

Что до меня, - по-моему, больше всех получает тот, кто просто смотрит. Но предоставляю каждому наслаждаться на свой лад.

Лыжный спорт на пасху состоит по большей части в поисках снега. Где только среди ползучего кустарника или в лесу обнаружится квадратный метр снега, там тотчас появляется лыжник, старающийся хоть средней частью лыж (целиком они там не поместятся) проехать по этой заснеженной территории. Через какое-то время к ним (к этим самым лыжникам) до того привыкаешь, что в конце концов перестаешь над ними подтрунивать и бранить их.

Горный туризм заключается главным образом в выяснении, какого туристского домика мы еще не посещали. А так как этих домиков очень много, туристам хватает работы. В каждом домике - приветливая собака, цитрист и свиная корейка. У входа стоит множество лыж и толпятся юноши с девушками в тяжелых ботинках. Лыжи тоже довольно тяжелые; не понимаю, почему люди не пристегивают к ногам саней, рельс или металлических балок? Затем - в каждом домике продаются открытки, дающие наглядное представление о том, как выглядит он, когда на нем и вокруг него лежит слой снега толщиной в три метра. Пасхальные посетители особенно охотно покупают эти открытки и шлют домой - "привет с гор".

Наконец даже просто чистое любование тут неисчерпаемо содержательно и прекрасно, как и всюду.

Если вы хотите знать, как в горах одеваются, то я скажу вам, что стиль там очень разнообразный: от непромокаемых плащей и зонтов до гольфов и лыжных костюмов. Молодые люди, желающие обратить на себя особенное внимание, обвязывают головы тесьмой, а на ноги надевают квадратные чемоданы. Чем эта обувь нескладней, тем лучше; и в ней так здорово топать по доскам.

Солнце в горах делает что ему вздумается: то светит изо всех сил - так, что глазам больно, то становится объектом особого преклонения. Тогда люди мажут себе лицо мазью и лежат возле горного домика в шезлонгах, подставив физиономию под солнечные лучи, закрыв глаза и время от времени вздыхая: "Господи, как хорошо!"

Солнце жарит, а воздух ледяной, колючий и пахнет туристскими бутсами; случаев, чтобы при такого рода обжаривании кому-нибудь пришла в голову великая или вообще какая бы то ни было идея, неизвестно, но обряд этот совершается сосредоточенно, даже чуть не благоговейно и длится до тех пор, пока тебя снизу не начнет пробирать холод...

А бывает, вдруг набредешь на такое место, откуда на десятки километров виден сплошь один снег, искрящийся, ослепительный, почти жгучий. И снег этот густо усеян отдельными черными точками и черточками, кишащими, подобно бактериям на агар-агаре, в цепочках или попарно, а то и вовсе вразброд. Это лыжники, которые залыжничались. Одни распевают нечто среднее между "аналитик" и "холдидийо" - это немцы; другие кричат: "Тондо-а-а" - это чехи. Во всем остальном полное сходство - вплоть до нашивок на рукаве. Иногда кажется, будто они состоят из одной пары ног, метра в два длиной, идущих прямо от шеи вниз и скрепленных сверху норвежским шлемом либо тесьмой, о которой была речь; только после того, как лыжник кувыркнется в снег, вы убеждаетесь, что он состоит из удивительного, совершенно неожиданного количества конечностей и составных частей, которые приходится собирать, с большим трудом устанавливая, что к чему и как опять соединить все это вместе, чтоб оно могло встать.

И лыжницы тоже испытывают ощущение, будто у них нет ничего, кроме длинных стройных ног. Словно вырвавшийся на волю неистовый дух Дианы овладевает женщинами, как только они наденут штаны. И они устремляются вперед на своих лыжах со смешанным чувством страха и легкости; вид у них при этом иной раз не совсем такой, как им самим представляется; зато они очень хороши, когда, по окончании вылазки, идут с лыжами на плече к домику, топая тяжелыми копытцами, чтобы стряхнуть снег; тут они вдруг становятся похожи на детей.

Я не хочу сказать ничего плохого о лыжном спорте, Но он внушает ужас, когда вы видите массовый натиск лыжников на горный домик, чтобы поскорей дорваться до обеда, или когда они берут приступом туристический поезд во время посадки. Тогда вам кажется, что вы попали в заросли гигантского древовидного камыша, торчащего высоко у вас над головой; вы жалеете, что у вас нет топора, чтобы прорубить себе тропинку в этой грохочущей чаще лыж и палок; но так как топора у вас нет, вы предпочитаете отказаться от обеда или поезда и будьте довольны уже тем, что ни один лыжник там, в горах, на снегу, не подшиб вас своими лыжами, а проскочил на волосок от вас, с криком: "С дороги, разиня!"

Грибы, которые я здесь нарисовал, вовсе не грибы, а коровьи лепешки и лошадиные кучки на дорогах, где уже растаял снег и лед. Пословица утверждает, что эти животные выделения, в отличие от деревьев, не имеют тени; но это не так: они ее отбрасывают - по крайней мере под себя, и поэтому снег под ними долго не тает, а остается стоять в виде ледяной ножки, поддерживающей черную шляпку. Любопытная игра природы, интересная для каждого любителя-грибника.

Так получается, наверно, оттого, что у настоящих грибов тоже широкие шляпки, отбрасывающие тень под себя и как зонтиком накрывающие хрупкий спорангий.

Солнце, солнце, солнце... И вдруг то тут, то там потемнеет, под самым носом у тебя из мочажины поползет вверх полоска тумана (вот где и как возникают тучи!) и ни с того ни с сего вокруг запорхают хлопья снега. И наутро так все бело, что глазам больно: такая отличная, напористая белизна. Прощай, белейшая белизна! Ведь у нас уже зацвела черешня!

Только леса темнеют в этом ослепительном белом просторе. Но они уже не кажутся стоящими вертикально, как вчера, а горизонтально, совершенно горизонтально исчерчены покрывшим ветви снегом. Они выглядят так, будто по случаю праздника причесаны большим гребнем. Будто кто-то пригладил их и сказал: "Хорошо!"

1936

РОДНОЙ КРАЙ

Родной край, или, точнее, край, где мы провели свои детские годы, - вовсе не географическое понятие, а множество мест и укромных уголков, с которыми у нас было столько связано, когда мы были маленькими. Например, место, где росли лопухи, отдававшие нам свои колючие шарики. Место, где мы купались, несмотря на строгий запрет. Межа, на которой мы ловили кузнечиков и ящериц. Трактир, где мы съедали подковку и пару сосисок, когда ездили в Тронов к дедушке с бабушкой. Ясень, в ветвях которого мы сидели, и грушевое дерево, с которого потихоньку таскали груши. Дом, где жила наша первая любовь, когда нам было восемь лет. И так далее: тысячи мест, из которых каждое представляло собой особый мир; и для каждого было свое время года, когда оно раскрывало свою неповторимую тайну.

Недавно автомобиль провез меня по краю моего детства. Но получилось уже не то. Теперь это был действительно край, и я впервые увидел лицо его - ласковое, покорное. Но те места, бесчисленные места, связанные с детством, исчезли. Может, они еще и были там, но я их не узнал.

Не было тысяч мест, а были долины и холмы, быстрая, темная река, земля и небо; все - страшно маленькое, оттого что больше не состояло из бесчисленных мест и уголков. Теперь это был родной край, и я смотрел на него, растроганный и разочарованный.

Но это уже не был целый мир.

1938

ПРОГУЛКИ ПО ПРАГЕ

ЗДАНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО ТЕАТРА

В дни, когда мы празднуем пятидесятую годовщину основания Национального театра *, нельзя не вспомнить о его строителях -архитекторах Зитеке и Щульце, а также о всем "поколении художников Национального театра" - скульпторах Шнирхе, Мысльбеке и Вагнере, живописцах Алеше, Женишеке, Тулке, Маржаке, Адольфе Либшере, Гинейзе и Брожике *, - всех, чьим общим трудом создано это великолепное, благородное, художественно-цельное здание.

История строительства Национального театра, - от первоначальных планов до вторичного возведения здания после пожара, собственно, даже до технической его модернизации в наши дни, - могла бы составить отдельную весьма содержательную главу. Темой ее, была бы упорная борьба за пространство - борьба, о которой почти ничего не говорит спокойный, торжественный облик театрального здания. Только войдя внутрь и попав в лабиринт каморок и коридоров между котельной и колосниками, видишь, как за этими стройными стенами все прямо задыхается от тесноты, которую приходилось преодолевать строителю. Заранее было известно, что полная победа невозможна: театр растет внутренне, - он рос еще при Зитеке, - и как ни старайся использовать отведенное пространство в высоту, таким путем столь быстрого внутреннего развития не удовлетворишь; поэтому история строительства Национального театра окончится лишь возведением нового, более просторного здания.

Другая - исключительно радостная - глава могла бы рассказать о значении строительства Национального театра в истории чешского изобразительного искусства. Лучший период развития нашего искусства связан с именем Национального театра. Взгляните еще раз на Алешевы люнеты * в театральном фойе: это мелодическое волшебство, этот напев линий, в одно и то же время героический и лиричный, богатырство и нежность, возвышенность и сердечность - вот рождаемые ими чистые, глубоко родные впечатления, которые снова возвращаются к вам перед пейзажами Маржака в королевской ложе, оживают в торжественной, но все же интимной архитектуре зрительного зала и, наконец, отчетливо улавливаются в музыке Сметаны *. И если даже иные украшения говорят с нами, быть может, не столь задушевным языком, мы дивимся и им, преклоняясь перед тем могучим напором творческих сил, который сразу позволил чешскому искусству разрешать такие огромные задачи. И эта неожиданно вырвавшаяся наружу мощь является тайной, которую "поколение Национального театра" унесло с собой.

Сейчас я думаю, однако, о другом историческом явлении: о том незаметном процессе, в результате которого здание Национального театра за последние пятьдесят лет вросло в пражскую почву, как ни одно другое. Есть в Праге три места, воплощающие в себе весь город, три символа, являющиеся сгустком всей красоты и славы Праги: Градчаны, Староместская площадь и Национальный театр. Сейчас я думаю не о том, что они для нас и какие с ними связаны исторические воспоминания, а о их живописной внешности в обрамлении Праги. Градчаны так крепко вплавились в общий облик города, что кажутся просто архитектурным выступом нашей почвы; в то же время они высятся в своем строгом одиночестве, как его горизонтальная и вертикальная доминанты, сочетая таким образом высшую независимость с высшей слиянностью - в образе бесконечной красоты. Подобно этому и Староместская площадь чрезвычайно прочно вчленена в город 409 как его замкнутый центр; но в то же время эта замкнутость архитектурно обособляет ее, превращает в совершенно независимое целое, достигающее своего высшего выражения в двух резко выделяющихся пунктах: ратуше в Тынском соборе.

Наконец Национальный театр сросся с окружающим пейзажем так счастливо, как ни одно другое здание в Праге. Его окружение -светлая, мягкая Влтава с ее чудными островами, ясный, полный воздуха коридор Влтавской долины, зеленое руно Петршина напротив и Градчаны вдали. Нет в Праге места лиричней этого. И тут вырастает щедро и нежно слитое с почвой благодаря своей лоджии и подъезду, лишенное тяжелого цоколя, золотисто-серое, мягкого тона театральное здание; оно преодолевает притяжение улицы мощными колоннами, - так как здесь, в узком уличном проезде, господство его вынуждено заявить о себе поднимающимся прямо из почвы портиком и величественной колоннадой. Зато со стороны реки уже нет надобности в сосредоточенной пластической монументальности: вольный речной простор вступает в ясное и чистое сочетание с широкой боковой плоскостью театрального здания, силуэт которого свободно развертывается, уходя легко и торжественно ввысь овалом купола. Так Национальный театр, покоряя улицу пластической монументальностью, а вольный простор - взлетающим вверх силуэтом, связан с окружающим пейзажем двоякой связью. Прибавьте к этому прелесть и солидность ломбардского ренессанса, очаровательную соразмерность частей, огромность размеров без ощущения тяжести, тщательную обработку деталей и, наконец, трудно передаваемый подлинно поэтический, неподдельно искренний и торжественный мелодический взлет этого здания, и вы поймете, почему Национальный театр, на мой взгляд, сросся со своим окружением глубиной и чистотой своего архитектонического лиризма.

Сросся, но не смешался. Он господствует над этим окружением своим повелительным видом и гармонией. Он является монументальным завершением живописной Франтишековой набережной, торжественным въездом на Фердинандов проспект, драгоценным украшением всех прогулок по реке, но в то же время высится и сам по себе с исключительной энергией и независимостью. Случай, творящий иной раз чудеса, окружил его домами с совершенно плоскими фасадами и совершенно прямолинейными очертаниями. Вокруг нет ничего, что конкурировало бы с громадой театра ни в отношении линий, ни в отношении материала. Так архитектурные и территориальные предпосылки соединились для того, чтобы сделать Национальный театр памятником исключительной местной типичности. Поэтому Национальный театр воплощение всей прелести Праги, подобно тому как Градчаны воплощение ее вертикального и горизонтального размаха, а Староместская площадь - ее замкнутого центра.

Конечно, Ржил - самая красивая из чешских гор; но только народная легенда превратила его в символ и представителя всей нашей земли. Несравненна красота Градчан, но красота эта в то же время - картина прошлого и обещание будущего. У нас нет ничего красивей Староместской площади, но только как памятник крови становится она центром королевства. А Национальный театр, без такой легенды и такого исторического прошлого, врос в нашу почву и в наши души так же крепко, как эти легендарные или исторические места. И в этом закючается таинственный, неприметный процесс, пережитый его зданием за пятьдесят лет.

Порожденный славным народным праздником, Национальный театр до сих пор несет на себе печать своего происхождения. Мы ясно чувствуем: не только драма и опера, а торжество, ликование, народный праздниквот в чем подлинный его смысл и значение. Он освящен великими и радостными днями, овеян легендой радости. Без него мы не можем представить себе ни одного великого народного праздника; встречи и торжества, съезды и радостные зрелища были и будут его наполнением. Оттого он так прирос за эти пятьдесят лет к нашему сердцу, что весь целиком поет нам золотым голосом великого праздника. Оттого он для нас - представитель Праги радостной, ликующей, лучезарной. И таким останется навсегда.

1918

ОГНИ НАД ПРАГОЙ

Когда приближаешься ночью к Праге, скажем, со стороны Нимбурка, - уже от Челаковице видно какое-то бледное, матовое зарево на западном небосклоне.

"Неужели Прага?" - с удивлением спрашиваешь себя и не веришь этому: ведь ни в прошлом, ни в позапрошлом году огней Праги из такой дали не было видно,:-куда там! А вскоре видишь, что это, собственно, не зарево, а сверкание. На черном небосклоне заиграет бледное сияние и тут же исчезнет; еще раз; опять; через каждые три секунды вспыхивает пучок лучей и мгновенно погасает.

"Похоже на маяк", - думает пассажир, вспоминая, как светят и мигают черной ночью маяки над черными волнами моря. "Нам было бы лучше, если б у нас был хоть кусочек моря, рассуждает он. - Море, милый мой, это весь божий мир, дорога в мир, распахнутые ворота во все стороны мира. А мы - мы замкнуты в своих собственных границах, как мелкий ремесленник у себя в мастерской..."

"Но ведь всюду у всех должен быть свой маяк!" - думает он опять. Вот теперь уж целый снопик света, бегающий туда-сюда, туда-сюда, как свет маяка: вспыхнет и пропадет; щупает бездонную тьму здесь и там, словно маяк на отмели ночью. "Ах, вдруг вспоминает пассажир.- Да ведь это и есть маяк! Просто авиамаячок на аэродроме в Кбелях. А похоже на огни пристани".

Теперь впереди уже не пучок лучей, а огромный столб света, властно пронизывающий тьму здесь и там.

Действительно красиво. На небосклоне вдали бушует гроза; ветвистые зигзаги молний полыхают между небом и землей, а здесь через каждые три секунды" бьет яркая белая молния маяка, - полезная молния, озаряющая тьму. И вот уже через весь черный небосклон протянулась световая полоска, брызжущая из одной точки горизонта и рассекающая безграничный мрак.

Где-то ближе - где же это? - пламенеют два алых огня: один светит спокойно, другой равномерно мерцает: похоже на буи - сигналы, указывающие путь к порту. А еще выше - где же это? - опять белый огонек; нет, тоже два огонька: белый и зеленый; а вон там - опять два: белый и красный. Белый с зеленым вдруг приблизились, стали выше - господи, да ведь это самолет! А белый и красный - другой самолет. И обе пары огней закружились вокруг друг друга, разлетелись в разные стороны и опять стали сближаться.

Словно любовная игра двух самолетов во время токованья. Который же из вас самочка, аэропланы?

И вдруг совсем близко загудел третий самолет, захваченный гигантским световым столбом маяка; на мгновенье сверкнул по черному небу страшным металлическим, фосфорным блеском, вспыхнул глянцем гигантской стрекозы - и опять утонул во тьме: слышно только его жесткое грохотанье. Это было внезапно1 и поразительно, как чудо; да и в самом деле было чудом: в этом коротком, ослепительном проблеске раскрылась волнующая красота нового века и вместе с тем приоткрылось будущее.

Маячок Кбельского аэродрома, спасибо тебе за это!

Есть у нас теперь настоящий порт - и с маяком, указывающим во тьме наш берег. Пространство вокруг нас расширилось от движения твоих световых столбов.

У нас нет моря, но ты, Кбельский маячок, - вестник обступающих нас гремучих далей.

1931

ПОЛИЦЕЙСКИЙ ОБХОД

В полночь полицейский обход приблизился к самому краю Коширже. Холодная мартовская ночь; небо покрыто тучами. Человек восемь полицейских и несколько штатских подходят к кирпичному заводу. Вот уж месяц, как печи его погасли, в нем пусто и страшно зияют сводчатые переходы. Однако и тут человеческое ложе: это колода, покрытая куском воняющего дегтем толя, - вот каково это ложе! В углу - маленькая поленница дров: стоит протянуть руку - ив кромешной тьме приветливо заиграет красный огонек. Но теперь тут все мертво: человеческие беды знают свои сезоны.

Проверка проходит мимо. Подходит к Шавлинову дому.

- Закуривайте, - советует комиссар. - Иначе задохнетесь.

Полицейский стучит в окно:

- Откройте.

Отпирает кашляющий сторож. Появление ночных визитеров нисколько его не удивляет.

- У вас есть кто?

- Виноват, не знаю.

Перед нами длинный коридор; тесный ряд дверей, будто в тюремные камеры.

Комиссар стучит в первую.

- Откройте. Полиция!

Слышится топот босых ног; дверь отворилась, выпустив теплую волну запахов. Пахнуло тряпьем, клопами, едой и какой-то гнилью - запахом нищеты.

- Войдем внутрь, - говорит комиссар. - Имеет смысл...

Женщина в рубашке, которая отворяла дверь, не спеша надевает нижнюю юбку.

- Кто у вас тут?

- Мои дети, сударь,

- Где ваш муж?

- Я вдова.

- А в постели кто?

- Моя сестра, сударь.

- А с ней кто лежит?

- Муж ее.

- Дайте воинский документ.

Можно пока осмотреться. Идти некуда: не успеешь шагнуть, как споткнешься о кучу тряпья. Вообще кажется, что тряпье здесь - главный предмет обстановки: тряпки висят на печи и на веревках, лежат в углу и прямо перед вами... Впрочем, нет: это груда детей; из ужасной кучи грязных тряпок на вас спокойно глядят шесть пар детских глаз. Наконец женщина нашла желтый листок. Комиссар светит на него.

- Все в порядке.

Да, да... все в порядке! Значит, ступайте к другим...

Мужчина приподнялся на постели.

- Что вам нужно? Почему не даете людям спать? Чего приперлись?

Комиссар не обращает внимания.

- У вас никого нет?

- Это все наши дети, сударь, - спешит вмешаться жена.

Их тут штук восемь - лежат прямо на полу, под одним одеялом. Видны только головы, и нелегко представить себе клубок тел под ним. И потом - у этой женщины чахотка, на нее страшно смотреть!

- Оставьте нас в покое! Кто вас звал? - злится муж.

- Да перестань, замолчи, - накидывается на него в безумной тревоге жена. - Не слушайте его, господа: это он просто так.

Комиссар слегка ворчит; впрочем, тут почти нет подозрений.

- Это хорошие жильцы, - кашляет сторож.

И еще одни хорошие жильцы - тут же рядом. Двое стариков, куча детей на полу, лохмотья и тьма тараканов. На постели из-под перинки видны молодые, красивые женские руки, прикрытые рассыпавшимися косами.

- Кто там лежит?

- Это наша дочь.

- А с ней кто?

- Да парень ее, сударь.

- Прописан здесь?

- Да, да, сударь, уже два года.

Молодая пара в постели и не думает просыпаться: спят себе, обнявшись.

- Ребенок чей?

- Ихний.

- Что с ним?

- Не знаю. Прихворнул что-то...

В общем, все в порядке.

Следующий номер.

- Так что - тоже хорошие жильцы, - объявляет сторож.

Открывает молодой человек, очень красивый.

Комиссар просунул голову в дверь. Женщина в постели, больше ничего особенного. Молодой человек провожает удаляющийся полицейский наряд ироническим взглядом. Под таким взглядом поневоле ссутулишься.

Дальше, дальше!

Плохие жильцы. Открывает женщина. Только увидала полицейских - в слезы. Показывает длинный нож: этим, мол, ножом муж только что хотел ее зарезать; потом забрал все деньги и в трактир.

- Кто у вас тут?

- Это мои дети, сударь.

- Сколько их?

- Семеро, сударь.

И опять - вонь, тараканы, жалкие, грязные лохмотья и среди них - детские головки. Господи, сколько этих детей повсюду!

- Теперь вы кое-что увидите, - говорит комиссар и стучит в новую дверь.

Отворяет женщина, но внутрь войти нельзя.

- Сколько вас тут?

- Тринадцать, сударь. Мы двое да одиннадцать человек детей.

Представьте себе комнату в три метра шириной и пять длиной. Мерцающий свет маленькой лампы падает на кучи жалких отрепьев, которые оказываются людьми.

- Берегитесь вшей, - шепчет комиссар.

Обстановка: стул, постель и электрическая плита; стола нет. Комок подкатывает к горлу, как на похоронах. Скорей дальше!

В Шавлиновом доме еще десять семей.

Глядишь на него снаружи - черный, страшный; букет зловония; рассадник туберкулеза; склад ветоши.

И в одном этом доме - больше пятидесяти человек детей!

- Найдется ли во всей Праге трущоба хуже этой?

- В Жижкове, пожалуй, - неуверенно отвечает комиссар. На окраине Жижкова еще хуже. Пойдем в номер двести пятьдесят один.

НОМЕР 251

Полицейский наряд останавливается перед большим многоквартирным домом. Осмотр начинается с подвала; как ни удивительно, и здесь, в подвале - "хорошие жильцы": даже занавески на окнах и коекакие картины на стенах; но тоже очень много детей.

В № 251 - около тридцати семейств, и в каждой каморке почти одна и та же картина: пропасть тараканов, куча детей на полу, старшая дочь - в постели с любовником. Кое-где две-три семьи в одной каморке; из-под одеял, словно какие-то страшные кактусы, торчат рядами ступни. А рядом даже дверь не заперта: входишь внутрь-ни малейшего признака мебели; у одной стены на голом полу, прислонив голову к стене, спят муж и жена под одним рваным отрепьем; и все; даже веревки нет - ни для белья, ни чтоб повеситься.

- Давно они здесь? - спрашивает жандарм у сторожа.

- Да уж три года, почитай.

Еще одна семья. Две пары в одной постели, на полу - около дюжины детей.

- Чьи дети?

- Вот эти наши, эти вот сестрины, а эти, - кивок в угол, - приютские.

Четверо ребят - мальчики и девочки - спят совершенно голые под жалкой периной. Страшно скверный запах. О боже, есть ли предел человеческой нищете?

Во-первых, ни у одного дикого зверя нет, наверно, такой отвратительной, такой убогой норы, какая бывает у человека. Все, что только можно представить себе в смысле бедности, грязи и заброшенности, - все сойдет для несчастного человеческого зверя и его детенышей. Всюду, где жилец - рабочий или мастеровой, помещение имеет приличный, человеческий вид; но вот - люди без определенных занятий, полуподенщикиполубродяги, мелкие воры, пьяницы, безработные, вдовы; весь этот уголовный, хоть и неповинный в этом элемент, - продемонстрировал бы вам такой облик человека, такие формы человеческого бытия, что вы пришли бы в ужас и устыдились бы страшной трещины, расколовшей человечество надвое.

И, во-вторых, там - дети, слишком много детей, Трудно сказать, оттого ли эти люди так чудовищно бедны, что у них на шее столько ребят, либо оттого у них столько ребят, что они так бедны... Возможно, что страшная плодовитость бедноты - результат туберкулеза и пьянства; но если бы вы видели эту безысходную нужду, этих мужчин и женщин, ютящихся попарно под одной тощей периной, тесно прижавшись друг к другу и согревающих друг друга своим телом - слово осуждения замерло бы у вас на устах.

Я хотел бы, чтобы все наши законодатели увидели своими глазами эту бездну нищеты. Уверен, что они думать больше ни о чем не могли бы, как только о способе спасти детей. Они сказали бы себе, что все остальное, пожалуй, может подождать, что этот вопль нужды - самое первое в мире, на что нужно ответить.

И подумали бы о детских колониях - где-нибудь в горах, что полезней для здоровья; о красивых, веселых колониях, в которых эти бедные малыши учились бы жить по-человечески; о детских коммунах, о школах, подготовляющих к ремесленным курсам, об интернатах для детей испорченных и санаториях для тех, кто заболел от нищеты, о молоке и чистых постелях для этих обовшивевших мальчуганов, о чем угодно, что только способно вырвать этих козявок из грязной, зловонной, губительной скверны нищеты. Я уверен, они сказали бы: лучше на чем угодно сэкономить в бюджете, от чего угодно отказаться, только бы поскорей, без промедления, уничтожить этот величайший позор человечества, эту отвратительную гноящуюся рану: развращение невинных посредством нищеты. Вы, политики, вечно ораторствующие, вечно выдумывающие всякие законы, интерпелляции, основания и бог знает что еще, заткните себе нос и скажите, чтоб вас отвели в Шавлинов дом или в № 251; честное слово, это стоит сделать: мы же ведь все-таки люди!

В ПОПЕЛКАХ

Это последний этап полицейского обхода. Что же мне еще описать вам? Сарай, в котором уже много лет живет семья с шестью ребятами? Бараки, не запирающиеся даже на ночь? Входите свободно, только не наступите на тех, кто спит прямо в коридоре. Да, да, тут налево - старуха, ее дочь и куча детей. Господи, эти десять скелетов еще шевелятся? Неужели вы еще дышите, человеческие призраки с огромными глазами? Разве смерть от отчаяния и нищеты так трудна?

Боже, если только твое владычество простирается на Попелки, если это место осуждено и покинуто тобою самим, дай отчет и оправдайся в том, что ты позволил сделать с этими людьми! Или кто виноват в этом ужасе? Общественность? Но она ничего не знает о Попелках, она даже случайно не заглядывает туда, - через Попелки не проходит никаких дорог: это край света. Попечительство о бедных? "Этим людям невозможно помочь, - говорит комиссар. - Детям выдадут в школе одежду и обувь, а родители сейчас же продадут. Ничего нельзя сделать. Отец либо мать - по большей части в тюрьме за воровство. Просто несчастье".

Думаю, что никакая благотворительность не в состоянии устранить эту предельную нищету. Прежде частная и общественная благотворительность интересовалась главным образом неимущими стариками: устраивала богадельни, убежища для потерявших трудоспособность престарелых обоего пола. Современное попечительство о бедных распространило свою деятельность на сирот и калек; стала заботиться о малолетних слепых, о детях, страдающих рахитом, скрофулезом и слабоумием. Но всего этого мало. Там, на дне, в одной семье растет по шесть, восемь, десять человек детей. Допустим, они обладают относительным телесным и душевным здоровьем; и вот этих ребят, вполне жизнеспособных, а в будущем способных также к труду и произведению потомства, современное попечительство о бедных без малейших колебаний и угрызений совести оставляет расти в условиях беспредельно грязной, гнусной нищеты. Не думайте, будто самая что ни на есть современная школа может указать этим детям путь к жизни лучшей, чем та, которой живут их близкие: человека формирует не столько школа, сколько жизнь. А главное - не думайте, что эта нищета имеет хоть что-нибудь общее с евангельской добродетелью; она похожа на что угодно, только не на добродетель - на страшную болезнь, на проклятье и еще вот на что: как будто перед вами - какая-то другая раса, другой животный вид, не имеющий почти ничего общего с человеком.

В нашем распоряжении много очень любопытных и ярких статистических данных, рисующих процесс вырождения. Разные таблицы рассказывают нам о том, какое количество преступников происходит от родителей-алкоголиков, бродяг, воров. Но прежде чем уверовать в .наследственное происхождение зла, пойдите посмотрите, в. какой обстановке вырастают эти будущие "дегенераты"; тогда вы поймете, что главным наследственным фактором дегенерации является нужда.

Да, люди добрые, я даже представить себе не могу, что вышло бы из вас, что вышло бы из меня, если бы мы с вами родились и с самого малолетства жили в такой горькой нужде, в какой живут в тех же Попелках. Откуда взялись бы у нас благородные принципы, уважение к обществу, чувство собственного достоинства и вообще все то прекрасное и человеческое, что нас облагораживает? А эти дети, если они не вынесут из своего детства никакой нравственной порчи, во всяком случае вынесут из него две вещи: чувство ненависти и нищету.

Проблема нищеты - это проблема нищих детей.

Никакой самой щедрой милостыней нельзя изменить жизнь тех, кто погряз в безысходной бедности. Недостаточно помогать со дня на день. Мы не призываем к тому, чтобы проявлять к нищете милосердие; нищету надо немилосердно уничтожать; истреблять ее, как истребляют инфекцию. Нельзя помешать человеку впасть в нищету, но можно помешать ему расти в ней и для нее. Это можно сделать при помощи воспитания. Не школой, а переменой всей жизненной обстановки.

У нас есть учреждения для золотушных, отлично. Но нищета страшней и опасней золотухи. Я думаю, я уверен: придет время, человеческое общество будет устраивать школы-санатории для детей, рожденных в нищете. Уверен, что это возможно уже сейчас... Да что там: возможно! По-моему, это необходимо. Ведь эта самая нищета не приятней и не легче сиротства или английской болезни! Я, конечно, понимаю: тут проблема расходов и всякое такое. Простите, но я не могу говорить об этой проблеме; я видел больше, чем в состоянии описать, и меня слишком страшит проблема нищеты, чтобы я мог думать о проблеме расходов. Я не знаю, на самом деле не знаю, как ее 421 разрешить, и прошу вас всех помочь мне обдумать эту сторону дела. Знаю только одно - и это, конечно, не ново, но мне хочется об этом кричать во всеуслышание: что совесть не позволяет мириться с преступлением, за которое мы все в ответе, с нищетой человеческих детенышей. Господи, говорят, что человечество - властелин суши, моря, воздуха и всего на свете; оно обнаружило бы печальное бессилие, если бы не нашло способов устранить нищету. Вы утверждаете, что не в наших возможностях исправить это ужасное положение? Увы, как же человечество ничтожно, если оно не в состоянии разрешать столь насущные, неотложные задачи!

1921

СЛОВАКИЯ

ОРАВА

Сначала это немножко напоминает сказку: как в сказке глубокая пещера, и кто решится в нее войти, тот обнаружит под землей волшебное царство, так и сюда тоже нужно ехать туннелем от Кралован, - других дорог почти нет; даже если б вы были рыбой, - скажем, форелью, - и пустились туда прямо по реке Ораве. А само оно находится по ту сторону Фатры и лысых Липтовских Татр; и если смотреть на эти горы со стороны Вага, никогда не скажешь, что за ними так красиво раскинулся и прячется широкий-широкий край с городами: Кубином, Тврдошином, Наместовом, со своими собственными горами, с крепостями, замками и деревнями, такими миленькими, чистенькими, что В любой из них мог бы родиться Иисус Христос. Если б мне предложили, я согласился бы стать королем Оравским: это было бы государство в стратегическом отношении исключительно выгодно расположенное (прямо над тем местом, где начинается удобная дорога на Жилину; но, я надеюсь, что жилинцы не станут меня беспокоить) .

Оравский край сидит на реке Ораве так же обособленно, сам по себе, как лист на своем черенке и главном нерве. Никакая другая река или ручеек не вступают в его пределы. И соответственно излучинам реки изгибается и ее долина. Обычно реки рождаются в горах и сбегают на равнину. Орава наоборот: она рождается на равнине и убегает все более узкими, обрывистыми ущельями в горы. Если не верите, съездите посмотрите; это холодный, прозрачный поток, изобилующий уклейками, форелью и раками.

Но начнем по порядку: поклонимся сперва Дольнему Кубину, городу Гвездославову *. Это беленький городок, состоящий из двух улиц да площади. Здесь Чаплович * собирал свою библиотеку, Гвездослав журчал своими чистыми и говорливыми, как сама быстрая Орава, стихами; вы можете увидеть там исключительно красивых девушек, а так же помещиков из окрестных усадеб и хорошеньких домиков с башенками либо маленькими ампирными колоннами.

После воспоминаний о поэте наибольшей достопримечательностью края является Оравский замок. Это - крепость со всеми ее характерными особенностями: она похожа на воздушные замки или лунные. Подлинный, заправский романтический замок как раз и должен быть похож не на произведение крепостного зодчества, а на продукт чистой и отчасти лунатической фантазии.

Я сказал бы, что военные соображения являлись лишь предлогом: настоящим поводом возведения крепостей была мысль о том, как романтично будет возноситься там наверху, на скале, круглая башня с галереей.

- Сеньор, - говорил средневековый зодчий заказчику.- Вон там, на самой высокой точке, я поставил бы башенку: снизу будет очень красиво; а там, на том вон выступе, другую башню; а над той пропастью можно устроить "фонарь", чтоб он висел прямо в воздухе. А часовню поставим вон на том хребте, чтобы там было побольше башенок. А внизу хорошо бы устроить подъемный мост и ворота с башенками. И на другой стороне тоже должна быть башенка, - обязательно с бойницами. Обойдется немного дороже, но зато снизу будет производить сказочное впечатление.

- Раз надо, делайте, - говорил владелец замка. - Но, по-моему, на том, на первом дворе что-то маловато получается.

- А мы туда тоже башенку поставим, - предлагал строитель.

И все это делалось. Вот почему старые крепости выглядят до такой степени романтически.

Оравский замок принадлежит к числу самых красивых: он воздвигнут на нескольких площадках, окружающих отвесную известковую скалу, с одной стороны даже нависшую и торчащую, как палец или как каменная плита, поставленная "на попа", по выражению каменщиков.

А дальше опять широкое волнистое пространство: равнина, уходящая от Бабьей горы в сторону Польши; край по обе стороны Кубинских гольцов, звенящий колокольцами коров; широкий дол, протянувшийся от Магурки вдоль искристой Особиты и темной Рогачи; долина, упирающаяся в высокий Хоч. Господи боже, сколько тут густых лесов и светлых лугов, контрабандистских тропинок и шалашей, белых шоссе, откосов, полосатых полей, зарослей кизиля, волчьих ягод и жимолости, просек, алеющих ивняком и малиной; и всюду за пазухой у холмов - красивые селенья, под названием Длгая, Кривая, Зазривая либо Витанова, - деревеньки, где домики стоят в ряд, один к одному, неразличимые в своей безграничной благоговейной покорности традиции. Только коньки на крышах в каждой деревне особые: самые нарядные - в Груштине, а Витанова до сих пор выделяется гуситскими резными чашами; * в некоторых местах эти домики - целиком коричневые, деревянные; в других местах они стоят на белом фундаменте; окна всюду облицованы резьбой, а в некоторых селеньях при домиках имеются огороды, благодаря чему они утопают по выступающий фронтон в побегах фасоли и ноготков, в подсолнечниках.

Быту тамошних жителей соответствует однообразное, подчиненное строгой дисциплине расположение их гнезд; только кое-где помещичья усадьба, окруженная каменной оградой, или костел с кладбищем торжественно нарушит спокойный стиль жилищ добрых людей. Никому из них не придет в голову отличиться от остальных, выкрасив свой домик в голубой цвет или поставив его боком к улице. В этом совершенном однообразии словацких селений - особенная, я сказал бы, конструктивная красота; если Словакия сохранит ее во всей цельности, мы будем ездить туда учиться поэзии и дисциплине в планировании населенных пунктов. До сих пор Оравский край сохранился в поразительной чистоте. Но берегитесь, милые, берегитесь порчи, которая - отнюдь не прогресс!

К тому же этот край весь прямо полон духом благочестия. Тут нет перекрестка, перевала или холмика, где ни стояло бы примитивное распятие; каждое урочище отмечено крестом божьим. Кажется, тут прежде всего ставили на возвышенном, видном месте костел, а потом уже к нему пристраивалась деревня домик к домику - все на одно лицо, как мужики и бабы, стоящие на коленях в церкви. Есть тут старые деревянные костелики с ренессансными фресками и детски-наивными арабесками, например, в Тврдошине или тот крохотный в Лештинах. А в Локте есть такой костел, к которому ведет зеленый газон, оформленный в виде крестного пути, - интимная и нежная via triumphalis 1. А в Красной Горке - хорошенькая смешная часовенка с восьмиугольной колокольней. Край беден, и все же там строятся новые каменные костелы.

1 победный путь (лат.).

Но в них будет уже другой господь бог, - не прежний, сердечный, что живет в тех старых божьих домиках.

Народ здесь красивый и общительный; но женщины быстро стареют от непосильного труда, а мужчины уезжают в Канаду работать лесорубами. Всем местным старичкам и старушкам - за девяносто лет. Старинный наряд, слава богу, сохранился тут во всей своей красоте. Не буду вам описывать ни вышитых рукавчиков, ни узоров на чепцах, так как плохо в этом разбираюсь. Но очень красив покрой этого наряда, красива манера женщин высоко подпоясываться, сообщающая фигуре какую-то готическую удлиненность; а парни в белых кабаницах, открытых белых куртках и узких белых брюках, в черных шляпах и старозаветных опанках похожи не то на разбойников, не то на пастухов благодаря своей овечьей белизне.

А в Зуберке уже другой наряд - пестрый, украшенный лентами; а в Зазриве женщины носят твердый белый чепец, покрытый черным платком, и поэтому похожи на монашек.

И еще - стада по склонам гор, с бубенцами на шее, вызванивающими мирный коровий благовест, когда животные вечером бредут к деревне; и лошади, почтенные кобылы с жеребятами, старинное славное изобилие стад; и бесчисленные гуси, гуси стаями, вереницами, процессиями, табунами, станицами, всевозможными массовыми построениями; и благоухающие стволы, влекомые волами в старозаветном ярме; скудные овсяные и картофельные поля, скромный урожай, спускающийся на тяжелых возах в деревни, люди с косами, приветствующие вас именем Иисуса Христа, - да, бедная, глухая сторона...

Но вы не представляете себе, что из нее может получиться, какой станет эта земля, не уступающая в славе своей альпийским долинам, земля воздуха и благовоний, лесов и гор, - как только придут люди и научатся умело и бережно обращаться со всей этой красотой. У нас еще столько неразведанного, но этому углу нашей родины суждено особенно прославиться.

И навеки, старик!

1930

БЫЛИ У МЕНЯ СОБАКА И КОШКА

Переводы Д. ГОРБОВА и. Б. ЗАХОДЕРА

МИНДА, ИЛИ О СОБАКОВОДСТВЕ

Человек заводит себе собаку по одному из следующих мотивов:

1) чтобы производить эффект в обществе;

2) для "охраны";

3) чтобы не было чувства одиночества;

4) из интересов спортивно-собаководческих;

5) наконец от избытка энергии: чтобы быть хозяином и повелителем собственной собаки.

Что касается меня, я завел себе собаку главным образом от избытка энергии, очевидно испытывая желание иметь у себя в подчинении хоть одно живое существо. Короче говоря, однажды утром ко мне позвонил человек, волочивший на поводке что-то рыжее, косматое и, видимо, твердо решившее никогда не переступать порог моего дома. Посетитель объявил, что этоэрдель, взял этот щетинистый, грязный предмет на руки и перенес его через порог со словами: - Иди, Минда!

(У этой сучки есть паспорт, где вписано какое-то другое, более аристократическое имя, но ее почему-то всегда называют Миндой.) Тут показались четыре длинные ноги, с необычайной быстротой тут же убежавшие под стол, и стало слышно, как что-то там внизу, под столом, дрожмя дрожит.

- Это, милый мой, порода! - промолвил посетитель тоном знатока и с невероятной поспешностью покинул нас обоих на произвол судьбы.

До тех пор я никогда не думал, как достают собак из-под стола. По-моему, обычно это делается так: человек садится на пол и приводит животному все логические и чувствительные аргументы в пользу того, что оно должно вылезть. Я попробовал сделать это с достоинством, повелительным тоном; потом стал просить, подкупая Минду кусочками сахару, - даже сам прикинулся песиком, чтобы ее выманить. Наконец, видя полную безуспешность всех этих попыток, залез под стол и вытянул ее за ноги на свет божий.

Это было неожиданное грубое насилие. Минда осталась стоять, подавленная, трепещущая, словно оскорбленная девушка, и пустила первую предосудительную лужицу.

А вечером она уже лежала в моей постели и косилась на меня своими прекрасными, ласковыми глазами, как бы говоря: "Не стесняйся, ложись под постель, голубчик. Я позволяю".

Однако утром она убежала от меня через окно.

К счастью, ее поймали рабочие, чинившие мостовую.

Теперь я вожу ее на поводке подышать свежим воздухом и при этом привлекаю к себе лестное внимание, всегда вызываемое наличием у тебя породистой собаки.

- Погляди, - говорит какая-то мамаша своему ребенку, вон собачка!

- Это эрдель, - обернувшись, слегка уязвленный, бросаю я.

Но больше всего раздражают меня те, кто мне кричит:

- У вас красивая борзая. Но почему она такая лохматая?

Она тянет меня куда ей вздумается: у нее чудовищная сила и самые неожиданные интересы. То вдруг начнет волочить меня по кучам глины, по свалкам предместья. Добродушные пенсионеры, видя, как мы мечемся каждый на своем конце поводка, безнадежно опутавшего нам ноги, укоризненно говорят мне:

- Зачем вы ее тянете насильно?

- Это я ее тренирую, - поспешно отвечаю я, увлекаемый к другой куче.

Что касается охраны, то это правильно: человек на самом деле приобретает собаку для охраны. Он настороженно ходит за ней по пятам, не отходя почти ни на шаг; охраняет ее от воров и от всех, кто к ней враждебно относится, кидается на каждого, кто ей угрожает. Поэтому уже с давних времен символом верности и бдительности является человек, стерегущий и охраняющий свою собаку. С тех пор как у меня завелась собака, я, как говорится, сплю в полглаза: все слежу, как бы кто не украл у меня Минду. Захотела она гулять - иду; захотела спать-сижу и пишу, насторожив уши, чтобы звука не пропустить. Подойдет ли к нам чужая собака - ощетиниваюсь, ощериваюсь, угрожающе рычу. Тут Минда оборачивается на меня и начинает вертеть остатком хвоста, видимо говоря: "Я знаю, что ты здесь и охраняешь меня".

И в том, что человек заводит себе собаку, чтобы не было чувства одиночества, тоже много правды. Собака в самом деле не любит оставаться одна. Как-то раз я оставил Минду одну в прихожей; в знак протеста она сожрала все, что нашла, и после этого ей было даже плохо. Потом - запер ее как-то в погребе; она прогрызла дверь. И с тех пор не желает оставаться одна ни на минуту. Когда я пишу, она требует, чтобы я с ней играл. Если я лягу, она понимает это, как разрешение лечь ко мне на грудь и кусать меня за нос. Ровно в полночь я должен заводить с ней Большую Игру, состоящую в том, что мы со страшным шумом гоняемся друг за другом, кусаем друг друга, катаемся по земле. Выдохнувшись, она в изнеможении идет и ложится, после чего получаю право лечь и я, - однако с тем непременным условием, чтобы дверь в спальню оставалась открытой: а то как бы Минда не заскучала.

Настоящим торжественно подтверждаю, что иметь собаку отнюдь не забава или роскошь, а настоящий, благородный, высокий спорт. Когда на первой же вашей прогулке с собакой у нее лопнет ошейник, как это случилось со мной, вы поймете, что иметь собаку - значит по существу заниматься легкой атлетикой по программе, предусматривающей бег с препятствиями на тысячу ярдов, спринтерские состязания по пересеченной местности, бег по ломаной линии, разные прыжки и, наконец, в качестве победоносного финиша поимку собаки. За этим следует упражнение по тяжелой атлетике, так как вам приходится нести собаку без ошейника домой на руках, а это не просто подъем тяжести, но подъем тяжести сопротивляющейся - вид спорта, требующий большого напряжения, очень тяжелый. Иногда мне казалось, что Минда весит по меньшей мере центнер, а иногда что у нее шестнадцать ног. А когда собачья сбруя в порядке, вы, гуляя с собакой, тренируетесь в жиме и рывке левой, правой и обеими руками,- в перетягивании, в.осхождении на горы щебня, беге рысью и ходьбе, причем многое зависит от того, в какой вы находитесь спортивной форме. При этом необходимо делать вид, что все эти упражнения вы проделываете по собственному желанию.

Цель или основание выводки собак на улицу состоит в том, чтобы дать им возможность удовлетворить свои потребности. Минда изумляла меня своей невероятной, прямо девичьей стыдливостью; пока только она могла терпеть, не делала на улице ничего, видимо стесняясь обнаруживать свои слабости. В этом отношении у нее прямо какая-то английская сдержанность. Ее принцип: сора из избы не выносить. И она не могла понять, почему мы, люди, не достаточно считаемся с этим свойством ее характера.

Таким образом я с первых же дней убедился, что, имея собаку, убиваешь сразу нескольких зайцев, кроме одного: я рассчитывал быть хозяином и командиром своей собаки, а получилось так, что скорее Минда стала моей хозяйкой и командиршей. Иногда я выкладываю ей это прямо, но она не хочет понимать: пока я ей доказываю, что она - причудница, мучительница, тиранка, капризница и упрямица, злоупотребляющая моим терпением и предупредительностью, она ласково смотрит мне в глаза, вертит остатком хвоста, беззвучно хохочет на всю окрестность своей розовой, обросшей волосами пастью и подставляет мне свою лохматую голову, чтобы я, ко всему этому, еще погладил ее. Да что же это такое? Этак ты мне и лапы на колени положишь? Ступай, ступай, Минда, ненавистная сучонка, дай мне дописать статью. Дай мне сказать еще.

Ну ладно, Минда, допишу в другой раз.

У каждой собаки есть определенные привычки:

а) общесобачьи и б) свои собственные.

К общесобачьим привычкам относится, например, та, благодаря которой каждая порядочная собака, перед тем как лечь, трижды обернется вокруг своей оси, или, если вы ее погладите по голове, - облизнется; но не рекомендую проверять это на чужих собаках.

Что касается собственных привычек, то одни свойственны таксе, другие доберману, шпицу, бульдогу, пинчеру, терьеру и т. д. У эрделя Минды особая и притом непреодолимая привычка, увидев, что я лег, тотчас вскакивать на диван и, став передними лапами мне на грудь, стараться лизнуть меня в нос или в глаз; причем невозможно ни криком, ни просьбами заставить ее покинуть эту позицию. Я долго не мог понять, почему она это делает, какая ей от этого радость; но как-то раз мне попалось пособие по собаководству, где я нашел такой абзац:

"Эрдель, или военная собака (Kriegshund) - используется на войне для поисков раненых". И тут же картинка с изображением Минды, то есть я хочу сказать - эрделя, который встал, под градом пуль, передними ногами на грудь раненому солдату и лает.

Тут я понял, что Минда удовлетворяет на мне свой военный инстинкт; за отсутствием раненого солдата, она становится на грудь мне, когда я, лежа на диване, читаю газету, и делает это, не обращая ни малейшего внимания ни на серьезность политического положения, ни на ожесточенную газетную перестрелку. Ах ты сучка моя военная! Песик мой милосердный! Не поехать ли нам с тобой куда-нибудь в Китай или Никарагуа, чтоб у тебя были настоящие раненые? А то объявлю войну Вршовице, атеистам, либо одной из фракций национального собрания и сената, раз уж завел себе служебную военную собаку!.. Враги мои, говорю вам: не шутите со мной! Я вам покажу: будете вы у меня лежать на поле сражения, простреленные и порубленные, а я позову Минду, чтобы она вас нашла и стала передними ногами вам на грудь. Потому что это у нее в крови.

У каждого наделенного даже высшим разумом существа есть свои слабости, безотчетные симпатии и антипатии. Один ни за что" на свете не возьмет в руки телефонной трубки; другой испытывает непреодолимое отвращение к стихам или мистике; некоторые не выносят, когда водят ножом по тарелке, а иные, современную музыку; м-ль Гаскова * терпеть не может Гилара *, и я знаю даму, которая ни в коем случае не подойдет к обыкновенной корове. А Минду повергают в стихийный, необъяснимый ужас мотоциклы. На любой шум она реагирует с явным раздражением, но рев мотоцикла пробуждает в ней безумный страх, подобный тому, какой испытывает церковный сторож при виде самого дьявола. Сучке моей чужды современные взгляды; не любит она этих проклятых машин и изобретений, которые не имеют ни мяса, ни костей и мчатся, как оголтелые, распространяя вокруг отвратительный, неаппетитный запах. Если среди собак бывают набожные субъекты, то мотоцикл играет у них роль сатаны. У каждого из нас есть в душе чувствительное место, еще не покрывшееся кожей и волосами: местечко обнаженное и болезненно дрожащее, которое мы хотели бы скрыть от всего света. И вот понимаешь, Минда, каждый день кто-то или что-то как раз к этому нашему воспаленному месту притрагивается. Каждый день из-за угла с львиным ревом выскакивает мотоцикл, ища, кого бы проглотить. И мы лезем без оглядки под диван, в непроглядную тьму, и, закрыв глаза, дрожа всем телом, ждем, когда эта адская штука промчится мимо. И только когда установится полная тишина и будет слышен лишь привычный скрип пера по бумаге, Минда выползет со смущенной улыбкой из своего укрытия, чуть повиливая хвостом, словно извиняясь за свое малодушие: "Это... это просто так, пустяки. Погладь меня по головке, милый".

Сядь, Минда, и слушай. Есть три заповеди:

1) быть послушной,

2) соблюдать чистоту в комнатах и на лестнице,

3) жрать, что даю.

Заповеди эти - божественного происхождения и даны собачьему роду для того, чтобы поставить его над всеми зверями полевыми. Кто не соблюдает их, тот будет проклят и ввергнут в геенну огненную, где нет диванов и дьяволы на мотоциклах целый день преследуют грешные собачьи души.

Помимо нарушения этих заповедей, являющегося тяжким грехом, есть еще грехи повседневные, а именно:

Жрать подтяжки своего хозяина.

Прыгать на хозяина с грязными лапами.

Лаять, когда хозяин пишет.

Разливать свою похлебку по полу.

Выбегать на улицу.

Гоняться за кошкой по постели.

Обнюхивать мою тарелку.

Грызть ковер.

Катать по полу разные предметы.

Приносить домой старые кости.

Лизать своему хозяину нос.

Рыться в цветочных клумбах.

Уносить носки хозяина.

Собака, не совершающая этих грехов, приобретает особое достоинство и пользуется огромным уважением: поэтому она всегда толстая, как декан или директор банка, а не тощая, как люди, истощающие свои силы суетностью, тщеславием, праздностью и непослушанием,

Но есть еще неписаная собачья заповедь, которая гласит: "Возлюби господина своего".

Некоторые очень видные люди, как, например, Отакар Бржезина *, считают собачью преданность признаком низменной рабской натуры. Но, по-моему, под понятие рабской натуры невозможно подвести нечто столь темпераментное и восторженное, как собачья натура. Я никогда не был рабовладельцем, но мне кажется - раб, наверно, существо запуганное, пронырливое, скрытное, которое не издает криков радости при появлении хозяина, не кусает его за руку, не обнимает его, не бросается на него и вообще не обнаруживает безудержного восторга и безумной радости, когда хозяин возвращается из редакции или откуда-нибудь еще.

Собака превосходит всех животных и человека силой чувств радости и печали. Не могу себе представить, чтобы, скажем, канцелярист-практикант кинулся с бурным восторгом на шею начальнику отдела или чтобы приходский священник от радости стал кататься по земле, махая руками и ногами в воздухе, когда с ним заговорит епископ. Дело в том, что у людей отношение к своим хозяевам чисто деловое, неприветливое, тогда как собака полна к хозяину пламенной, беззаветной любви. Быть может, здесь сказывается древний дух стаи, страстная общительность существа, в котором жив инстинкт товарищества. "Человек, - говорит взгляд собаки, - у меня нет ничего, кроме тебя. Но посмотри: ведь мы с тобой вдвоем составляем отличную собачью свору, правда?"

Презрение. Да, это - самое подходящее слово. Не с враждой, а именно с аристократическим презрением смотрит кошка на собаку, создание шумное и какое-то плебейское. Ее обращение с ним полно высокомерного, иронического превосходства. Превосходства существа, замкнутого в себе, склонного к уединению. Этот большой, лохматый, шумный зверь плачет, как грудной ребенок, если его оставить одного, и чуть не умирает от радости, когда хозяин допустит его к себе. "Какое малодушие, - думает кошка, поднимая брови. - Что касается меня, то я ни в ком не нуждаюсь и поступаю всегда по-своему; а главное, не обнажаю так явно своих чувств: ведь это неприлично".

Тут она встает и дает Минде две бархатные оплеухи по блестящему влажному носу.

Минда - почти щенок; она не умеет еще управляться со своим каучуковым, гибким хребтом и длинными лапами; порой этот избыток эластичности делает ее неловкой и смущает, как девушку-подростка. Но бывают минуты - особенно лунными вечерами или когда из-за забора смотрит соседский Астор, - что ею овладевает неистовая жажда движений. Тогда она начинает прыгать, вертеться, танцевать и кружиться, глядя на небо, покоряясь какому-то захватывающему ритму. Это очень напоминает школу Далькроза * или пляски русалок. Минда танцует.

Владелец собаки, так же как садовник, государственный деятель, отец семейства и некоторые другие люди, должен думать о будущем. Покупая себе сучку, я, конечно, стал думать о ее будущем. Первым делом я начал спрашивать у друзей и знакомых, не хотят ли они иметь превосходного чистокровного щенка-эрделя.

И в самом деле - человек четырнадцать выразили желание обзавестись косматым щеночком лучших кровей, причем сейчас же, немедленно; я им ответил, что это станет возможным через год, когда моя сучка станет взрослой. Они подняли меня на смех: дескать, через год - все равно что никогда.

Во-вторых, я стал присматривать поблизости здорового, умного, породистого папашу для будущих своих щенят.

Наметив четырех великолепных эрделей, я постарался завоевать их доверие. Кроме того, я частично занялся изучением вопросов гибридизации, кровного родства и т. п., но, поскольку все это - проблемы научного характера, мнения авторитетов здесь диаметрально расходятся. Так что я решил, обойдя спорные вопросы профессионального собаководства, свести Минду через год с тем эрделем, что бегает так славно, весело высунув язык, за забором вон того желтого особняка. Пока я размышлял, Минда искала у себя блох, зевала и виляла хвостом, нисколько не задумываясь над проблемой своего будущего материнства.

Должен вам сказать, что поддержание породы - самая интересная сторона в собаководстве: на этот счет есть пропасть подробнейшей ученой литературы, и если вы захотите теоретически немножко себя подковать в этом вопросе, то сейчас же очутитесь на пороге великих тайн, именуемых евгеникой. Почему бы не попытаться упорядочить природный процесс и не поставить перед ним более высокую цель? Отчего не подготовить появление на свет Сверхсобаки? Таким путем можно приобрести опыт, который окажется полезным в деле улучшения человеческой породы. Нас и так упрекают за недостаток веры в лучшее будущее человечества.

Ладно. Запомни, Минда: тебе предстоит послужить великому делу.

Так вот, если вы хотите содействовать поддержанию породы и имеете подходящую сучку, прежде всего следите за тем, чтобы она у вас не бегала на улицу. Смотрите за ней строго, как делал я, не спускайте ее с поводка, держите на легкой диете, развлекайте, поучайте, берегите ее как зеницу ока. Вот и все. На прогулках за вами потянутся все встречные кобели; иногда образуется целая процессия, и вам придется отгонять их палкой, окриками, в то время как сучка ваша будет бежать рядом с вами, ни на кого не оглядываясь, милой, наивной девушкой. Пошел отсюда, старый волокита!

Убирайся, бездельник-фокстерьер! Успокойся, бесстыжий волкодав! Фу, длинноногий потрясучий пинчер!

Прочь, рыжий надворный советник! Проваливай, безобразник! Понимаешь, Минда, все это - народ простой, грубый. Вот я расскажу тебе о чудном эрделе, который бегает, высунув язык, за забором. Косматый, как бог, рыжий, как солнце, а по спине - черный, как ворон. И глаза, глаза - черносливины. Проклятая орава! Да уйдешь ты, окаянный?! Я уверен, Минда, ты знаешь себе цену. Правильно делаешь, не обращая внимания на этих проходимцев. Ты еще слишком молода, да и весь этот сброд - совсем не для тебя. Пойдем-ка лучше домой.

Ну чего, чего тебе? По головке погладить? Пошлепать по спине? Гулять? Нет? Так что же? А, жрать хочешь? Имей в виду, Минда, ты слишком много лопаешь. Погляди, какая у тебя стала гладкая спина.

И брюхо себе отрастила. Эй, милые мои домашние, не перекармливайте так бедное животное. Разве вы не видите, что у нее портится фигура? Где ее впалые бока и подтянутый живот, где прежний узкий, сухой зад?

Ай-яй-яй, Минда, ай-яй-яй! Это оттого, что ты лентяйка. Иди, иди в сад, потанцуй там, погоняйся за обрубком своего хвоста. Побольше движения, моциона!

Не смей у меня толстеть, слышишь? А то начнется еще одышка, всякие сентименты. С нынешнего дня буду отмерять тебе порции сам.

- Послушайте, - сказал мне один человек, воображающий, будто все знает. - Ведь у вашей сучки будут щенята. Смотрите, она уж волочит брюхо по земле.

- Что вы! - возразил я. - Это жир. Вы не представляете себе, сколько эта бестия жрет. И потом целый день валяется на диване. Вот почему...

- Гм, - промычал в ответ мой собеседник. - А откуда же такие соски?

Я поднял его на смех. Ведь это просто абсурд: Минда никогда не остается одна, кроме как на несколько минут в саду, да и то в полной безопасности.

Через некоторое время об этом же заговорил со мной сосед: он якобы видел своими глазами. Якобы это был живущий поблизости чистокровный сторожевой пинчер.

Ума не приложу, когда и где это могло произойти.

Но факты - упрямая вещь. Негодная, легкомысленная сучка, так, значит, ты, английская эрделька, спуталась с немецким пинчером? Белопегим и вдвое меньше тебя ростом? Фу, какой стыд! Как? Ты еще хвостом виляешь и лохматой головой в меня тыкаешься? Уйди с глаз моих! Полезай под диван, глупая, непослушная, распутная девчонка! Самой году нет, а туда же! Посмотри, на что ты теперь стала похожа: спина прогнулась, позвонки торчат, как у козы, еле ворочаешься, вся развихлялась, уж не свертываешься колечком, а со вздохом, измученная, садишься на задние лапы. Смотришь на меня так, словно я могу тебе помочь. Что, очень не по себе? Скверное самочувствие?

Ничего не поделаешь, надо терпеть. Против природы не пойдешь. В конце концов сторожевой пинчер и эрдель - из одного рода пинчеров, оба косматые, бородатые... Кто знает, может, ты родишь белых эрделей либо рыжих сторожевых пинчеров с черным чепраком. Появится новый вид, ты станешь родоначальницей новой породы эрпинчеров или пинчерделей.

Ну, иди сюда, глупая. Можешь положить голову мне на колени.

В одно прекрасное утро из Миндиного домика слышится визг и писк. Минда, Минда, в чем дело?

Что это под тобой копошится? Минда проявляет исключительную ласковость и раскаяние. Прости меня, хозяин, что я произвела на свет всю эту кучу. В течение следующих двадцати четырех часов ее невозможно выманить из домика. Видно только, что какие-то крысиные хвосты торчат у нее из-под брюха. Не то четыре, не то пять - никак не сосчитаешь; Минда не дает: только протянешь руку, сейчас же цапает. И скорее позволит себя задушить, чем вытянуть за ошейник из домика...

Только на другой день Минда сама вышла оттуда.

Их оказалось восемь, этих самых щенят. И сплошь одни чистокровные, гладкие, черные доберманы.

Раз их целых восемь, придется часть прикончить.

- Эй, каменщики, кто из вас возьмется утопить несколько слепых щенков?

- Что вы? Мне никогда не приходилось, - слегка побледнев, отвечает каменщик.

- Бетонщики, вы такие молодцы: не утопит ли кто из вас несколько щенков?

- Этого я не могу, - отвечает бетонщик. - Духу не хватит.

В конце концов их утопил молодой садовник с девичьими глазами.

Теперь Минда выкармливает двух оставленных ей доберманов. Она гордится ими, как полагается, и лижет их глупые, черные, блестящие головки с желтыми пятнышками над глазами. Господи, Минда, где ты только взяла это добро?

Минда виляет хвостом особенно радостно и гордо.

1926-1927

ДАШЕНЬКА,

ИЛИ ИСТОРИЯ ЩЕНЯЧЬЕЙ ЖИЗНИ

Когда она родилась, была это просто-напросто беленькая чепуховинка, умещавшаяся на ладошке, но, поскольку у нее имелась пара черных ушек, а сзади хвостик, мы признали ее собачкой, и так как мы обязательно хотели щененка-девочку, то и дали ей имя Дашенька.

Но пока она так и оставалась беленькой чепуховинкой, даже без глаз, а что касается ног - ну, что ж, виднелись там две пары чего-то; при желании это можно было назвать ножками.

Так как желание имелось, были, стало быть, и ножки, хотя пользы от них еще было немного, что там говорить! Стоять на них Дашенька не могла, такие они были шаткие и слабенькие, а насчет ходьбы вообще думать не приходилось.

Когда Дашенька взяла, как говорится, ноги в руки (по правде сказать, конечно, ног в руки она не брала, а только засучила рукава, вернее, она и рукавов не засучивала, а просто, как говорят, поплевала на ладони, - поймите меня правильно: она и на ладони не плевала, во-первых, потому, что еще не умела плевать, а во-вторых, ладошки у нее были такие малюсенькие, что ей ни за что бы в них не попасть), словом, когда Дашенька как следует взялась за это дело, сумела она за полдня дотащиться от маминой задней ноги к маминой передней ноге, при этом она по дороге три раза поела и два раза поспала.

Спать и есть она умела сразу, как родилась, тут учить ее не пришлось. Зато и занималась она этим удивительно старательно - с утра до ночи. Я даже, думаю, что и ночью, когда никто за ней не наблюдал, она спала так же добросовестно, как и днем - такой это был прилежный щенок.

Кроме того, она умела пищать, но как щенок пищит, этого я вам нарисовать не смогу, не смогу и изобразить, потому что у меня недостаточно тонкий голос. Еще умела Дашенька с самого рождения чмокать, когда она сосала молоко у мамы. А больше ничего не умела.

Как видите, не так-то много она умела. Но ее маме (зовут ее Ирис, она жесткошерстый фокстерьер) и того было довольно: весь день напролет она нянчилась со своей дорогой Дашенькой и находила о чем с ней беседовать, причесывала ее и гладила, чистила и язычком своим умывала, утешала и кормила, ласкала и охраняла и подкладывала ей вместо перины собственное мохнатое тело; то-то славно там, милые, Дашеньке спалось!

К вашему сведению, это и называется материнской любовью. И у человеческих мам все бывает так же - сами, конечно, знаете.

Одна разница: человеческая мама хорошо понимает, что и почему она делает, а собачья мама не понимает, а только чувствует - ей все природа подсказывает.

"Эй, Ирис, - приказывает ей голос природы, - внимание! Пока ваш малыш слепой и беспомощный, пока он не умеет сам ни защищаться, ни прятаться, ни позвать на помощь, не смейте от него ни на секунду отлучаться, я вам это говорю! Охраняйте его, прикрывайте своим телом, а если приближается кто-то подозрительный, тогда - "ррр" на него и загрызите!"

Ирис все это выполняла страшно пунктуально.

Когда приблизился к ее Дашеньке один подозрительный адвокат, она кинулась, чтобы его загрызть, и разорвала ему брюки; а когда подошел один писатель (помнится, Иозеф Копта *), хотела его тоже задушить и укусила его за ногу; а одной даме изорвала все платье.

Более того, кидалась она и на официальных лиц при исполнении ими служебных обязанностей, как то: на почтальона, трубочиста, электромонтера и газопроводчика. Сверх того, покушалась она и на общественных деятелей - бросилась на одного депутата, было у нее недоразумение даже с полицейским: словом, благодаря своей бдительности и неустрашимости она сохранила свое единственное чадушко от всех врагов, бед и напастей.

У собачьей мамы, дорогие мои, жизнь нелегкая: людей на свете много и всех не перекусаешь.

В тот день, когда Дашенька отпраздновала десятидневную годовщину своей жизни, ожидало ее первое большое приключение: проснувшись поутру, она, к своему удивлению, обнаружила, что видит - правда, пока только одним глазом, но и один глаз - это, я бы так выразился, выход в свет.

Дашенька была так поражена, что завизжала, и этот визг был началом собачьей речи, которую называют лаем. Теперь Дашенька умеет не только говорить, но и ворчать и браниться, но тогда она только взвизгнула, и это прозвучало так, словно нож скользнул по тарелке.

Главным событием был, впрочем, конечно, глаз. До сих пор Дашеньке приходилось искать прямо мордашкой, где у мамы те славные пуговки, из которых брызжет молочко; а когда она пробовала ползать, приходилось ей сначала совать свой черный блестящий нос, чтобы пощупать, что там, впереди... Да, братцы, глаз - хоть бы и один - замечательная штука. Только мигнешь им, и видишь: ага, тут стена, тут какая-то пропасть, а вот это белое - мама! А когда захочешь спать, глазок закрывается - и спокойной ночи, ие поминайте лихом!

А что, если опять проснуться?

Открывается один глаз - и, глядите-ка, открывается и второй, немного жмурится, а потом выглядывает целиком. И с этой минуты Дашенька смотрит и спит двумя глазами сразу, так что она скорее успевает выспаться и может больше времени тратить ка обучение ходьбе, сидению и другим разным разностям, необходимым в жизни. Да, что ни говори, большой прогресс!

Как раз в этот момент вновь послышался голос природы: "Ну, Дашенька, раз у тебя теперь есть глазки, смотри в оба и попробуй ходить!"

Дашенька подняла ушко в знак того, что слышит и понимает, и стала пробовать ходить. Сначала она высунула вперед правую переднюю ножку... А теперь как же?

"Теперь левую заднюю", - подсказывал ей голос природы.

Ура, и это вышло!

"А теперь давай вторую заднюю, - посоветовал голос природы, - да заднюю, говорят тебе, заднюю, а не переднюю! Ах ты глупая Дашенька, ты же одну ножку сзади оставила! Постой, дальше идти нельзя, пока ты ее не подтянешь. Да, говорю тебе, подтяни ты правую заднюю под себя!.. Да нет, это хвостик, на хвостике далеко не уйдешь! Запомни, Дашенька: о хвостике можешь не беспокоиться, он сам собой пойдет за ножками... Ну что, все лапки собрала? Отлично!

А теперь сначала: выдвигай правую переднюю, так, голову немного повыше, чтобы оставить место для ножек... так, хорошо; теперь левую заднюю, а теперь правую заднюю (только не так далеко в сторону, Дашенька; двигай ее под себя, чтобы животик не волочился по земле... вот так). А теперь шагай левой передней... Прекрасно! Вот видишь, как хорошо дело идет!.. Теперь минутку отдохни и начинай сначала: одна - две - три - четыре; голову выше; одна - две - три - четыре!"

Как видите, ребята, работы тут немало, а голос природы учитель ой-ой-ой какой строгий, он ничего не спускает щенку-ученику.

Хорошо еще, что порой он бывает занят, - скажем, учит молодого воробья летать или показывает гусенице, какие листья можно есть, а какие не надо трогать.

Тогда он задает Дашеньке только уроки, домашние задания (например, пересечь по диагонали, от угла к углу, всю собачью конуру), и исчезает. Справляйся, бедняжка, сама как хочешь!

Дашенька ужасно старается, от напряжения у нее даже язычок высовывается: правой передней, теперь левой задней (батюшки мои, да какая же тут левая, какая правая - эта или эта?), и другой задней (да где же она у меня?)... А теперь что?

"Плохо! - кричит голос природы, запыхавшись.

Ведь он учил воробьев летать! - Шаги поменьше, Дашенька, голову выше, а лапки хорошенько подбирай под себя. Повторить упражнение!"

Голосу природы - ему, конечно, хорошо командовать, а когда у тебя ножки мягкие, словно из ваты, и трясутся, как студень, попробуй-ка сладь с ними! Да еще животик у нас так набит, а голова такая большая, - мука, да и только!

Измученная Дашенька усаживается посередине конуры и начинает хныкать.

Но мама Ирис тут как тут: она утешает свою дочурку, кормит ее, и обе засыпают.

Вскоре, однако, Дашенька просыпается, вспоминает, что не выполнила домашнее задание, и лезет прямо по маминой спине в противоположный угол конуры.

"Молодчина, Дашенька! - хвалит ее голос природы. - Если будешь так прилежно учиться, станешь бегать быстрее ветра".

Вы не поверите, сколько у щенка дел: когда он не учится ходить - спит; когда не спит - учится сидеть (а это, друзья, тоже не пустяк). А голос природы только прикрикивает: "Сиди прямо, Дашенька, голову выше, и не гни так спину. Эй, берегись: сидишь на спине! А теперь сидишь на ножках. А где у тебя хвостик? На хвостике сидеть тоже не полагается - ведь ты им тогда не сумеешь вилять".

И так далее. Поучениям нет конца!

Даже когда щенок спит или сосет, он тоже выполняет задание - расти. Изо дня в день ножки должны становиться немного больше и крепче, шейка - длиннее, мордочка - любопытнее. Представляете, сколько у щенка хлопот, когда растут сразу четыре ноги?

Нельзя забывать и о хвостике - он тоже должен подрастать. Нельзя же, чтобы у фокса был крысиный хвостик! У фокстерьера хвостик должен быть крепким, как палка, и так вилять, чтобы свист стоял. И надо уметь настораживать ушки, вертеть хвостом, громко скулить и мало ли что еще... И всему этому Дашенька должна учиться.

Вот она уже умеет как следует ходить. Правда, иногда какая-нибудь ножка теряется. Тогда приходится сесть, чтобы поскорее разыскать беглянку, и собрать все четыре ноги вместе. Иногда Даша просто катится, словно маленький чурбачок.

Но щенячья жизнь страшно сложна: тут начинают расти зубы.

Сначала это были просто крохотки, но как-то незаметно они начинают заостряться, и чем острее они становятся, тем сильнее пробуждается у Дашеньки желание кусать.

К счастью, на свете есть масса вещей, необыкновенно подходящих для этого занятия. Например, мамины уши или человеческие пальцы. Реже попадается Дашеньке кончик человеческого носа или ушная мочка, зато если она до них доберется, то грызет их с особенным наслаждением.

Больше всего достается маме Ирис. Живот у нее до крови искусан Дашенькиными зубами и изодран ее коготками; она, правда, терпеливо кормит эту маленькую кус... (Кусынго, кусицу?.. Да как же будет существительное женского рода от "кусаться"? Ах да, кусаку!), но при этом жмурится от боли. Ничего не попишешь, Дашенька, с кормлением у мамы придется кончать; надо тебе учиться еще одному искусству - лакать из миски.

Пойди сюда, маленькая, вот тебе миска с молоком.

Что ж ты, не знаешь, что с ней делать? Ну, сунь туда мордочку, высунь язык, обмакни его в это белое и живо втяни обратно, только чтобы на язычке осталась капелька этого белого; и так поступай снова, бис, repete, da capo, пока миска не опустеет... Да не сиди ты с таким глупым видом, Дашенька, ничего страшного тут нет. Ну, давай, принимайся, начинай!

Дашенька ни с места, только хлопает глазами и трясет хвостиком.

Эх, ты, дурашка! Что ж, раз иначе не выходит, придется сунуть в молочко твой бестолковый нос, хочешь не хочешь. Вот так!

Дашенька возмущена совершенным над ней насилием: нос и усы у нее смочены молоком. Надо их облизнуть язычком, ах ты батюшки, до чего же это вкусно!

И теперь она уже не боится - сама лезет в это вкусное белое прямо с ножками, разливает его по полу; все четыре ноги, и уши, и хвостик в молоке.

Мама приходит на выручку и облизывает ее.

Но начало положено: через день-другой будет Дашенька вылизывать миску в два счета и расти как на дрожжах... что я говорю! - как на молоке!

Вот и вы, ребята, берите с нее пример и ешьте как следует, чтобы расти и становиться большими, как этот славный щенок, который с честью носит имя Дашенька.

Много воды утекло, и, в частности, много натекло лужиц.

Дашенька - уже не беспомощный комочек с трясущимся хвостиком, а совершенно самостоятельнее, лохматое и озорное, зубастое и непоседливое, прожорливое и все уничтожающее существо.

Выражаясь по-научному, выросло из нее позвоночное (потому что у нее голос, как звоночек) из отряда плутоватых собакообразных, подотряд непосед, род озорников, вид безобразников, порода "сорванец черноухий".

Носится она где пожелает: весь дом, весь сад, вся вселенная до самого забора - все это ее владения.

В этой вселенной полным-полно вещей, которые необходимо раскусить, то есть исследовать по части их кусабельности, а также, возможно, сожрабельности; полным-полно таинственных мест, где можно производить занимательные опыты для выяснения вопроса о том, где лучше всего делать лужицы.

(В основном, Дашенька избрала для этих целей мой кабинет с его окрестностями, но по временам предпочитает столовую).

Далее, необходимо уточнить, где лучше спится (в частности, на половых тряпках, на руках у людей, посреди клумбы с цветами, на венике, на свежевыглаженном белье, в корзинке, в сумке для покупок, на козьей шкуре, в ботинке, на парниковой раме, на совке для мусора, на дорожке у двери или даже на голой земле).

Есть вещи, которые служат для развлечения, например, лестница, с которой так хорошо скатываться кувырком. ("Вот весело-то!" - думает Дашенька, летя через голову по ступенькам.) Есть вещи опасные и коварные - скажем, двери, которые стукают по головке или прищемляют лапку или хвост, как раз когда этого меньше всего ожидаешь. В таких случаях Дашенька визжит, как будто ее режут, и хозяева берут ее на руки. Там она еще минутку поскулит, получит в утешение что-нибудь вкусное и снова бежит скатываться с лестницы.

Несмотря на некоторый горький опыт, Дашенька твердо убеждена, что с ней ничего худого не может случиться и над ее собачьей головкой не собирается никаких туч.

Она не убегает от половой щетки, а доверчиво ожидает, что щетка обойдет ее; обычно щетка так и поступает. Вообще у Дашеньки родственная склонность ко всему волосатому, будь то щетка, или конский волос (который она таскает из дивана), или человеческие прически; ко всему этому она питает слабость.

Не уступает она дороги и человеку. В конце концов пусть человек сам заботится, как бы не наступить на щенка! Это его дело, верно?

Все, кто живет в доме, вынуждены или парить в воздухе, или ступать осторожно, словно на тонком льду. Ведь никогда не знаешь, когда у тебя под ногой раздастся отчаянный визг.

Вы, друзья, не поверите, как такой маленький щенок может заполнить собой весь дом!

Дашенька не желает принимать в расчет козни и злобу мира сего; три раза она вбегала прямехонько в садовый прудик, твердо уверенная, что и по воде можно чудесно побегать.

После этого ее тепло укутывали и в утешение ей доставался кончик хозяйского носа, чтобы она скорее забыла пережитый ужас, кусая самую соблазнительную вещь на свете.

Но будем рассказывать по порядку.

1. Бег и прыжки - первое и главное дело для Дашеньки.

Теперь уж это, милые, не шаткие, мучительно трудные шаги, - нет! Это уже настоящий спорт, как то: рысь, галоп, спринт, спурт на десять ярдов, бег на длинные дистанции; прыжки в длину, прыжки в высоту, полет, ползание по-пластунски; различные броски, как, например, бросок на нос, бросок на голову, падение на спину, сальто-мортале на бегу с одним или несколькими переворотами; бег по сильно пересеченной местности, бег с препятствиями (например, с половой тряпкой во рту); разные виды валянья и катанья - через голову, на боку и т. д.; гонка, преследование, повороты и перевороты, - словом, все виды собачьей легкой атлетики.

Уроки в этой области дает самоотверженная мама.

Она мчится по саду - конечно, прямо через клумбы и другие препятствия, - она летит, как лохматая стрела, и Дашенька мчится следом. Порой мама отскакивает в сторону, а так как маленькая этого еще не умеет, то она делает двойное сальто иначе остановиться она не может.

Или мама носится по кругу, а Дашенька за ней.

Но так как она еще не знает, что такое центробежная сила (физику у собак проходят несколько позже), то центробежная сила подбрасывает ее, и Дашенька описывает в воздухе красивую дугу. После такого физического опыта Дашенька очень удивляется и садится отдохнуть.

Сказать вам по правде, координация движений у этого щенка еще далека от совершенства. Дашенька не знает меры. Она хочет сделать шаг и вместо этого летит, как камень из пращи; хочет прыгнуть - и рассекает воздух, как пушечный снаряд. Сами знаете, молодость любит немного преувеличивать. Дашенька, собственно говоря, не бежит - ее просто несет куда-то; она не прыгает - ее швыряет!

Она побивает все рекорды скорости: в три секунды ухитряется перебить гору цветочных горшков, ввалиться кувырком в парник на саженцы кактусов и при этом еще шестьдесят три раза вильнуть хвостом.

Попробуйте-ка вы так!

2. Кусание - это тоже любимый спорт Дашеньки.

Она кусает и грызет просто-напросто все, что встречает на своем пути, а именно: плетеную мебель, метелки, ковры, антенну, домашние туфли, кисточку для бритья, фотопринадлежности, спичечные коробки, веревки, цветы, мыло, одежду и в особенности пуговицы. Если же у нее ничего такого поблизости нет, то она вгрызается в свою собственную ногу и хвост столь основательно, что вскоре начинает скулить.

В этом деле она проявляет необыкновенную выдержку и упорство: она изгрызла целый угол ковра и всю кайму у дорожки. Нельзя не признать, что для такой малышки это серьезное достижение.

За время своей недолгой деятельности она с успехом изгрызла:

1 гарнитур плетеной мебели

1 диванную обивку

1 ковер (не новый)

1 дорожку (почти новую)

1 садовый шланг

1 щетку

1 пару сандалий

1 пару домашних туфель

Разное

360 чешских крон

536 " "

700 " *

940 " "

136 " "

16 " "

19 " "

29 " "

263 " "

Итого - 2999 чешских крон

(Прошу проверить!)

Отсюда вытекает, что такой чистокровный жесткошерстый фокстерьер обходится в 2999 крон штука.

Хотел бы я знать, во сколько тогда обойдется чистокровный щенок, скажем, берберийского льва?

Иногда в доме наступает странная тишина. Дашенька сидит тихо, как мышка, где-то в углу. "Слава тебе господи, - вздыхает хозяин, - наконец-то проклятая псина уснула, хоть минутку можно спокойно посидеть!" Вскоре эта тишина, однако, начинает казаться подозрительной; хозяин встает и идет взглянуть, почему это Дашенька так долго сидит смирно.

Дашенька с победоносным видом поднимается и вертит хвостом: под ней лежат какие-то клочки и лохмотья; что это было, распознать уже нельзя.

По-моему, когда-то это было щеткой.

3. Перетягивание на канате - не менее важный вид спорта.

Тут, как правило, должна помогать мама Ирис.

А так как у собак специального каната нет, за него сходит все, что попадется: шляпа, чулок, шнурки для ботинок и другие предметы обихода.

Мама, само собой разумеется, перетягивает Дашеньку и тащит ее за собой по всему саду, но Дашенька не уступает: она стискивает зубы, выкатывает глаза и позволяет таскать себя до тех пор, пока импровизированный канат не разорвется. Если мама далеко, Дашенька обходится и без нее - можно ведь играть в перетягивание и с развешанным для сушки бельем, с фотоаппаратом, с цветами, с телефонной трубкой, с занавесками или с антенной. В человечьей конуре всегда найдется что-нибудь, на чем можно испробовать свои зубки и мускулы, упорство и спортивный дух.

4. Классическая борьба - еще один и, что касается Дашеньки, особенно любимый ею вид тяжелой атлетики.

Обычно Дашенька, проявляя беспримерный боевой дух, кидается на маму и впивается ей в нос, в ухо или в хвост. Мама стряхивает с себя противника и хватает его за шиворот. Начинается так называемый инфайнтинг, или ближний бой, то есть оба борца катаются по рингу (обычно по газону), и зритель не видит ничего, кроме великого множества передних и задних ног, высовывающихся из какого-то лохматого клубка. В клубке этом что-то порой взвизгнет, порой из него высунетс-я победоносно виляющий хвост; оба противника яростно рычат и наскакивают друг на друга всеми четырьмя лапами. Потом Ирис вырывается и трижды обегает вокруг сада, преследуемая по пятам воинственной Дашенькой. А потом все начинается сначала.

Понятно, мама проводит только показательный бой, она не кусается по-настоящему, зато Дашенька в пылу сражения рвет, терзает и кусает маму изо всех сил. В каждом таком матче бедная Ирис теряет немалую толику шерсти. Чем больше растет Дашенька, чем она становится сильнее и мохнатее, тем более растерзанной и ободранной выглядит мама.

Да, дети - сущее наказание, вам это и ваши мамы подтвердят!

Зачастую мама хочет отдохнуть и где-нибудь прячется от своей подающей надежды дочурки; тогда Дашенька сражается с метелкой, ведет ожесточенный бой с какой-нибудь тряпкой или предпринимает отважные атаки на человеческие ноги.

Вошел гость, и вот Дашенька молниеносно атакует его брюки и рвет их.

Гость через силу улыбается, думая про себя: "Чтоб ты сдохла!" - и уверяет, что он "обожает собак", особенно когда они вцепляются ему в брюки.

Или же Дашенька нападает на ботинки гостя и тащит его за шнурки. Она успевает порвать или развязать их прежде, чем тот сосчитает до трех (например, "будь ты трижды неладна!"), и получает при этом огромное удовольствие (не гость, а Дашенька).

5. Кроме того, Дашенька с большой охотой занимается художественной и спортивной гимнастикой, например почесыванием задней ногой за ухом или под подбородком, а также ловлей мнимых блох в собственной шубе. Последнее упражнение особенно развивает грацию, гибкость, а также способствует изучению партерной акробатики.

Или - обычно где-нибудь на цветочной клумбе - она тренируется в саперном деле. Так как Даша принадлежит к породе терьеров, или мышеловов, она учится выкапывать мышей из земли. Мне приходилось не раз вытягивать ее из ямы за хвост. Ей это явно доставляло большое удовольствие, мне - несколько меньшее; когда вам с клумбы кивает вместо цветущих лилий собачий хвост, это, с вашего разрешения, немного нервирует.

Дашенька, Дашенька, кажется мне, что так дальше у нас с тобой дело не пойдет. Ничего не попишешь, пора нам расставаться!

"Да, да, - говорят умные глаза Ирис, мамы, - так дальше продолжаться не может, девчонка портится! Посмотри, хозяин, как я выгляжу: вся ободранная и истерзанная; пора уже мне отрастить себе новый наряд. И потом, подумай, я служу тут уже пять лет - каково же терпеть, что все носятся с этой безобразницей, а на меня ноль внимания! И, к твоему сведению, я даже не ем досыта - она мигом съедает свою порцию, а потом лезет в мою миску. Вот и вся благодарность, хозяин... Нет, нет, самое время отдать девчонку в люди!"

И вот наступил день, когда чужие люди забрали Дашеньку и унесли ее в портфеле, сопровождаемые нашими горячими и благожелательными уверениями в том, что Дашенька чудесная, славная собачка (в этот день она успела разбить стекла в парниковой раме и выкопать целый куст тигровых лилий) и вообще она необыкновенно мила, послушна и т. д.

Второго такого щенка не найдешь!

- Ну, отправляйся, Дашенька, и будь молодцом!

В доме - благодатная тишина. Слава богу, уже не нужно все время бояться, как бы эта проклятая псина не натворила новой пакости. Наконец-то мы от нее избавились!

Но почему же в доме так тихо, как на кладбище?

В чем дело? Все стараются не смотреть друг другу в глаза. Заглядываешь во все углы - и нигде ничего нет, даже лужицы...

А в конуре молча, одними глазами, плачет ободранная и истерзанная мама Ирис.

1932

СОБАКА И КОШКА

Я очень пристально наблюдал и могу утверждать с почти абсолютной уверенностью, что собака никогда не играет в одиночестве, нет. Собака, предоставленная самой себе, если можно так выразиться, прямо по-звериному серьезна; если у нее нет никакого дела, она смотрит вокруг, размышляет, спит, ловит на себе блох или что-нибудь грызет - скажем, щетку или ваш башмак. Но не играет. Оставшись одна, она не станет ни гоняться за собственным хвостом, ни носиться кругами по лугу, ни держать в пасти ветку, ни толкать носом камень; для всего этого ей необходим партнер, зритель, какой-нибудь соучастник, ради которого она будет лезть из кожи. Ее игра - неистовое проявление радостного чувства товарищества. Как она виляет хвостом только при встрече с родственной душой - человеком или собакой, - совершенно так же она может заняться игрой только в том случае, если кто-то играет с ней или хотя бы смотрит на нее. Есть такие чуткие собаки, для которых игра теряет всякий интерес, как только вы перестанете обращать на нее внимание: видимо, игра доставляет им удовольствие только при условии, что она нравится и вам. Словом, собаке для игры требуется наличие возбуждающего контакта с другим играющим; таково характерное свойство ее общительной натуры.

Наоборот, кошка, которую вы тоже можете вовлечь в игру, будет, однако, играть и в одиночестве.

Она играет только для себя, эгоистически, не общаясь ни с кем. Заприте ее одну - ей довольно клубка, бахромы, болтающейся бечевки, чтобы отдаться тихой грациозной игре. Играя, она этим вовсе не говорит человеку: "Как я рада, что и ты здесь". Она будет играть даже возле покойника, начнет шевелить лапой уголок покрывала. Собака этого не сделает.

Кошка забавляет сама себя. Собака хочет как-нибудь позабавить еще и другого. Кошка занята собой.

Собака стремится к тому, чтобы еще кто-нибудь был занят ею. Она живет полной, содержательной жизнью только в своре, - хотя бы свору эт,у составляли всего двое. Гоняясь за своим хвостом, она искоса смотрит, как к этому относятся присутствующие. Кошка этого делать не станет: ей довольно того, что она сама получает удовольствие. Быть может, именно поэтому она никогда не предается игре безоглядно, самозабвенно, со страстью, до изнеможения, как это делает собака. Кошка всегда - немного выше своей игры; она словно снисходительно и как бы горделиво соглашается развлечься. Собака участвует в игре вся целиком, а кошка - только так, уступая минутному капризу.

Я сказал бы, что кошка принадлежит к породе ироников, забавляющихся людьми и обстоятельствами, но молча, с некоторым высокомерием тая это удовольствие про себя; а собака - та из породы юмористов: она добродушна и вульгарна, как любитель анекдотов, который без публики помирает от скуки. Движимая чувством товарищества, собака из кожи лезет вон, чтобы показать себя с наилучшей стороны; в пылу совместной игры она не щадит себя.

Кошка довольствуется сама собой, собака жаждет успеха. Кошка - субъективистка; собака живет среди ближних - стало быть, в мире объективного. Кошка полна тайны, как зверь; собака проста и наивна, как человек. Кошка - отчасти эстетка. Собака - натура обыкновенная. Или же творческая. В ней есть нечто, обращенное к кому-то другому, ко всем другим: она не может жить только собой. Как актер не мог бы играть только перед зеркалом, как поэт не мог бы слагать свои стихи только для себя, как художник не стал бы писать картины, для того чтобы ставить их лицом к стене...

Во всем, во что мы, люди, по-настоящему, с упоением играем, есть тот же пристальный взгляд, тpeбующий интереса и участия от вас, других, от всей великой, дорогой человеческой своры...

И так же, в пылу игры, мы не щадим себя.

1932

С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ КОШКИ

Вот - мой человек. Я его не боюсь. Он очень сильный, потому что очень много ест; он - Всеядный.

Что ты жрешь? Дай мне!

Он некрасив, потому что без шерсти. У него мало слюней, и ему приходится умываться водой. Мяучит он грубо и слишком много. Иногда со сна мурлычет.

Открой мне дверь!

Не понимаю, отчего он стал Хозяином: может, сожрал что-нибудь необыкновенное.

Он содержит в чистоте мои комнаты.

Он берет в лапку острый черный коготь и царапает им по белым листам. Ни во что больше играть он не умеет. Спит ночью, а не днем; в темноте ничего не видит; не знает никаких удовольствий: не жаждет крови, не мечтает об охоте и драке, не поет, разнежившись.

Часто ночью, когда я слышу таинственные, волшебные голоса, когда вижу, как все оживает во тьме, он сидиг за столом и, наклонив голову, царапает, царапает своим черным коготком по белым листам.

Не воображай, будто я думаю о тебе; я только слушаю тихое шуршание твоего когтя. Иногда шуршание затихает: жалкий глупец не в силах придумать никакой другой игры, и мне становится жаль его, я - уж так и быть! - подойду к нему и тихонько мяукну в мучительно-сладкой истоме. Тут мой Человек поднимет меня и погрузит свое теплое лицо в мою шерсть. В такие минуты в нем на мгновение бывает заметен некоторый проблеск высшей жизни,' и он, блаженно вздохнув, мурлычет что-то почти приятное.

Но не воображай, будто я думаю о тебе. Ты меня согрел, и я пойду опять слушать голоса ночи.

1919

СКАЗКИ

Перевод Д. ГОРБОВА

Рисунки И. Чапека

СОБАЧЬЯ СКАЗКА

Пока телега моего дедушки, мельника, развозила хлеб по деревням, возвращаясь обратно на мельницу с отборным зерном, Воржишека знал и встречный и поперечный... Воржишек, - сказал бы вам каждый, - это собачка, что сидит на козлах возле старого Шулитки и смотрит так, будто это она лошадьми правит.

А ежели воз помаленьку в гору подымается, так она давай лаять, и, глядишь, колеса завертелись быстрей, Шулитка защелкал кнутом, Ферда и Жанка - лошадки дедушки нашего влегли в хомуты, и весь возик весело покатил до самой деревни, распространяя вокруг благовоние хлеба - дара божия. Так разъезжал, милые детки, покойник Воржишек по всему приходу.

Ну, в то время не было еще автомобилей этих шальных; тогда ездили полегоньку, чинно и чтоб слышно было. Ни одному шоферу так не щелкнуть кнутом, как покойный Шулитка щелкал царство ему небесное, и языком на коней не причмокнуть, как он умел это делать. И ни с одним шофером не сидит рядом умный Воржишек, не правит, не лает, не наводит страху - ну ровно ничего. Автомобиль пролетел, навонял - и поминай как звали: только пыль столбом! Ну, а Воржишек ездил малость посолидней.

За полчаса люди прислушиваться, принюхиваться начинали. "Ага!" - говорили. Знали, что хлеб к ним едет, и на порог встречать выходили. Дескать, с добрым утром! И глядишь, вот уже подкатываеъ дедушкина телега к деревне, Шулитка прищелкивает языком, Воржишек лает на козлах, да вдруг -1- гопЬкак прыгнет Жанк,е на спину (и то сказать: спина была - будь здоров: широкая, как стол, за который четверо усядутся) и давай на ней плясать, - от хомута до хвоста, от хвоста до хомута так и бегает да пасть дерет от радости: "Гав, гав, черт меня побери!

Ребята, ведь это мы приехали, я с Жанкой и с Фердой! Ура!" А ребята глаза таращат. Каждый день хлеб привозят и всегда такое ликование - помилуй бог!

Будто сам император приехал!.. Да, говорю вам: так важно давно уж никто не ездит, как в Воржишеково время ездили.

А лаять Воржишек умел: будто из пистолета стрелял. Трах! - направо, так что гуси от страху бегут, бегут со всех ног, пока не остановятся в Полице на рынке, сами не понимая, как они там очутились. Трах! - налево, так что голуби со всей деревни взовьются, закружат и полетят куда-нибудь к Жалтману, а то и на прусскую сторону. Вот до чего громко умел лаять Воржишек, эта жалкая собачонка, И хвост у него чуть прочь не улетал, так он махал им от радости, что ловко напроказил. Да и было чем гордиться: такого громкого голоса ни у одного генерала и даже депутата нет.

А было время, когда Воржишек совсем лаять не умел, хоть был уже большим щенком и зубы имел такие, что дедушкины воскресные сапоги изгрыз.

Надо вам рассказать, как дедушка к Воржишеку или, лучше сказать, Воржишек к дедушке попал.

Идет раз дедушка поздно из трактира домой; кругом темно, и он, оттого что навеселе, а может, чтоб нечистую силу отогнать, дорогой пел. Вдруг потерял он впотьмах верную ноту, и пришлось ему остановиться, поискать. Принялся искать - слышит кто-то плачет, повизгивает, скулит на земле, у самых его ног. Перекрестился дедушка и давай рукой по земле шарить: что такое? Нащупал косматый теплый комочек, мягкий как бархат, - в ладони у него поместился. Только он взял его в руки, плач перестал, а комочек к пальцу дедушкиному присосался, будто тот медом намазан.

"Надо рассмотреть получше," - подумал дедушка и взял его к себе домой, на мельницу. Бабушка, бедная, ждала дедушку, чтобы "доброй ночи" ему пожелать; но не успела она рот раскрыть, как дедушка, плут эдакий, говорит ей: - Погляди, Элена, что я тебе принес.

Бабушка посветила: глядь, а это щеночек; господи, сосунок еще, слепой, желтенький, как молодой орешек!

- Ишь ты, - удивился дедушка. - Чей же это ты, песик?

Песик, понятное дело, ничего не ответил: знай дрожит, горький, на столе, хвостиком крысиным трясет да повизгивает жалобно. Вдруг, откуда ни возьмись, - под ним лужица; и растет, растет, - такой конфуз!

- Эх, Карел, Карел, - покачала головой бабушка с укоризной, - ну где твоя голова? Ведь щеночек без матери помрет.

Испугался дед.

- Скорей, - говорит, - Элена, согрей молочка и дай булку.

Бабушка все приготовила, а дедушка намочил хлебный мякиш в молоке, завязал эту тюрю в уголок носового платка и получилась у него славная соска, из которой щенок до того насосался, что животик у него как барабан стал.

- Карел, Карел, - опять покачала головой бабушка, - ну где твоя голова? А кто же будет щеночка согревать, чтобы он от холода не помер?

Что же дед? Ни слова ни говоря, взял щеночка и прямо с ним на конюшню. А там, сударик, тепло: Ферда с Жанкой здорово надышали! Они спали уж, но слышат - хозяин пришел, голову подняли, глядят на него умными, ласковыми глазами.

- Жанка, Ферда, - сказал дедушка, - вы ведь Воржишека обижать не станете? Я вам его поручаю.

И положил щеночка на солому перед ними. Жанка это странное созданьице обнюхала, - пахнет приятно, хозяйскими руками. Шепнула Ферде:

- Свой!

Так и вышло.

Вырос Воржишек на конюшне, соской из носового платка вскормленный, открылись у него глаза, научился он пить из блюдца. Тепло ему было, как под боком у матери, и скоро стал он настоящим шариком, превратился в глупого маленького шалуна, который не знает, где у него зад, и садится на собственную голову, удивляясь, что неловко; не знает, что делать со своим хвостом, и, умея считать только до двух, заплетается всеми четырьмя лапами; и в конце концов удивившись самому себе, высовывает хорошенький розовый язычок, похожий на ломтик ветчины. Да ведь все щенята такие: как дети. Многое могли бы рассказать по этому поводу Жанка и Ферда: какое это мученье для старой лошади все время следить за тем., как бы не наступить на несмышленыша; потому что, знаете ли, копыто - это не ночная туфля и ставить его надо потихоньку-полегоньку, а то как бы не запищало на полу, не вскрикнуло жалобно.

"Просто беда с ребятишками", - сказали бы вам Жанка с Фердой

И вот стал Воржишек настоящей собакой, веселой и зубастой, как все они. Одного только ему против других собак не хватало: никто не слышал, чтобы он лаял и рычал. Все визжит да скулит, а лая не слыхать. "Что это не лает Воржишек наш?" - думает бабушка. Думала-думала, три дня сама не своя ходила, - на четвертый говорит дедушке:

- Отчего это Воржишек никогда не лает?

Задумался дедушка, - три дня ходит, голову ломает. На четвертый день Шулитке-кучеру сказал:

- Что это Воржишек наш никогда не лает?

Шулитке крепко слова эти в голову запали. Пошел он в трактир, - думал там три дня и три ночи.

На четвертый день спать ему захотелось, все мысли смешались: позвал он трактирщика, вынул из кармана крейцеры свои, расплачиваться хочет. Считает, считает, да видно сам черт в это дело замешался: никак сосчитать не может.

- Что это, Шулитка? - трактирщик говорит. - Или мама тебя считать не научила?

Тут Шулитка хлоп себя по лбу. И про расплату забыл, - к дедушке побежал.

- Хозяин! - с порога кричит. - Додумался я: оттого Воржишек не лает, что мама не научила!

- И то правда, - ответил дедушка. - Мамы Воржишек никогда не видал, Ферда с Жанкой лаю не могли его научить, собаки по соседству ни одной нету, - ну он и не знает, как лаять надо. Знаешь, Шулитка, придется тебе обучить его этому делу.

Пошел Шулитка на конюшню, стал учить Воржишека лаять.

- Гав, гав! - стал ему объяснять. - Следи внимательно, как это делается. Сперва рррр - в горле, а потом сразу гав, гав - из пасти. Рррр, ррр, гав, гав, гав!

Насторожил уши Воржишек: эта музыка по вкусу ему пришлась, хоть он и не знал, отчего. И вдруг от радости сам залаял. Нудноватый лай получился, с подвизгом - будто ножом по тарелке. Но лиха беда - начало. Ведь вы тоже раньше не знали азбуки. Послушали Ферда с Жанкой, как старый Шулитка лает, пожали плечами и навсегда потеряли к нему уважение. Но у Воржишека к лаю был огромный талант, ученье быстро пошло на лад, и когда он первый раз поехал на возу, сразу началось: трах - направо, трах - налево, - как пистолетные выстрелы.

С утра до ночи все лаял, без передышки, никак налаяться не мог; рад был без памяти, что как следует научился.

Но у Воржишека не только забот было, что в кучерской должности с Шулиткой ездить. Он каждый вечер обходил мельницу и двор, проверял, все ли на месте, кидался на кур, чтоб не кудахтали, как торговки на базаре, потом становился перед дедушкой и пристально глядел на него, виляя хвостом, как будто говоря: "Иди спать, Карел, я послежу за порядком".

Тут дедушка хвалил его и шел спать. А днем дедушка часто ходил по деревням, по местечкам, закупая зерно и кое-какой другой товар: семена клевера, чечевицу, мак. Воржишек всегда бегал с ним и на ооратном пути, ночью, ничего не боясь, вел дедушку прямо домой, не давая ему заблудиться.

Купил раз дедушка где-то семена, - ну да, тут вот, в Зличке; купил и завернул в трактир. Воржишек остался за дверями ждать. И ударил ему в нос приятный запах из кухни, - ну такой аппетитный, нельзя не заглянуть. А там, подумайте только, семья трактирщика ливерные колбаски ела. Сел Воржишек и стал ждать, не упадет ли под стол какой лакомый кусочек.

А пока он ждал, остановил перед трактиром свой воз дедушкин сосед, - как бишь его? Ну, скажем, Юдал.

Увидел Юдал дедушку в трактире, слово за слово, - и вот уже оба соседа каждый на свой воз полезли, - вместе домой ехать. Тронулись, - и совсем забыл дедушка о Воржишеке, который в это время на кухне перед колбасками на задних лапках стоял.

Наевшись, встали домочадцы трактирщика из-за стола, а кожу с колбас кошке на печь кинули. Воржишек облизнулся и тут вспомнил, где с дедушкой расстался. Стал бегать, нюхать по всему трактиру - дедушки как не бывало.

- Воржишек, - сказал ему трактирщик, - твой хозяин вон где.

И показал рукой.

Воржишек сразу понял и домой побежал. Сперва по большаку, а потом думает: "Что ж, я дурак? Через холмы, напрямик, скорее!" И пустился по холму да лесом. Дело был вечером, а там уж и ночь наступила; но Воржишек ничего как есть не боялся. "У меня, думает, никто ничего не украдет". Только голоден был, как собака.

Наступила ночь, взошла полная луна. И там, где деревья расступались - у просеки или на вырубке, - луна стояла над верхушками такая красивая, такая серебряная, что у Воржишека сердце забилось от восторга. Лес шумел тихо-тихо, будто на арфе играл.

Воржишек бежал теперь по лесу, как по черному-пречерному, коридору. Но вдруг впереди заблистал серебристый свет и арфы громче заиграли. У Воржишека вся шерсть дыбом; прижался он к земле и стал смотреть, оцепенелый. Перед ним - серебряная лужайка, и на ней пляшут собаки-русалки. Красивые белые собаки, ну белые-пребелые, - прямо прозрачные и такие легонькие, - капли росы с травы не стряхнут. То, что собаки - русалки, Воржишек сразу понял, потому что не было у них того интересного запашка, по которому собака настоящую собаку сразу узнает. Лежит Воржишек в мокрой траве, глаза вытаращил. Танцуют русалки, друг за дружкой гоняются, друг с дружкой грызутся, а то кружатся - свой собственный хвост ловят, но все так легко, так воздушно, что стебелек под ними не согнется. Воржишек смотрел внимательно: если какая начнет чесаться либо блоху ловить, значит - не русалка, а просто собака белая.

Нет, ни одна ни разу не почесалась, ни одна блох не ловит. Как пить дать, русалки... А взошла луна высоко, подняли русалки головы и так слабо, приятно завыли, запели. Куда там оркестру в Национальном театре!

Воржишек заплакал от избытка чувств и охотно присоединил бы свой голос к общему хору, да побоялся все испортить.

Окончив пение, все легли вокруг одной величественной собачьей матроны, - как видно, могучей вилы либо колдуньи собачьей, седой, дряхлой.

- Расскажи нам что-нибудь, - стали просить ее русалки.

Старая собака-вила, подумав, начала так:

- Расскажу я вам, как собаки сотворили человека. В раю все звери мирно и счастливо рождались, жили, умирали, и только одни собаки чем дальше, тем были все печальней. И спросил господь бог собак: "Почему вы печальны, когда все звери радуются?" И ответила самая старая собака: "Видишь ли, господи, остальные звери всем довольны, ничего им не нужно; а у нас, собак, в голове - кусок разума, и мы через это знаем, что есть что-то выше нас: есть ты.

И ко всему-то мы можем принюхаться, только, к тебе не можем; и в этом у нас, собак, нехватка. Поэтому просим тебя, господи, утоли нашу печаль, дай нам какого-нибудь бога, к которому нам принюхаться было можно". Улыбнулся господь бог и сказал: "Принесите мне костей; я сотворю вам бога, к которому можно будет принюхиваться". И побежали собаки в разные стороны, и принесла каждая из них по кости: которая львиную, которая лошадиную, которая верблюжью, которая кошачью, словом, от всех зверей. Только собачьей кости ни одна не принесла: потому что ни одна собака ни до мяса собачьего, ни до собачьей кости не дотронется. И набралась тех костей огромная груда, и сделал из них господь бог человека, чтоб у собак свой бог был, к которому можно принюхиваться. И оттого что человек сделан из костей всех зверей, кроме собаки, у него и свойства всех зверей: сила льва, трудолюбие верблюда, коварство кошки, великодушие коня; только собачьей верности, только ее одной нету!..

- Расскажи еще что-нибудь, - попросили опять собаки-русалки.

Старая вила, подумав, продолжала:

- Теперь расскажу вам, как собаки на небо попали. Вы знаете, что души людей идут после смерти на звезды, а для собачьих душ не осталось ни одной звезды, и они после смерти уходили спать в землю.

Так было до Христа. А когда люди бичевали Христа у столба, осталось там страшно много, прямо пропасть крови. И один голодный бездомный пес пришел и лизал кровь Христову. "Пресвятая дева Мария! - воскликнули ангелы на небе. - Ведь он причастился крови господней!" - "Коли он причастился крови господней, - ответил бог, - возьмем душу его на небо".

И сделал новую звезду, а чтобы было сразу видно, что она - для собачьей души, приделал к той звезде хвост. И только попала собачья душа на звезду, та звезда, от великой радости, давай бегать, бегать, бегать в небесном просторе, словно собака на луну, - не так, как другие звезды, что ходят чинно, по своей дороге.

И те звезды, что резвятся по всему небу, сверкая хвостом, зовутся кометами.

- Расскажи еще что-нибудь, - попросили в третий раз русалки.

- Теперь, - начала старая вила, - расскажу вам о том, как в давние времена у собак было на земле свое королевство и большой собачий замок. Люди позавидовали собакам, что у них свое королевство на земле, стали колдовать и колдовали до тех пор, пока собачье королевство вместе с замком не провалилось сквозь землю. Но если копать где надо, так раскопаешь пещеру, в которой находится собачий тайник.

- Какой собачий тайник? - взволнованно спросили русалки.

- Это зал неописанной красоты, - ответила старая вила. Колонны - из превосходнейших костей, да не обглоданных нисколько: они мясистые, как гусиное бедрышко. Потом - ветчинный трон, и ведут к нему ступени из чистейшего свиного шпига. А застланы ступени ковром из кишок, битком набитых салом.

Тут Воржишек не мог больше сдерживаться. Выскочил на лужайку, закричал:

- Гав, гав! Где этот тайник? Ах, ах! Где собачий тайник?

Но в тот же миг исчезли и собаки-русалки и старая собака-вила... Напрасно Воржишек протирал себе глаза: вокруг только серебристая лужайка; ни стебелька не погнулось под танцем русалок, ни росинки не скатилось на землю. Только тихая луна озаряла прелестный луг, окруженный со всех сторон, словно черной-пречерной изгородью, лесом.

Тут вспомнил Воржишек, что дома его ждет по меньшей мере размоченный в воде хлеба кусок, и побежал со всех ног домой. Но после этого, бродя с дедушкой по полям, по лесам, он, вспомнив иной раз о подземном собачьем тайнике, начинал рыть, ожесточенно рыть, всеми четырьмя лапами глубокую яму в земле.

И так как он очень скоро разболтал тайну соседним собакам, а те другим, а другие - еще другим, то теперь все собаки на свете, бегая где-нибудь в поле, вспоминают о пропавшем собачьем королевстве, и начинают рыть яму в земле, и нюхают, нюхают, не пахнет ли из-под земли ветчинным троном былого собачьего государства.

ПТИЧЬЯ СКАЗКА

Конечно, дети, вы не можете знать, о чем говорят птицы. Они разговаривают человеческим языком только рано утром, при "восходе солнца, когда вы еще спите. Позже, днем, им уже не до разговоров: только поспевай - здесь клюнуть зернышко, тут откопать земляного червячка, там поймать мушку в воздухе.

Птичий папаша просто крылья себе отмахает; а мамаша дома за детьми ухаживает. Вот почему птицы разговаривают только рано утром, открывая у себя в гнезде окна, выкладывая перинки для проветривания и готовя завтрак.

- ...брым утром, - кричит из своего гнезда на сосне черный дрозд, обращаясь к соседу-воробью, который живет в водосточной трубе. - Уж пора.

- Чик, чик, чирик, - отвечает тот. - Пора лететь, мошек ловить, чтобы было что есть, да?

- Верно, верно, - ворчит голубь на крыше. - Просто беда, братец. Мало зерен, мало зерен.

- Так, так, - подтверждает воробей, вылезая изпод одеяла. - А все автомобили, знаешь? Пока ездили на лошадях, всюду было зерно, - а теперь?

А теперь автомобиль пролетел - на дороге ничего.

Нет, нет, нет!

- Только вонь, только вонь, - воркует голубь. - Поганая жизнь, брр! Придется, видно, закрывать лавочку. Кружишь-кружишь, воркуешь-воркуешь, а что зa весь труд выручил? Горстки зерна не наберешь. Прямо страх!

- А ты думаешь, воробьям лучше? - сердито топорщится воробей. - По совести сказать, кабы не семья, я бы отсюда фю-ить!

- Как твой родич из Дейвице? - отзывается невидный в гуще ветвей крапивник.

- Из Дейвице?.. - переспросил воробей. - Там у меня знакомый есть, Филиппом зовут.

- Это не тот, - сказал крапивник. - Того, что улетел, звали Пепик. Такой взъерошенный был воробышек, вечно немытый-нечесаный; и целый день ругался: в Дейвице, мол, скука смертная... Другие птицы зимовать на юг улетают, на Ривьеру или в Египет: скворцы, например, аисты, ласточки, соловьи.

Только воробей всю жизнь в Дейвице торчит. "Я этого так не оставлю, - покрикивал воробей по имени Пепик. - Если может лететь в Египет какая-нибудь ласточка, что на уголке живет, почему бы и мне, милые, не полететь? Так и знайте, обязательно полечу, только вот упакую свою зубную щетку, ночную рубашку да ракетку с мячами, чтобы там в теннис играть. Увидите, как я всех в теннис обставлю. Я ведь ловок, хитер: буду делать вид, будто кидаю мяч, а вместо мяча сам полечу и, если меня трахнут ракеткой, я от них упорхну либо убегу прочь! прочь! прочь! А как только всех обыграю, куплю Вальдштейнский дворец и устрою там на крыше себе гнездо, да не из обыкновенной соломы, а из рисовой и из майорана, дягиля, морской травы, конского волоса и беличьих хвостов. Вот как!" Так рассуждал этот воробышек и каждое утро подымал шум, что сыт этими самыми Дейвице по горло и непременно полетит на Ривьеру.

- И полетел? - спросил черный дрозд на сосне.

- Полетел, - продолжал в чаще ветвей крапивник. - В один прекрасный день ни свет ни заря - пустился на юг. А только воробьи никогда на юг не улетают и не знают туда дороги. И у этого воробья, Пепика, то ли крылья коротки оказались, то ли геллеров не хватило, чтобы переночевать в трактире; воробьи, понимаете, спокон веков - пролетарии: целый день знай взад и вперед пролетают. Короче говоря, воробей Пепик долетел только до Кардашовой Ржечице, а дальше не мог: ни гроша в кармане. И уж тому был радехонек, что воробьиный староста в Кардашовой Ржечице сказал ему по-приятельски: "Эх, ты, бездельник, шатун никчемный. Думаешь, у нас в Кардашовой Ржечице на каждого голодранца, бродяжки-подмастерья, сезонника, а то и беглого вдоволь конских яблок да катышков приготовлено? Коли хочешь, чтоб тебе позволили остановиться в Кардашовой Ржечице, не смей клевать ни на площади, ни перед трактиром, ни на шоссе, как мы, здешние старожилы, а только за гумнами. А для устройства жилья выделяется тебе из казенных запасов клок соломы в сарае под номером пятьдесят семь. Теперь подпиши вот это заявление о прописке и убирайся, чтоб я тебя больше не видел". Так получилось, что воробей Пепик из Дейвице, вместо того чтоб лететь на Ривьеру, остался в Кардашовой Ржечице.

- Он и теперь там? - спросил голубь.

- И теперь, - ответил крапивник. - У меня там тетя живет, и она мне про него рассказывала. Он смеется над тамошними воробьями, галдит: дескать, смертная тоска быть воробьем в Кардашовой Ржечице; ни трамвая там, как в Дейвице, ни автомобилей, ни стадионов "Славия" и "Спарта", - ну ничегошеньки. Сам он не собирается всю жизнь торчать в Кардашовой Ржечице: его, мол, приглашают на Ривьеру, и он только ждет, когда из Дейвице деньги придут. И столько наговорил им всякого о Дейвице и Ривьере, что и кардашово-ржечицкие воробьи поверили: в другом месте лучше - и перестали клевать, а только чирикают, галдят, ропщут, как все воробьи на свете. Твердят: "Всюду лучше, чем, чем, чем у нас!"

- Да! - отозвалась синица из кизилового куста. - Странные бывают птицы. Здесь, возле Колика, в таком плодородном крае, жила одна ласточка.

И прочла она в газетах, что у нас все очень плохо, а вот в Америке, милые, такие хитрюги: до всего доходят, знают, что к чему! И забрала эта ласточка себе в голову: надо, дескать, во что бы то ни стало на эту Америку посмотреть. Ну, и поехала.

- Как? - прервал крапивник.

- Не знаю, - ответила синица. - Скорей всего на пароходе. А то на самолете. Может, пристроила гнездо к дну самолета или каютку с окошком, чтоб можно было голову высунуть, а захочется - так и плюнуть. Словом, через год вернулась и говорит, что была в Америке, и там все не так, как у нас. Даже и сравнить нельзя - куда там! Такой прогресс. Например, никаких жаворонков нету, а дома такие высокие, что если б воробей на крыше гнездо себе свил и из того гнезда выпало бы яичко, так оно падало бы так долго, что по дороге из него вылупился бы воробышек, и вырос бы, и женился бы, и народил бы кучу детей, и состарился бы, и умер бы в преклонном возрасте, так что на тротуар, вместо воробьиного яйца, упал бы старый мертвый воробей. Вот какие там дома высокие. И еще говорила ласточка, что в Америке все строят из бетона, и она тоже так строить научилась; пускай, мол, другие ласточки прилетают смотреть; она им покажет, как строить ласточкино гнездо из бетона, а не прямо из грязи, как они, глупые, до сих пор делали. И вот пожалуйста! Слетелись ласточки отовсюду: из Мнихова Градиште, из Чаславы, из Пршелоуче, из Чешского Брода и Нимбурка, даже из Соботки и Челаковице. Столько собралось ласточек, что пришлось натянуть для них семнадцать тысяч триста сорок девять метров телефонных и телеграфных проводов, чтоб им было на чем сидеть. И когда они все собрались, сказала американская ласточка: "Вот послушайте, парни и девушки, как в Америке строят дома и гнезда из бетона. Сперва надо натаскать кучку цемента. Потом - кучку песку. Потом налить туда воды; и получится каша такая; из этой-то каши и строится настоящее современное гнездо. А если нет цемента, смешайте песок с известью. Тогда получится каша из извести с песком. Только известь должна быть гашеная. Я сейчас вам покажу, как гасят известь. Сказала и - порх-порх! полетела на стройку, где работали каменщики, за негашеной известью.

Взяла кусочек извести в клювик и - поррх! - уже летит обратно. А в клювике-то влажно - и давай известь у ней в роточке гаситься, и шипеть, и жечь.

Испугалась ласточка, выпустила известь и кричит: "Вот смотрите, как надо гасить известь. Ой-ой, как жжется!

Ой, батюшки, как щиплет! Ой, караул! Ей-ей, так и палит, ох-ох-ох, а-ля-ля-ля, о чтоб тебе, с нами крестная... о ч-черт, фу ты, святые угодники, ой-ей, ах-их, душа из тела вон, боже мой, уф, мать пресвятая богородица, разрази его, о горюшко, мама, ой беда, эх-эх, милые, брр, этакая дьявольщина, уй-юй, чтоб ему, ох-хо-хо, аи-аи, окаянство!" Вот как гасят известь!

Остальные ласточки, слыша ее горькие жалобы и стоны, не стали ждать, что будет дальше, а, тряхнув хвостиками, полетели по домам. "Славное было бы дело, если б мы так обожгли себе клюв", - подумали они. Поэтому ласточки до сих пор строят свои гнезда из грязи, а не из бетона, как их учила подруга, побывавшая в Америке... Но ничего не поделаешь, милые, мне надо лететь за провизией!

- Кумушка синица, - откликнулась дроздиха, - раз уж вы летите на базар, купите мне там, пожалуйста, кило дождевых червей, только хороших, длинных. А то мне сегодня некогда: надо учить детей летать.

- С удовольствием, соседка, - ответила синица. - Знаю, золотая моя, как это трудно - научить детей летать по-настоящему.

- А знаете, - спросил скворец на березе, - кто научил нас, птиц, летать? Я вам расскажу. Мне карлштейнский ворон говорил, который сюда прошлый раз, в большие морозы, прилетал. Этому ворону самому сто лет, да слышал он это от своего деда, которому сказал об этом прадед, а тот узнал про это от прадеда своей бабушки с материнской стороны. Так что это святая истина. Так вот, бывает иногда, вдруг - ночью звезда упадег. Да иной раз падающая звезда эта - и не звезда совсем, а золотое ангельское яйцо.

И, падая с неба, воспламеняется оно в своем падении и как жар горит. Это святая истина, потому что мне это карлштейнский ворон рассказал. А люди ангельские яйца эти как-то иначе называют, - не то метры, не то монтеры, менторы либо моторы - как-то так вот!

- Метеоры, - сказал дрозд.

- Да, да, - согласился скворец. - Тогда птицы еще не умели летать, а бегали по земле, как куры. И, видя, как такое ангельское яйцо с неба падает, думали: хорошо бы его высидеть и посмотреть, какой из него вылупится птенец. Это сущая правда, потому, что так тот ворон рассказывал. Раз они за ужином об этом толковали, - вдруг совсем рядом, за лесом бац! - упало с неба золотое, лучезарное яйцо, так что даже свист слышно было. Все сразу туда кинулись, - аист впереди, потому что у него самые длинные ноги.

Нашел он золотое яйцо, взял его в лапу; а оно от падения еще страшно горячее было, так что аист обе лапки себе обжег, но все-таки принес это раскаленное яичко к птицам. Потом сразу шлеп-шлеп по воде, чтобы обожженные лапки остудить. Оттого с тех пор аисты по воде бродят, чтоб коготки остуживать. Вот что мне ворон рассказал.

- А дальше что? - спросил крапивник.

- Потом, - продолжал скворец, - приковыляла дикая гусыня - хотела на это яйцо сесть. Но оно еще жглось; она обожгла себе брюшко - и скорей плюх в пруд, чтобы его охладить. Оттого гуси до сих пор плавают на брюшке по воде. После этого все птицы стали одна за другой ангельское яйцо высиживать.

- И крапивник тоже? - спросил крапивник.

- Тоже, - ответил скворец. - Все птицы на свете это яйцо высиживали. Только когда дошла очередь до курицы и позвали ее, она ответила: "Как? Как? Куда, куда так? Когда же клевать? Кто себе враг? Какой дурак?" И не пошла высиживать ангельское яйцо. А когда все птицы по очереди на том яйце отсидели, вылупился из него божий ангел. Но, вылупившись, не стал ни клевать, ни пищать, как другие птицы, а полетел прямо к небу, возглашая аллилуйю и осанну. Потом сказал: "Чем мне отблагодарить вас, милые птички, за вашу ласку, что вы меня высидели?

С этих пор будете вы летать, как ангелы. Смотрите: надо вот так взмахнуть крыльями и - готово, полетели! Итак, внимание: раз, два, три!" Не успел он сказать "...три", как все птицы начали летать и летают до сих пор. Только курица не умеет, потому что не хотела высиживать ангельское яйцо. И все это - святая правда, потому, что так рассказал карлштейнский ворон.

- Итак, внимание! - сказал дрозд. - Раз, два, три!

Тут все птицы тряхнули хвостиком, взмахнули крыльями и полетели каждая за своей песней и своим пропитанием, как научил их ангел божий.

РАЗБОЙНИЧЬЯ СКАЗКА

Это было страшно давно, - так давно, что даже покойный старый Зелинка не помнил этого, а он помнил даже моего покойного толстяка прадедушку. Так вот давным-давно на горах Брендах хозяйничал славный злой разбойник Лотрандо, самый свирепый убийца, какого только видел свет, с двадцать одним своим приспешником, пятьюдесятью ворами, тридцатью мошенниками и двумястами пособниками, контрабандистами и укрывателями. И устраивал этот самый Лотрандо засады на дорогах либо в Поржич, либо в Костелец, а то и в Тронов, так что поедет в тех местах какой извозчик, купец, еврей или рыцарь на коне, Лотрандо сейчас на него накинется, гаркнет во все горло и обдерет как липку; и должен был еще радоваться тот бедняга, что Лотрандо не зарезал его, не застрелил, либо на суку не повесил. Вот какой был злодей и варвар этот Лотрандо!

Едет себе путник путем-дорогой, "но-но, н-но, пошел, пошел" - на лошадок покрикивает да о том, как бы повыгоднее товар свой в Трутнове продать, мыслью тешится. Вот дорога лесом пошла и начнет его страх перед разбойниками брать, ну, он песенку веселую запоет, чтоб не думать об этом. Вдруг откуда ни возьмись - огромный детина, ни дать ни взять гора, - шире господина Шмейкала или господина Ягелека в плечах, да головы на две выше их, да бородатый такой, что и лица не видно. Встанет такой мужичище перед лошадью и заревет: "Кошелек или жизнь!" - да наставит на купца пистолет - толщиной что твоя мортира. Купец, понятно, деньги отдаст, а Лотрандо у него и телегу, и товар, и коня заберет, кафтан, штаны, сапоги с него стащит, да еще кнутом разочка два вытянет, чтоб легче бедняге домой бежалось. Говорю вам, прямо висельник был этот Лотрандо.

А как во всей округе других разбойников не было (был один возле Маршова, да против Лотрандо - просто марала), Лотрандово разбойничье предприятие преотлично шло, так что он очень скоро богаче иного рыцаря стал. И вот, имея малого сыночка, стал старый разбойник соображать: "Отдам-ка я, мол, его в ученье, пускай оно хоть в несколько тысяч влетит, я это себе позволить могу. Пускай немецкому научится и французскому, всяческие там деликатности - "битшейн" 1 и "же-вузем" 2 - говорить, и на фортепьянах играть, и "косез" либо "кадрель" танцевать, с тарелки есть, в платок сморкаться, чин чином, как полагается.

Я, дескать, хоть и простой разбойник, а сын мой не хуже графского воспитание получит. Как я сказал, так и будет!"

Сказано - сделано. Взял он маленького Лотрандо, посадил его "перед собой на седло и поскакал в Броу

1 прошу вас (нем.).

2 я вас люблю (франц.).

мов. Остановился там у ворот монастыря отцов-бенедиктинцев, ссадил сыночка с коня и, громко бренча шпорами, - прямо к отцу настоятелю.

- Вот, ваше преподобие, - говорит грубым голосом, - отдаю вам этого мальчонку на воспитание, чтобы вы его есть, сморкаться и танцевать научили, и "битшейн" да "же-вузем" говорить, - словом, всему, что полагается знать и уметь кавалеру. И вот вам, - говорит, - на это дело мешок дукатов, луидоров, флоринов, пиастров, рупий, наполеондоров, дублонов, рублей, талеров, гиней, серебряных гривен и голландских золотых, и пистолей, и соверенов, чтоб он жил здесь у вас, как маленький принц.

Сказал, повернулся на каблуках и айда в лес, оставив маленького Лотрандо на попечение отцам-бенедиктинцам.

И стал маленький Лотрандо учиться в ихней обители с молодыми принцами, графами и другими отпрысками богатых семей. И толстый отец Спиридон научил его говорить "битшейн" и "горзамадинр" 1 по-немецки, а отец Доминик вбил ему в голову всякие французские "трешарме" 2 и "сильвупле" 3, а отец Амедей научил его комплиментам, менуэтам и приятным манерам, а регент г-н Краупнер приучил сморкаться так, чтоб это звучало тонко, будто флейта, и нежно, будто свирель, а не трубить, как контрафагот, тромбон, иерихонская труба, корнет-а-пистон или автомобильная сирена, подобно старому Лотрандо. Словом, обучили его всем утонченнейшим правилам обращения и ухваткам, приличным настоящему кавалеру. И нужно признать, очень был молодой Лотрандо хорош в своем бархатном костюме с кружевным воротничком; он совсем забыл о том, что вырос в диких Брендских горах, в пещере, среди разбойников, и что отец его, старый грабитель и убийца Лотрандо, ходит в воловьей шкуре, пахнет лошадью и ест сырое мясо, хватая его прямо руками, как все разбойники.

1 ваш покорный слуга (нел..).

2 я в восхищенье (франц.).

3 пожалуйста (франц.).

Короче говоря, молодой Лотрандо украшался знаниями и изяществом, и как раз, когда в том и другом высшей ступени достиг, вдруг у ворот Броумовской обители раздался топот копыт и косматый приспешник отца его, соскочив с коня, стал колотить в ворота, а потом, впущенный братом привратником, грубым голосом объявил, что приехал за молодым господином Лотрандо, что батюшка его, старый Лотрандо, при смерти и зовет к себе единственного своего сына, чтобы передать ему предприятие. Тут молодой Лотрандо, со слезами на глазах, простился с достойными отцами-бенедиктинцами, а равно и с знатными юношами, проходившими там курс наук, и поехал за приспешником на Бренды, размышляя о том, какое же предприятие хочет ему отказать отец, и в душе обещаясь вести это предприятие богобоязненно, благородно и с примерной учтивостью ко всем людям.

Вот приехали они на Бренды, и повел приспешник молодого хозяина к отцовскому смертному ложу. Лежал старый Лотрандо в огромной пещере, на груде сыромятных воловьих кож, накрытый лошадиной попоной.

- Ну что, Винцек, бездельник? - спросил он посланного. Привез ты, наконец, моего малого?

- Дорогой отец, - воскликнул молодой Лотрандо, опускаясь перед ним на колени, - да хранит вас бог долгие годы на радость ближним и несказанную славу вашему потомству.

- Погоди, малец, - промолвил старый разбойник. - Мне нынче отправляться в пекло и некогда мне с тобой канитель разводить. Рассчитывал я оставить тебе большое богатство, чтоб ты жил, не работая.

Да - разрази его гром! - понимаешь, парень? Больно для нашего ремесла скверные пришли времена!

- Ах, отец, - вздохнул молодой Лотрандо, - я не имел представления о том, что вы так больны.

- Ну да, - проворчал старик. - К тому же есть у меня злодеи, которые зубы на меня точат, и уж не мог я пускаться далеко отсюда. А соседних дорог купцы, прохвосты, избегать стали. Приспела самая пора дело мое кому помоложе в свои руки взять.

- Дорогой отец, - горячо промолвил юноша, - клянусь вам, призывая весь мир в свидетели, что буду продолжать ваше дело, ведя его честно, усердно и обращаясь со всеми как можно вежливей.

- Уж не знаю, как у тебя насчет вежливости получится, буркнул старик. - Я поступал так: резал только тех, кто сопротивлялся. А шапки, сынок, ни перед кем не ломал: это к нашему ремеслу, знаешь, както не подходит.

- А какое ваше ремесло, дорогой отец?

- Разбой, - ответил старый Лотрандо и помер.

И остался молодой Лотрандо один на свете, потрясенный до глубины души смертью батюшкиной, с одной стороны, и данной ему клятвой самому стать разбойником - с другой.

Через три дня пришел к нему косматый приспешник Винцек и говорит, что им, мол, есть нечего: пора, дескать, заняться делом.

- Дорогой приспешник, - жалобно промолвил молодой Лотрандо, - неужели в самом деле так надо?

- А то как же? - отрубил Винцек. - Тут, сударик, не монастырь: сколько ни читай "Отче наш", никто фаршированного голубя не принесет. Хочешь есть, работай!

Взял молодой Лотрандо отличный пистолет, вскочил на коня и выехал на дорогу, - ну, примерно, у Батневице. Сел там в засаду и стал ждать, не проедет ли какой купец, которого можно ограбить.

Глядь - ив самом деле: часу не прошло, как показался на дороге торговец красным товаром, - в Трутново полотно везет.

Выехал молодой Лотрандо из укрытия и отвесил глубокий поклон. Удивился торговец, что такой красивый господин с ним здоровается, - ну, поклонился тоже со словами:

- Желаю долго здравствовать!

Лотрандо подъехал ближе, поклонился еще раз.

- Простите, - промолвил ласково. - Надеюсь, я вас не потревожил.

- Нисколько, - торговец в ответ. - Чем могу служить?

- Убедительно прошу вас, сударь, - продолжал Лотрандо, не пугайтесь. Я разбойник, страшный Лотрандо с Бренд.

А торговец был хитрый и ничуть не испугался.

- Батюшки, - воскликнул он. - Да мы с вами коллеги. Ведь я тоже разбойник - кровавый Чепелка из Костельца. Не слыхали?

- Не имел чести, - смущенно ответил Лотрандо. - Я тут, многоуважаемый коллега, впервые. Принял предприятие от отца.

- Ага, - сказал господин Чепелка, - от старого Лотранда с Бренд, да? Это старая разбойничья фирма, с хорошей репутацией. Очень солидное предприятие, господин Лотрандо. От души поздравляю. Но знаете, я был закадычным другом вашего покойного батюшки.

Мы с ним однажды как раз на этом самом месте встретились, и он мне сказал: "Знаешь, кровавый Чепелка? Мы с тобой соседи и товарищи по ремеслу. Давай разделимся по-хорошему: вот эта дорога - из Костельца на Трутново пускай будет твоя, ты грабь на ней один".

Так он сказал, и мы ударили с ним по рукам, - понимаете?

- Ах, тысяча извинений! - учтиво ответил молодой Лотрандо. - Я, право, не знал, что это ваша территория. Очень сожалею, что на нее вторгся,

- О, это пустяки!.. - возразил хитрый Чепелка. - Но ваш батюшка сказал еще: "Знай, кровавый Чепелка: ежели я сам или кто из моих людей здесь объявимся, можешь взять у того пистолет, шляпу и кафтан, чтоб он помнил, что это твоя дорога". Вот что сказал старый удалец и на том дал мне руку.

- Если так, - ответил молодой Лотрандо, - я считаю своим долгом покорно просить вас принять от меня этот пистолет с инкрустацией, берет мой с настоящим страусовым пером и кафтан английского бархата - на память и в знак моего глубочайшего уважения, а равно сожаления о том, что я причинил вам такую неприятность.

- Ладно, - ответил Чепелка. - Давайте сюда. Я прощаю вас. Но чтобы вперед, сударь, этого больше не было. Н-но, соколики! Мое почтение, господин Лотрандо.

- Счастливого пути, благородный и великодушный сударь мой! - крикнул ему вслед молодой Лотрандо и вернулся на Бренды не только без добычи, но и без своего собственного кафтана.

Приспешник Винцек жестоко его выбранил и дал ему строгий наказ в следующий раз зарезать и обобрать первого, кто встретится.

На другой день засел молодой Лотрандо со своей тонкой шпагой на дороге возле Збечника. Вскоре показался огромный воз товара.

Вышел молодой Лотрандо и крикнул возчику:

- Мне очень жаль, сударь, но я должен вас зарезать. Будьте добры поскорей помолиться и приготовиться.

Упал на колени возчик, стал молиться, а сам думает, как бы из этой катависии выпутаться. Раз прочел "Отче наш", другой раз - ничего путного в голову не приходит. Десятый, двадцатый "Отче наш" - все то же.

- Ну как, сударь? - спросил молодой Лотрандо, напустив на себя суровости. - Приготовились вы к смерти?

- Какое! - ответил возчик, стуча зубами. - Ведь я страшный грешник, тридцать лет в церкви не был, богохульствовал, как нехристь, ругался, дулся в карты, грешил походя. Вот кабы мне в Полице исповедаться, может, господь бог и отпустил бы мне грехи мои, не вверг душу мою в огнь неугасимый. Знаете что? Я мигом в Полице съезжу, исповедуюсь - и обратно. И вы меня зарежете.

- Хорошо, - согласился Лотрандо. - Я пока посижу у вашего воза.

- Ладно - сказал возчик. - А вы одолжите мне, пожалуйста, свою лошадку, чтобы мне скорей вернуться.

Согласился и на это учтивый Лотрандо, и возчик сел на его лошадку, поехал в Полице. А молодой Лотрандо выпряг лошадей возчика и пустил их пастись на луг.

Но возчик этот был большой плут. Не поехал он в Полице исповедоваться, а завернул в ближайший трактир и рассказал там, что на дороге его дожидается разбойник. Потом выпил как следует для храбрости и вместе с тремя половыми двинулся на Лотрандо.

И они вчетвером здорово бедному Лотрандо шею накостыляли и прогнали его в горы, и воротился учтивый разбойник к себе в пещеру не только без денег, но и без своей собственной лошадки.

Третий раз выехал Лотрандо на дорогу в Наход и стал ждать добычи. Вдруг видит: ползет повозочка, холстиной завешенная, везет торговец в Наход на ярмарку сплошь одни пряничные сердца. Опять стал Лотрандо на дороге, кричит:

- Проезжий, сдавайся! Я - разбойник!

Так его научил косматый Винцек.

Остановился торговец, почесал себе затылок, приподнял холстину и, обращаясь внутрь, промолвил:

- Слышь, старуха, тут какой-то господин разбойник.

Откинулась холстина.и вылезает из повозки толстая старая, тетка. Уперев руки в боки, она напустилась на молодого Лотрандо:

- Ах ты антихрист, архижулик, Бабинский *, бандит, Барнабаш, башибузук, черный цыган, черт, черномор, бездельник, бесстыжая рожа, Голиаф, идиот, Ирод, головорез, грубиян, грабитель, прохиндей, бродяга, брехло, - как ты смеешь так наскакивать на честных, порядочных людей?!

- Простите, сударыня, - сокрушенно прошептал Лотрандо. Я не подозревал, что в повозке дама.

- Конечно, дама, - продолжала торговка, - да еще какая, ах ты Ирод, Иуда, Каин, крамольник, кретин, кровосос, лентяй, людоед, люцифер, Махмуд, морда, метла, мерзавец!

- Тысяча извинений, что испугал вас, сударыня, - бормотал Лотрандо в полнейшей растерянности. - Трешарме, мадам, сильвупле, выражаю глубочайшее сожаление, что.... что..

- Убирайся, обормот! - не унималась почтенная дама. - Ты - неденосок, нехристь, нетопырь, негодяй, невежа, зубр, пират, побируха, поганец, пугало, прохвост, рвач, разбойник, Ринальдо Ринальдини *, собака, стервец, сатана, ведьмак, висельник, шарамыжник, шкура, веред, вор, тиран, турок, татарин, тигр...

Молодой Лотрандо не стал слушать дальше, а пустился наутек и не остановился даже на Брендах: ему все казалось, что ветер доносит до него что-то вроде: "урод, упырь, уголовник, убийца, зулус, зверюга, злой дух, злыдень, злющий злодей, злотвор, змий, хапуга..."

И так - всякий раз. Возле Ратиборжице молодой разбойник напал на золотую карету, но в ней сидела ратиборжская принцесса; она была так прекрасна, что Лотрандо влюбился в нее и взял у нее только - да и то с ее согласия - надушенный платочек. Понятное дело, банда его на Брендах от этого не стала сытей.

В другой раз возле Суховршице напал он на мясника, ведшего в Упице корову на убой, и хотел его зарезать; но мясник просил передать двенадцати его сироткам то да се, - все такие жалостливые вещи, что Лотрандо заплакал и не только отпустил мясника вместе с коровой, а еще навязал ему двенадцать дукатов, чтобы тот каждому из своих ребят по дукату дал - на память о грозном Лотрандо. А мясник этот самый - такая шельма! - был старый, холостяк и не то что двенадцати ребят, а кошки у него в доме не водилось.

Короче сказать, всякий раз, как Лотрандо собирался кого-нибудь убить или ограбить, учтивость и чувствительность его мешали ему, так что он не только ни у кого ничего не отнял, а наоборот и свое-то все роздал.

Ну, предприятие его совсем в упадок пришло. Приспешники, с косматым Винцеком во главе, разбежались, предпочтя жить и честно работать среди людей.

Сам Винцек засыпкой на гроновскую мельницу поступил, ту самую, что до сих пор возле костела стоит.

Остался молодой Лотрандо один в своей разбойничьей пещере на Брендах; и стал он голодать, и не знал, что делать. Тут вспомнил он о настоятеле бенедиктинского монастыря в Броумове, очень его любившем, и поехал к нему за советом, как быть.

Войдя к настоятелю, встал молодой Лотрандо перед ним на колени и плача объяснил ему, что поклялся отцу стать разбойником, но что, воспитанный в правилах учтивости и любезности, не может никого ни убить, ни ограбить - без согласия жертвы. Так что же, мол, ему теперь предпринять?

Отец настоятель в ответ двенадцать раз нюхнул табачку, двенадцать раз призадумался и, наконец, промолвил:

- Милый сын мой, хвалю тебя за то, что ты учтив и вежлив в обхождении. Но разбойником ты быть не можешь, - во-первых, потому что это смертный грех, а, во-вторых, потому что ты к этому не способен. Однако нельзя нарушать и данной батюшке клятвы. Поэтому и впредь останавливай проезжих, но с честными намерениями: арендуй место у заставы либо у переезда и сиди дожидайся; как увидишь - едет кто, выходи на дорогу и взимай два крейцера пошлины за проезд. Вот и все. При таком деле можно учтивым быть, как ты привык.

Написал отец настоятель окружному начальнику в Трутнове письмо - с просьбой дать молодому Лотрандо место сборщика на одной из застав. Поехал Лотрандо с тем письмом к трутновскому начальнику и получил место на дороге в Залесье. Так сделался учтивый разбойник сборщиком на большой дороге, стал останавливать телеги и кареты, честно взимая с каждой два крейцера пошлины.

Как-то, через много-много лет, велел броумовский настоятель подать бричку и поехал в Упице, навестить тамошнего приходского священника. При этом он заранее радовался, что встретит у заставы учтивого Лотрандо и узнает, как тот живет. И в самом деле, у заставы подошел к бричке бородатый человек - это был Лотрандо - и протянул руку, что-то ворча.

Отец настоятель стал доставать кошелек. Но, по причине некоторой тучности, вынужден был, чтобы дотянуться рукой до кармана брюк, другой рукой придерживать живот. И потому вынул кошелек не так быстро, как хотел.

Лотрандо сердито прикрикнул:

- Ну, скоро, что ли? Сколько нужно ждать двух монет?

- У меня нет крейцеров, - сказал отец настоятель, копаясь в мешочке. - Разменяйте мне, пожалуйста, милый, десятикрейцеровик.

- А, чтоб вам пусто было, - рассердился Лотрандо. - Крейцеров нет, так куда вас черти носят? Выкладывайте два крейцера, а не то - заворачивай оглобли!

- Лотрандо, Лотрандо, - с укоризной промолвил отец настоятель, - ты не узнаешь меня? Где же твоя учтивость?

Растерялся Лотрандо: только тут в самом деле узнал он отца настоятеля. И забормотал что-то несуразное; но потом, опамятовавшись, сказал:

- Ваше преподобие, не удивляйтесь теперешней моей неучтивости. Кто же видел мытаря, местного, таможнвка либо судебного исполнителя, который бы не брюзжал?

- Твоя правда, - ответил отец настоятель. - Этого еще никто никогда не видел.

- Ну вот, - проворчал Лотрандо. - И поезжайте ко всем чертям!

Тут - конец сказке об учтивом разбойнике. Он уж, наверно, умер, но потомков его вы встретите во многих, многих местах и узнаете их по той готовности, с какой они начинают нас ругать неизвестно за что.

А этого не должно бы быть...

ПОЧТАРСКАЯ СКАЗКА

Ну, скажите на милость: ежели могут быть сказки о всяких человеческих профессиях и ремеслах - о королях, принцах и разбойниках, пастухах, рыцарях и колдунах, вельможах, дровосеках и водяных, - то почему бы не быть сказке о почтальонах? Взять, к примеру, почтовую контору: ведь это прямо заколдованное место какое-то! Всякие тут тебе надписи: "курить воспрещается", и "собак вводить воспрещается", и пропасть разных грозных предупреждений... Говорю вам: ни у одного волшебника или злодея в конторе столько угроз и запретов не найдешь. По одному этому уже видно, что почта - место таинственное и опасное. А кто из вас, дети, видел, что творится на почте ночью, когда она заперта? На это стоит посмотреть!.. Один господин - Колбаба по фамилии, а по профессии письмоносец, почтальон - на самом деле видел и рассказал другим письмоносцам да почтальонам, а те - другим, пока до меня не дошло. А я не такой жадный, чтобы ни с кем не поделиться. Так уж поскорей с плеч долой. Начинаю.

Надоело г-ну Колбабе, письмоносцу и почтальону, почтовое его ремесло: дескать, сколько письмоносцу приходится ходить, бегать, мотаться, спешить, подметки трепать да каблуки стаптывать; ведь каждый божий день нужно двадцать девять тысяч семьсот тридцать пять шагов сделать, в том числе восемь тысяч двести сорок девять ступеней вверх и вниз пройти; а разносишь все равно одни только печатные материалы, денежные документы и прочую ерунду, от которой никому никакой радости; да и контора почтовая - место неуютное, невеселое, где никогда ничего интересного не бывает. Так бранил г-н Колбаба на все лады свою почтовую профессию. Как-то раз сел он на почте возле печки, пригорюнившись, да и заснул; и не заметил, что шесть пробило. Пробило шесть, и разошлись все почтальоны и письмоносцы по домам, заперев почту. И остался г-н Колбаба там взаперти, спит себе.

Вот, ближе к полуночи, просыпается он от какогото шороха: будто мыши на полу возятся. "Эге, - подумал г-н Колбаба, - у нас тут мыши; надо бы мышеловку поставить". Только глядит: не мыши это, а здешние, конторские домовые. Эдакие маленькие, бородатые человечки, ростом с курочку-бентамку, либо белку, либо кролика дикого или вроде того; а на голове у каждого почтовая фуражка - ни дать ни взять настоящие почтальоны; и накидки на них, как на настоящих письмоносцах. "Ишь чертенята!" - подумал г-н Колбаба, а сам ни гугу, губами не пошевелил, чтобы их не спугнуть. Смотрит: один из них письма складывает, которые ему, Колбабе, утром разносить; второй почту разбирает; третий посылки взвешивает и ярлычки на них наклеивает; четвертый сердится, что, мол, этот ящик не так обвязан, как полагается; пятый сидит у окошка и деньги пересчитывает, как почтовые служащие делают.

- Так я и думал, - ворчит. - Обчелся этот почтовик на один геллер. Надо поправить.

Шестой домовой, стоя у телеграфного аппарата, телеграмму выстукивает - эдак вот: так так так так так так так так. Но г-н Колбаба понял, что он телеграфирует. Человеческими словами вот что: "Алло, министерство почты? Почтовый домовой номер сто тридцать один. Доношу все порядке точка. Коллега эльф Матлафоусек кашляет сказался больным и не вышел работу точка. Перехожу на прием точка".

- Тут письмо в Каннибальское королевство, город Бамболимбонанду, - промолвил седьмой коротыш. - Где это такое?

- Это тракт на Бенешов, - ответил восьмой мужичок с ноготок. - Припиши, коллега: "Каннибальское королевство, железнодорожная станция Нижний Трапезунд, почтовое отделение Кошачий замок. Авиапочта".

Ну вот, все готово. Не перекинуться ли нам, господа, в картишки?

- Отчего же, - ответил первый домовой и отсчитал тридцать два письма. - Вот и карты. Можно начинать.

Второй домовой взял эти письма и стасовал.

- Снимаю, - сказал первый чертик.

- Ну, сдавай, - промолвил второй.

- Эх, эх! - проворчал третий. - Плохая карта!

- Хожу, - воскликнул четвертый и шлепнул письмом по столу.

- Крою, - возразил пятый, кладя новое письмо на то, которое положил первый.

- Слабовато, приятель, - сказал шестой и тоже кинул письмо.

- Шалишь. Покрупней найдется, - промолвил седьмой.

- А у меня козырной туз! - крикнул восьмой, кидая свое письмо на кучку остальных.

Этого, детки, г-н Колбаба выдержать не мог.

- Позвольте вас спросить, господа карапузики, - вмешался он. - Что это у вас за карты?

- А-а, господин Колбаба! - ответил первый домовой. - Мы вас не хотели будить, но раз уж вы проснулись, садитесь сыграть с нами. Мы играем просто в марьяж.

Господин Колбаба не заставил просить себя дважды и подсел к домовым.

- Вот вам карты, - сказал второй домовой и подал ему несколько писем. - Ходите.

Смотрит г-н Колбаба на те письма, что у него в руках, и говорит:

- Не в обиду будь вам сказано, господа карлики, - нету в руках у меня никаких карт, а одни только недоставленные письма.

- Вот-вот, - ответил третий мужичок с ноготок. - Это и есть наши игральные карты.

- Гм, - промолвил г-н Колбаба. - Вы меня простите, господа, но в игральных картах должны быть самые младшие - семерки, потом идут восьмерки, потом девятки и десятки, потом валеты, дамы, короли и самая старшая карта - туз. А ведь среди этих писем ничего похожего нет!

- Очень ошибаетесь, господин Колбаба, - сказал четвертый малыш. - Ежели хотите знать, каждое из этих писем имеет большее или меньшее значение, смотря по тому, что в нем написано.

- Самая младшая карта, - объяснил первый карлик, - семерка, или семитка - это такие письма, в которых кто-нибудь кому-нибудь лжет или голову морочит.

- Следующая младшая карта - восьмерка, - подхватил второй карапуз, - такие письма, которые написаны только по долгу или обязанности.

- Третьи карты, постарше - девятки, - подхватил третий сморчок, - это письма, написанные просто из вежливости.

- Первая старшая карта - десятка, - промолвил четвертый. - Это такие письма, в которых люди сообщают друг другу что-нибудь новое, интересное.

- Вторая крупная карта - валет, или хлап, - сказал пятый. - Это те письма, что пишутся между добрыми друзьями.

- Третья старшая карта - дама, - произнес шестой. - Такое письмо человек посылает другому, чтобы ему приятное сделать.

- Четвертая старшая карта - король, - сказал седьмой. Это такое письмо, в котором выражена любовь.

- А самая старшая карта - туз, - докончил восьмой старичок. - Это такое письмо, когда человек отдает другому все свое сердце. Эта карта все остальные бьет, над всеми козырйтся. К вашему сведению, господин Колбаба, это такие письма, которые мать ребенку своему пишет либо один человек другому, которого он любит больше жизни.

- Ага, - промолвил г-н Колбаба. - Но в таком случае позвольте спросить: как же вы узнаете, что во всех этих письмах написано? Ежели вы их вскрываете, судари мои, это никуда не годится! Этого, милые, нельзя делать. Разве можно нарушать тайну переписки? Я тогда, негодники вы этакие, в полицию сообщу. Это ведь страшный грех - чужие письма распечатывать!

- Про это, господии Колбаба, нам хорошо известно, - сказал первый домовик. - Да мы, голубчик, ощупью сквозь запечатанный конверт узнаем, какое там письмо. Равнодушное - на ощупь холодное, а чем больше в нем любви, тем письмецо теплее.

- А стоит нам, домовым, запечатанное письмо на лоб себе положить, - прибавил второй, - так мы вам от слова до слова скажем, про что там написано.

- Это дело другое, - сказал г-н Колбаба. - Но уж коли мы с вами здесь собрались, хочется мне вас кое о чем расспросить. Конечно, ежели позволите...

- От вас, господин Колбаба, секретов нет, - ответил третий домовой. - Спрашивайте, о чем хотите.

- Мне любопытно знать: что домовые кушают?

- Это как кто, - сказал четвертый карлик. - Мы, домовые, живущие в разных учреждениях,. питаемся, как тараканы, тем, что вы, люди, роняете: крошку хлеба там, либо кусочек булочки. Ну, сами понимаете, господин Колбаба: у вас, людей, не так-то уж много изо рта сыплется.

- А нам, домовым почтовой конторы, неплохо живется, сказал пятый карлик. - Мы варим иногда телеграфные ленты; получается вроде лапши, и мы ее почтовым клейстером смазываем. Только этот клейстер должен быть из декстрина.

- А то марки облизываем, - добавил шестой. - Это вкусно, только бороду склеивает.

- Но больше всего мы любим крошки, - заметил седьмой. Вот почему, господин Колбаба, в учреждениях редко крошки с мусором выметают: после нас их почти не остается.

- И еще позвольте спросить: где же вы спите? - промолвил г-н Колбаба.

- Этого, господин Колбаба, мы вам не скажем, - возразил восьмой старичок. - Ежели люди узнают, где мы, домовые, живем, они нас оттуда выметут. Нет, нет, этого вы знать не должны.

"Ну, не хотите говорить, не надо, - подумал Колбаба. - А я все-таки подсмотрю, куда вы пойдете спать".

Сел он опять к печке и стал внимательно следить.

Но так уютно устроился, что начали у него веки слипаться, и не успел он досчитать до пяти - уснул как убитый и проспал до самого утра.

О том, что он видел, г-н Колбаба никому не стал рассказывать, потому что, вы сами понимаете, на почте ведь нельзя ночевать. А только с тех пор стал он людям письма разносить охотней. "Вот это письмо, - говорил он себе, - теплое, а это вот прямо греет - такое горячее: наверно, какая-нибудь мамаша писала".

Как-то раз стал г-н Колбаба письма разбирать, которые из почтового ящика вытащил, чтобы по адресам их разнести.

- Это что ж такое? - вдруг удивился он. - Письмо запечатанное, а ни адреса, ни марки на нем нету.

- Да, - говорит почтмейстер. - Опять кто-то опустил в ящик письмо без адреса.

Случился в это время на почте один господин, посылавший матери своей письмо заказное. Услыхал, что они говорят, и давай того человека ругать.

- Это, - говорит, - какой-то чурбан, идиот, осел, ротозей, олух, болван, растяпа. Ну где это видано: посылать письмо без адреса!

- Никак нет, сударь, - возразил почтмейстер. - Таких писем за год целая куча набирается. Вы не поверите, сударь, до чего люди рассеянны бывают. Написал письмо и сломя голову на почту; а не думает о том, что адрес забыл написать. Право, сударь, это чаще бывает, чем вы полагаете.

- Да неужто? - удивился господин. - И что же вы с такими письмами делаете?

- Оставляем лежать на почте, сударь, - ответил почтмейстер. - Потому что не можем адресату вручить.

Между тем г-н Колбаба вертел письмо без адреса в руках, бурча:

- Господин почтмейстер, письмо такое горячее. Видно, от души написано. Надо бы вручить его по принадлежности.

- Раз адреса нет, оставить, и дело с концом, - возразил почтмейстер.

- Может, вам бы распечатать его и посмотреть, кто отправитель? - посоветовал господин.

- Это не выйдет, сударь, - строго возразил почтмейстер. Такого нарушения тайны корреспонденции допускать никак нельзя.

И вопрос был исчерпан.

Но когда господин ушел, г-н Колбаба обратился к почтмейстеру с такими словами:

- Простите за смелость, господин почтмейстер, но насчет этого письма нам, может быть, дал бы полезный совет кто-нибудь из здешних почтовых домовых,

И рассказал о том, что однажды ночью сам видел, как тут хозяйничала почтовая нечисть, которая умеет читать письма, не распечатывая.

Подумал почтмейстер и говорит:

- Ладно, черт возьми. Куда ни шло, попробуйте, господин Колбаба. Ежели кто из господ домовых скажет, что в этом запечатанном письме написано, может, мы узнаем, и к кому оно.

Велел г-н Колбаба запереть его на ночь в конторе и стал ждать. Близко к полуночи слышит он топ-топтоп по полу - будто мыши бегают. И видит опять: домовые письма разбирают, посылки взвешивают, деньги считают, телеграммы выстукивают. А покончив с этими делами, сели рядом на пол и, взявши в руки письма, в марьяж играть стали.

Тут г-н Колбаба их окликнул:

- ...брый вечер, господа человечки!

- А, господин Колбаба! - отозвался старший человечек. Идите опять с нами в карты играть.

Господин Колбаба не заставил себя просить дважды - сел к ним на пол.

- Хожу, - оказал первый домовой и положил свою карту на землю.

- Крою, - промолвил второй.

- Бью, - отозвался третий.

Пришла очередь г-н Колбабы, и он положил то самое письмо на три остальные.

- Ваша взяла, господин Колбаба, - сказал первый чертяка. - Вы ходили самой крупной картой: тузом червей.

- Прошу прощения, - возразил г-н Колбаба, - но вы уверены, что моя карта такая крупная?

- Конечно! - ответил домовой. - Ведь это письмецо парня к девушке, которую он любит больше жизни.

- Не может быть, - нарочно не согласился г-н Колбаба.

- Именно так, - твердо возразил карлик. - Ежели не верите, давайте прочту.

Взял он письмо, прислонил ко лбу, закрыл глаза и стал читать:

- "Ненаглядная моя Марженка, пышу я тебе..." Орфографическая ошибка! - заметил он. - Тут надо и, а не ы... что получил место шофера так ежли хочишь можно справлять сватьбу напиши мне ежели еще меня любишь пыши скорей твой верный Францик".

- Очень вам благодарен, господин домовой, - сказал г-н Колбаба. - Это-то мне и надо было знать. Большое спасибо.

- Не за что, - ответил мужичок с ноготок. - Но имейте в виду: там восемь орфографических ошибок. Этот Францик не особенно много вынес из школы.

- Хотелось бы мне знать: какая же это Марженка и какой Францик? - пробормотал г-н Колбаба.

- Тут не могу помочь, господин Колбаба, - сказал крохотный человечек. - На этот счет ничего не сказано.

Утром г-н Колбаба доложил почтмейстеру, что письмо написано каким-то шофером Франциком какой-то барышне Марженке, на которой этот самый Францик хочет жениться.

- Боже мой, - воскликнул почтмейстер. - Это же страшно важное письмо! Необходимо вручить его барышне.

- Я бы это письмецо мигом доставил, - сказал г-н Колбаба. - Только бы знать, какая у этой барышни Марженки фамилия и в каком городе, на какой улице, под каким номером дом, в котором она живет.

- Это всякий сумел бы, господин Колбаба, - возразил почтмейстер. - Для этого не надо быть почтальоном. А хорошо бы, несмотря ни на что, это письмо ей доставить.

- Ладно, господин почтмейстер, - воскликнул г-н Колбаба. - Буду эту адресатку искать, хоть бы целый год бегать пришлось и весь мир обойти.

Сказав так, повесил он через плечо почтовую сумку с тем письмом да хлеба краюхой и пошел на розыски.

Ходил-ходил, всюду спрашивая, не живет ли тут барышня такая, Марженкой звать, которая письмецо от одного шофера, по имени Францик, ждет. Прошел всю Литомержицкую и Лоунскую область, и Раковницкий край, и Пльзенскую и Домажлицкую область, Писек, и Будейовицкую, и Пршелоучскую, и Таборскую, и Чаславскую область, и Градецкий уезд, и Ический округ, и Болеславскую область. Был в Кутной Горе, Литомышле, Тршебони, Воднянах, Сущице, Пршибраме, Кладне и Млада Болеславе, и в Вотице, и в Трутнове, и в Соботке, и в Турнове, и в Сланом, и в Пелгржимове, и в Добрушке, и в Упице, и в Гронове, и у Семи Халуп; и на Кракорке был, и в Залесье, - ну, словом, всюду. И всюду расспрашивал насчет барышни Марженки. И барышень этих Марженок в Чехии пропасть оказалось: общим числом четыреста девять тысяч девятьсот восемьдесят.

Но ни одна из них не ждала письма от шофера Фрзнцика. Некоторые действительно ждали письмеца от шофера, да только звали этого шофера не Франциком, а либо Тоником, либо Ладиславом, либо Вацлавом, Иозефом, либо Яролем, Лойзиком или Флорианом, а то Иркой, либо Иоганом, либо Вавржшщем, а то еще Домиником, Венделином, Эразмом - ну по-всякому, а Франциком - ни одного. А некоторые из этих барышень Марженок ждали письмеца от какого-нибудь Францика, да он не шофер, а слесарь либо фельдфебель, столяр либо кондуктор или, случалось, аптекарский служащий, обойщик, парикмахер либо портной - только не шофер.

И проходил так г-н Колбаба целый год да еще день, все никак не мог вручить письмо надлежащей барышне Марженке. Много чего узнал он: видел деревни и города, поля и леса, восходы и закаты солнца, прилет жаворонков и наступление весны, посев и жатву, грибы в лесу и зреющие сли'вы; видел Жатский хмель и Мельницкие виноградники, Тршебонских карпов и Пардубицкие пряники, но, досыта насмотревшись на все это за целый год с днем, и все понапрасну, сел, повесив голову, у дороги и сказал себе:

- Видно, напрасно хожу: не найти мне этой самой барышни Марженки.

Стало ему обидно до слез. И барышню Марженку-то жалко, что не получила она письма от парня, который ее больше жизни любит; и шофера Францика жалко, что письмо его доставить не удалось; и самого себя жалко, что столько трудов на себя принял, в дождь и в жару, в слякоть и ненастье по свету шагал, а все зря.

Сидит так у дороги, горюет - глядь: по дороге автомобиль идет. Катится себе потихонечку - километров этак шесть в час. И подумал г-н Колбаба: "Верно, какой-нибудь устаревший рыдван. Ишь ползет!"

Но как подъехал тот автомобиль ближе, - ей-богу, прекрасный восьмицилиндровый "бугатти"! А за рулем печальный шофер сидит, весь в черном; а сзади господин печальный, тоже в черном.

Увидел печальный господин грустного г-на Колбабу у дороги, приказал остановить машину и говорит:

- Садитесь, почтальон, подвезу немного!

Обрадовался г-н Колбаба, потому что у него от долгой ходьбы ноги заболели. Сел он рядом с печальным господином в черном, и тронулась машина дальше в свой печальный путь.

Проехали они так километра три, спрашивает г-н Колбаба:

- Простите, сударь, вы не на похороны едете?

- Нет, - промолвил глухим голосом печальный господин. Почему вы думаете, что на похороны?

- Да потому, сударь, - ответил г-н Колбаба, - что вы изволите таким печальным быть.

- Оттого я такой печальный, - говорит замогильным голосом господин, - что машина едет так медленно и печально.

- А почему, - спросил г-н Колбаба, - такой замечательный "бугатти" едет так медленно и печально?

- Оттого, что ведет ее печальный шофер, - мрачно ответил господин в черном.

- Ага, - промолвил г-н Колбаба. - А позвольте спросить, ваша милость, отчего же так печален господин шофер?

- Оттого что он не получил ответа на письмо, которое отправил ровно год и один день тому назад, - ответил господин в черном. - Понимаете, он написал своей возлюбленной, а она ему не ответила. И вот он думает, что она его разлюбила.

Услышав это, г-н Колбаба воскликнул:

- А позвольте спросить, вашего шофера не Франциком звать?

- Его зовут господин Франтишек Свобода, - ответил печальный господин.

- А барышню - не Марженкой ли? - продолжал свои расспросы г-н Колбаба.

Тут отозвался печальный шофер.

- Мария Новакова - вот имя изменщицы, которая забыла мою любовь, - промолвил он с горьким вздохом.

- Ага, - радостно воскликнул г-н Колбаба. - Милый мой, так вы и есть тот глупец, тот дурак, тот пень, та тупица, тот путаник, тот стоерос, то бревно, та дубина, та балда, то полено, то помело, тот капустный кочан, тот урод, тот пентюх и та кликуша, тот ненормальный, тот помешанный, тот простофиля, тот лунатик, тот юродивый, тот губошлеп, тот распустеха, тот растереха, та тыква, та картофелина, тот шут, тот паяц, тот дурень, тот петрушка, та лапша, тот слюнтяй и тот ванек, который опустил в почтовый ящик письмо без адреса и без марки? Господи! Как я рад, что имею честь с вами познакомиться! Ну, как же барышня Марженка могла вам ответить, ежели она вашего письма до сих пор не получила?

- Где, где мое письмо? - воскликнул шофер Францик.

- Да вы мне только скажите, - ответил Колбаба, - где барышня Марженка живет, и письмо, будьте уверены, сейчас же полетит прямиком к ней. Господи боже ты мой! Целый год с одним днем таскаю я это письмо в сумке, по всему свету рыскаю, ищу эту самую барышню Марженку! Ну-ка, золотой мой паренек, давайте мне живо, скорей, мигом, без промедления, адрес барышни Марженки, и я пойду вручу ей это письмецо.

- Никуда вы не пойдете, господин почтальон! - оказал господин в черном. - Я вас туда отвезу. Ну-ка, Францик, поддай газу и кати к барышне Марженке.

Не успел он договорить, как шофер Францик дал газ, машина рванулась вперед и пошла, мои милые, писать по семидесяти, по восьмидесяти километров, по сто, по сто десять, сто двадцать, сто пятьдесят, все быстрей и быстрей, так что мотор пел, заливался, рычал, гудел от радости, и господин в черном должен был держать обеими руками шляпу, чтобы не улетела, и г-н Колбаба вцепился обеими руками в сиденье, а Францик кричал: - Славно катим, а? Сто восемьдесят километров!

Ей-богу, не едем, а летим прямым ходом по воздуху. Вон она, дорога-то, где осталась! Ей-ей, у нас крылья выросли!

И, летя так со скоростью сто восемьдесят семь километров, увидали они хорошенькую беленькую деревушку - да это Либнятов, честное слово! - и шофер Францик сказал:

- Ну вот и приехали!

- Тогда остановитесь! - промолвил господин в черном, и машина опустилась на землю у деревенской околицы.

- А "бугатти" этот неплохо бегает! - с удовольствием отметил господин. - Ну, теперь, господин Колбаба, можете отнести барышне Марженке письмо.

- Не лучше ли будет, ежели господин Францик сам расскажет ей, что в этом письме написано. Ведь там целых восемь орфографических ошибок!

- Что вы! - возразил Францик. - Мне стыдно ей на глаза показаться: ведь она столько времени ни одного письма от меня не получала. Верно, совсем уж меня забыла и не любит нисколько, - прибавил он сокрушенно. - Идите вы, господин Колбаба; она живет вон в том домике, у которого окна такие чистые, как вода в колодце.

- Иду, - ответил г-н Колбаба.

Замурлыкал себе под нос: "Едет, едет, едет он, едет славный почтальон", и - раз, два, правой - к тому домику. А там, у чистого окошечка, сидела бледная девушка и подрубала полотно.

- Дай бог здоровья, барышня Марженка, - окликнул ее г-н Колбаба. - Не платье ли себе шьете подвенечное?

- Ах, нет, - печально ответила барышня Марженка. - Это я саван себе шью.

- Ну-ну, - участливо промолвил г-н Колбаба. - Ай-ай-ай, угодники пресвятые, ей-ей-ей, мученики преподобные, может, до этого не дойдет! Вы, барышня, разве больны?

- Не больна я, - вздохнула барышня Марженка, - а только сердечко у меня разрывается от горя.

И она прижала руку к сердцу.

- Господи боже! - воскликнул г-н Колбаба. - Подождите, барышня Марженка, не давайте ему разрываться еще немножко. Отчего ж это оно у вас так болит, позвольте спросить?

- Оттого, что вот уже год и день, - тихо промолвила барышня Марженка, - уже день и год я жду одного письмеца, а оно все не приходит.

- Не горюйте, - стал утешать ее г-н Колбаба. - А я вот целый год и день письмо одно ношу в сумке и не найду кому отдать. Знаете что, барышня Марженка? Отдам-ка я его вам!

И он подал ей письмо.

Барышня Марженка побледнела еще больше.

- Господин письмоносец! - тихим голосом промолвила она. Это письмо, наверно, не ко мне: на конверте нет адреса!

- А вы загляните внутрь, - возразил г-н Колбаба. - Если не к вам, вернете мне, вот и все.

Барышня Марженка распечатала дрожащими руками письмо, и, только начала читать, на щеках ее выступил румянец.

- Ну как? - спросил г-н Колбаба. - Вернете мне или нет?

- Нет, - пролепетала барышня Марженка, сияя от радости. Ведь это то самое письмо, господин почтальон, которого я целый год и день ждала! Не знаю, как и благодарить вас, господин письмоносец.

- Я вам скажу как, - ответил г-н Колбаба. - Уплатите мне две кроны штрафа за то, что письмо без марки, понятно? Господи Иисусе, я ведь с ним целый год и день бегаю, чтобы эти две кроны в пользу почты взыскать! Вот так: покорно благодарю, - продолжал он, получив две кроны. - А там вон, сударыня, кто-то вашего ответа ждет.

И он кивнул на шофера Францика, который - тут как тут стоял на углу.

И пока г-н Францик получал ответ, г-н Колбаба, сидя рядом с господином в черном, говорил ему:

- Год и день, ваша милость, я с этим письмом пробегал, да стоило того: во-первых, чего только не повидал! Такая это чудная, прекрасная сторона, - хоть у Пльзня взять, хоть у Горжице, либо у Табора... Ага, господин Францик уже назад идет? Ну, понятно: такое дело легче с глазу на глаз уладить, чем письмами без адреса.

А Францик ничего не сказал; только глаза его смеялись.

- Поехали, сударь?

- Едем, - ответил господин в черном. - Сперва отвезем господина Колбабу на почту.

Шофер сел за руль, нажал стартер, включил сцепленье и газ, и машина тронулась с места плавно, легко, как во сне. И стрелка спидометра сейчас же остановилась на цифре 120 километров.

- Хорошо идет машина, - с удовольствием отметил господин в черном. - Она мчится так оттого, что ее ведет счастливый шофер.

Они доехали благополучно - и мы тоже.

БОЛЬШАЯ ДОКТОРСКАЯ СКАЗКА

В давние времена на горе Гейшовине имел свою мастерскую волшебник Мадияш. Как вы знаете, бывают добрые волшебники, так называемые чародеи или кудесники, и волшебники злые, называемые чернокнижниками. Мадияш был, можно сказать, средний: иной раз держался так скромно, что совсем не колдовал, а иной раз колдовал изо всех сил, так что кругом все гремело и блистало. То ему взбредет в голову пролить на землю каменный дождь, а как-то раз до того дошел, что устроил дождь из крохотных лягушат. Словом, как хотите, а такой волшебник не очень-то приятный сосед, и хоть люди клялись, что не верят в волшебников, а все-таки норовили всякий раз Гейшовину сторонкой обойти; а ежели при этом говорили, будто через нее дальше и в гору высоко ходить, так только для того, чтобы в своем страхе перед Мадияшем не признаваться...

Вот сидел раз этот самый Мадияш перед своей пещерой и сливы ел - большие такие, иссиня-черные, серебристым инеем покрытые, а в пещере помощник его, веснушчатый Винцек по-настоящему звать: Винцек Никличек из Зличка, - варил на огне волшебные снадобья из смолы, серы, валерияны, мандрагоры, змеиного корня, золототысячника, терновых игол и чертовых кореньев, коломази и адского камня, трынтравы, царской водки, козьего помета, осиных жал, крысиных усов, лапок ночных мотыльков, занзибарского семени и всяких там колдовских корешков, примесей, зелий и чернобылья. А Мадияш только смотрел за работой веснушчатого Винцека и ел сливы. Но то ли бедняга Винцек плохо мешал, то ли еще что, только снадобья эти в котле у него пригорели, перепарились, пережарились, перекипели или как-то там перепеклись, и пошел от них страшный смрад.

"Ах ты пентюх нескладный!" - хотел было прикрикнуть на него Мадияш, но второпях перепутал, каким горлом глотать, либо слива во рту у него ошиблась - не в то горло попала, только проглотил он эту сливу вместе с косточкой, и застряла косточка у него в горле - ни наружу, ни внутрь. И успел Мадияш рявкнуть только: "Ах ты пен...", а дальше - не вышло: голос сразу отнялся. Только хрип да сип слышится, будто пар шипит в горшке. Лицо кровью налилось, сам руками машет, давится, а косточка ни туда, ни сюда: крепко, прочно в глотке засела.

Видя это, Винцек страшно испугался, как бы папаша Мадияш до смерти не задохся; говорит решительно:

- Погодите, хозяин, я сейчас сбегаю в Гроново за доктором.

И пустился вниз с Гейшовины; жаль, никого там не было скорость его измерить: наверно получился бы мировой рекорд бега на дальнюю дистанцию.

Прибежал в Тронов, к доктору, - еле дух переводит.

Отдышался, наконец, и зачастил, как горох рассыпал:

- Господин доктор, пожалуйте сейчас же, только сейчас же! - к господину волшебнику Мадияшу, а то он задохнется. Ну, и бежал же я, черт возьми!

- К Мадияшу на Гейшовину? - проворчал гроновский доктор. - По правде говоря, дьявольски не хочется. Но вдруг он мне до зарезу понадобится; что я тогда буду делать?

И пошел. Понимаете, доктор никому не может отказать в помощи, даже если его позовут к разбойнику Лотрандо либо к самому (прости господи!) Люциферу.

Ничего не поделаешь: такое уж это занятие, докторство это самое.

Взял, значит, гроповский доктор свою докторскую сумку со всеми там ножами докторскими, и щипцами для зубов, и бинтами, и порошками, и мазями, и лубками для переломов, и прочим докторским инструментом, - и пошел за Винцеком, на Гейшовину.

- Только бы нам не опоздать! - все время беспокоился веснушчатый Винцек.

И так шагали они - раз, два, раз, два - по горам, по долам, - раз, два, раз, два - по болотам, - раз, два, раз, два - по буеракам, пока веснушчатый Винцек не оказал наконец: Так что, господин доктор, мы пришли!

- Честь имею, господин Мадияш, - промолвил гроновский доктор. - Ну-с, где же у вас болит?

Волшебник Мадияш в ответ только захрипел, засипел, засопел, указывая на горло, туда, где застряло.

- Так-с. В горлышке? - сказал гроновский доктор. - Посмотрим, какое там бо-бо. Откройте как следует ротик, господин Мадияш, и скажите а-а-а...

Волшебник Мадияш, отстранивши ото рта волосы своей черной бороды, разинул рот во всю ширь, но а-а-а произнести не мог: голосу не было.

- Ну, а-а-а, - старался помочь ему доктор. - Что ж вы молчите?.. Э-э-э, - продолжал этот плут, эта лисица патрикеевна, тертый калач, прожженный мошенник, продувная бестия, что-то задумав. - Э-э-э, господин Мадияш, плохо ваше дело, коли вы а-а-а сказать не можете. Не знаю, как с вами быть?

И давай Мадияша осматривать и выстукивать.

И пульс ему щупает, и язык высовывать заставляет, и веки выворачивает, и в ушах, в носу зеркалом высвечивает, да себе под нос латинские слова бормочет.

Покончив с медицинским осмотром, принял он важный вид и говорит:

- Положение очень серьезное, господин Мадияш.

Необходима немедленная операция. Но я не могу и не решусь ее делать один: мне необходимы ассистенты.

Если вы согласны оперироваться, тогда вам придется послать за моими коллегами в Упице, в Костелец и в Горжички; как только они будут здесь, я устрою с ними врачебное совещание, или консилиум, и тогда, после зрелого обсуждения, мы произведем соответствующее хирургическое вмешательство, или operatic operandi. Обдумайте это, господин Мадияш, и, если примете мое предложение, пошлите проворного гонца за моими глубокоуважаемыми учеными коллегами.

Что оставалось Мадияшу делать? Кивнул он веснушчатому Винцеку, тот притопнул три раза, чтобы легче бежать было и со всех ног - вниз по склону Гейшовины! Сперва в Горжички, потом в Упице, потом в Костелец. И пускай его пока бежит себе.

О ПРИНЦЕССЕ СУЛЕЙ И АНСКОЙ

Пока веснушчатый Винцек бегал в Горжички, в Упице, в Костелец за докторами, гроновский доктор сидел у волшебника Мадияша и следил за тем, чтобы тот не задохся. Для препровождения времени закурил он виргинскую сигару и молча ее посасывал. А когда уж очень надоедало ждать-кашлянет и опять задымит. А то зевнет и троекратно поморгает, чтоб как-нибудь время скоротать. Или вздыхал:

- Ох-хо-хо!

Через полчаса потянулся и промолвил:

- Э-эх!

Через часок прибавил:

- В картишки бы перекинуться. Есть у вас карты, господин Мадияш?

Волшебник Мадияш не мог говорить, только головой покачал.

- Нет? - проворчал гроновский доктор. - Жаль. Какой же вы волшебник после этого, ежели карт не имеете! Вот у нас в трактире один волшебник представление давал... Постойте. Как же его звали? Не то Навратил, не то дон Боско, не то Магорелло... Что-то в этом. роде... Так он такие чудеса с картами разделывал, ну просто - смотришь и глазам своим не веришь... Да, колдовать - сноровка нужна.

Он закурил новую сигару и продолжал:

- Что ж, коли у вас карт нету, расскажу я вам сказку о принцессе Сулейманской, чтоб не так скучно было. Ежели вы случайно эту сказку знаете, так скажите, и я перестану. Дзин-дилинь! Начинается.

Как известно, за Сорочьими горами и Молочно-кисельным морем находятся Пряничные острова, а за ними - поросшая густым лесом пустыня Шаривари с цыганским главным городом Эльдорадо. Дальше во все стороны тянется меридиан с параллелью. Тут же за рекой, только мостик перейти и по тропинке влево, за кустом ивняка и канавой с репейником раскинулся великий и могучий Сулейманский султанат. Там уж вы дома!

В Сулейманоком султанате, как уже самое название показывает, правил султан Сулейман. У этого султана была единственная дочь, по имени Зобеида.

И стала принцесса Зобеида ни с того ни с сего прихварывать, недомогать, покашливать. Чахла, худела, хирела, бледнела, томилась, вздыхала, - ну просто смотреть жалко. Султан, понятное дело, скорей зовет своих придворных кудесников, заклинателей, волшебников, старух-ведуний, магов и астрологов, знахарей и шарлатанов, цирюльников, фельдшеров и коновалов, но ни один из них не мог принцессу вылечить. Будь это у нас, я оказал бы, что у девушки были анемия, плеврит и катар бронхов; но в стране Сулейманской нет такой культуры, и медицина там еще не достигла того уровня, чтобы могли появиться болезни с латинскими названиями. Так что можете себе представить, в каком старик султан был отчаянии. "Ах ты Монте-Кристо! - думал он. - Я так радовался, что дочка наследует после моей смерти процветающую султанскую фирму. А она, бедняжка, тает, как свечка, у меня на глазах, и я ничем не могу ей помочь!" И скорбь охватила всю великую страну Сулейманскую.

А в это время приехал туда один торговец в развоз из Яблонце, некий господин Лустиг. Услыхал он о больной принцессе и говорит:

- Нужно бы султану вызвать врача от нас, из Европы; потому что у нас медицина от вашей далеко вперед ушла. У вас тут одни заклинатели, зелейники да знахари; а у нас - настоящие ученые доктора.

Узнал об этом султан Сулейман, позвал к себе этого самого господина Лустига, купил у него нитку стеклянных бус для принцессы Зобеиды и спрашивает:

- Как у вас, господин Лустиг, узнают настоящего ученого доктора?

- А очень просто, - ответил тот. - Ведь у него перед фамилией всегда стоит "д-р". Например, д-р Манн, д-р Пельнарж и так далее. А если этого "д-р" нету, - значит, он неученый. Понимаете?

- Ага, - сказал султан и щедро вознаградил господина Лустига султанками. Это, знаете, такие славные изюминки.

А потом послал в Европу послов за доктором.

- Только не забудьте, - сказал он им, перед тем как они пустились в путь, - что настоящий ученый доктор - только тот, чья фамилия буквами "д-р" начинается. Другого не привозите, а то я вам уши вместе с головой отрублю. Ну, марш!

Если б я вздумал вам пересказывать, господин Мадияш, все, что этим посланцам испытать и пережить довелось, пока сии до Европы доехали, слишком длинный получился бы рассказ. Но после долгих-предолгих мытарств, они все-таки до Европы добрались и принялись искать доктора для принцессы Зобеиды.

Пустилась в путь процессия сулейманских послов в чудных одеждах мамелюков, в чалмах и с длинными, толстыми, как лошадиные хвосты, усами под носом, по темному бору.

Шли, шли - вдруг навстречу им дяденька с топором и пилой на плече.

- Дай бог здоровьица, - приветствовал он их.

- Спасибо на добром слове, - ответили послы. - Кто вы такой, дяденька?

- Дровосек я, с вашего позволения, - объяснил он.

Навострили уши басурманы.

- Вон оно какое дело! Раз вы, ваше превосходительство, д-р Овосек изволите быть, просим вас монументально, субито и престо отправиться с нами в Сулейманскую страну. Султан Сулейман убедительно просит и почтительно приглашает вас к себе во дворец. Но если вы станете отнекиваться или под какимнибудь предлогом отговариваться, мы уведем вас насильно. Так что, ваше благородие, не перечьте нам!

- Вот так штука, - удивился дровосек. - Что же султану от меня надо?

- У него для вас кое-какая работа есть, - ответили послы.

- Согласен, - говорит дровосек. - Я как раз работу ищу. А надо вам сказать, на работу я - драч.

Перемигнулись послы.

- Ваша ученость, - говорят, - это как раз то, что нам нужно.

- Постойте, - возразил дровосек. - Сперва я хочу знать, сколько мне султан за работу заплатит. Над деньгами я не дрожу, да, может быть, он дрожит.

На это послы султана Сулейманского ответили учтиво:

- Это не важно, ваше превосходительство, что вы не изволите быть д-р Ожу: нам д-р Овосек вполне подходит. А что касается государя нашего - султана Сулеймана, так уверяю вас: он - не д-р Ожит, а обыкновенный властитель и тиран.

- Ну, ладно, - сказал дровосек. - А насчет харчей как? Я ведь ем, как дракон, и пью, как дромадер.

- Все устроим, многоуважаемый, чтоб вы и в этом отношении остались довольны, - успокоили его сулейманцы.

После этого отвели они дровосека с великим почетом и славой на корабль и поплыли с ним в Сулейманскую страну. Как только приплыли, поднялся султан Сулейман скорей на трон и велел привести их к себе.

Послы опустились перед ним на колени, и самый старший и усатый начал так:

- Всемилостивейший государь наш и владыка, князь всех правоверных, господин султан Сулейман! По высокому твоему приказу отправились мы на остров, Европой называемый, чтобы отыскать там ученейшего, мудрейшего и достославнейшего доктора, который должен исцелить принцессу Зобеиду. И мы привезли его, государь. Это знаменитый, всемирно известный лекарь д-р Овосек. Чтоб вы имели представление, что это за доктор, скажу вам, что он работает, как д-р Ач, платить ему надо, как д-ру Ожу, ест он, как д-р Акон, а пьет как д-р Омадер. А все это тоже славные, ученые доктора, государь. Так что совершенно ясно: мы наткнулись на того, кто нам нужен. Гм, гм.

В общем, вот и все.

- Добро пожаловать, д-р Овосек! - сказал султан Сулейман. - Прошу вас осмотреть дочь мою принцессу Зобеиду.

"Почему бы нет", - подумал дровосек.

Султан сам отвел его в затененную, полутемную комнату, устланную прекраснейшими коврами, перинами и пуховиками, на которых возлежала в полудремоте, бледная как полотно, принцесса Зобеида.

- Ай-ай-ай, - промолвил с состраданием дровосек, - дочка ваша, господин султан, ровно былинка.

- Просто беда, - вздохнул султан.

- Хилая какая, - сказал дровосек. - Видать, совсем извелась?

- Да, да, - печально подтвердил султан. - Ничего не ест.

- Худая, как щепка, - сказал дровосек. - Как ветошка какая лежит. И в лице - ни кровинки, господин султан. Я так полагаю: дюже больна.

- Очень, очень больна, - уныло сказал султан. - Я затем и позвал вас, чтоб вы ее вылечили, д-р Овосек.

- Я? - удивился дровосек. - С нами крестная сила! Да как же мне ее лечить?

- Это уж ваше дело, - глухим голосом ответил султан Сулейман. - На то вы и здесь; и разговаривать не о чем. Но имейте в виду: если вы ее на ноги не поставите, я с вас голову сниму и - конец!

- Это дело не пойдет, - начал было перепуганный дровосек, но султан Сулейман не дал ему слова вымолвить.

- Без разговоров, - продолжал он строго. - Мне некогда: я должен идти править страной. Принимайтесь за дело и покажите свое искусство.

И он пошел, сел на трон и стал править.

"Скверная история, - подумал дровосек, оставшись один. Здорово я влип! Мне вдруг лечить какую-то принцессу! Не угодно ли? Черт его знает, как это делается! Просто обухом по голове: с какого конца взяться? А не вылечишь девку, с плеч голову снимут.

Кабы все это - не в сказке, так я бы сказал, что никуда не годится - ни за что ни про что людям головы рубить! И дернул меня черт в сказку попадать! Просто в жизни ничего такого со мной бы не случилось. Ейбогу, самому любопытно даже, как я вывернусь".

С такими и еще более мрачными мыслями дровосек пошел и сел, вздыхая, на порог султанова замка.

"Черт подери! - размышлял он. - Ну с какой стати меня заставляют здесь доктора разыгрывать?

Кабы поручили мне вот это либо вон то дерево повалить, я бы им показал, чего стою! У меня бы щепки так во все стороны и полетели... А что-то смотрю я, больно густо у них вокруг дома деревья растут, ровно в лесу глухом. Солнышко в комнату не заглянет. Страшная, небось, сырость в избе - гриб, плесень, мокрицы! Погоди, я им покажу свою работу!"

Сказано - сделано. Скинул он куртку, поплевал на ладони, схватил топор, пилу и давай деревья валить, что вокруг султанского замка росли. Да не груши, яблони и орешины, как у нас, а все пальмы, да олеандры, да кокосы, драцены, латании, да фикусы, да красное дерево, да те деревья, что под самое небо растут, и прочую заморскую зелень. Если бы вы только видели, господин Мадияш, как наш дровосек на них накинулся! Когда пробило полдень, получилась вокруг замка порядочная вырубка. Отер дровосек пот с лица рукавом, вынул из кармана краюху черного хлеба с творогом, взятую из дома, и стал закусывать.

А принцесса Зобеида все это время спала в своей полутемной комнате. И никогда ей так сладко не спалось, как под шум, который дровосек возле замка своим топором и пилой поднял.

Разбудила ее тишина, наступившая после того, как дровосек перестал валить деревья и, устроившись на поленнице дров, принялся жевать хлеб с творогом.

Открыла принцесса глаза - удивилась: отчего это в комнате вдруг так светло стало? Первый раз в жизни заглянуло в темную комнату солнце и залило ее всю небесным светом. Принцессу этот поток света просто ослепил. К тому же в окно хлынул такой сильный и приятный запах только что нарубленных дров, что принцесса стала дышать глубоко, с наслаждением.

И к этому смолистому запаху примешивался еще какой-то, которого принцесса совсем не знала. Чем же это пахнет? Встала она, подошла к окну - посмотреть: вместо сырого сумрака, залитая полдневным солнцем вырубка; сидит там какой-то здоровенный дядя и с аппетитом кушает что-то черное и что-то белое; и вот оно-то как раз и пахло так приятно. Вы ведь знаете: вкуснее всего пахнет то, что другие едят.

Тут принцесса не могла больше выдержать: этот запах потянул ее вниз, вон из замка, ближе к обедающему дяде - посмотреть, что же такое он ест.

- А, принцесса! - промолвил дровосек с набитым ртом. - Не желаете ли кусочек хлеба с творогом?

Принцесса покраснела, смутилась: стыдно ей было признаться, что, мол, страшно хочется попробовать.

- Нате, - буркнул дровосек и отрезал ей кривым ножом порядочный кусок. - Держите.

Принцесса кинула взгляд по сторонам: не смотрит ли кто?

- Блдарю, - пролепетала она в виде благодарности. Потом, откусивши, воскликнула: - М-м-м, какая прелесть!

Вы понимаете, хлеба с творогом принцессы никогда в жизни не видят.

Тут как раз выглянул в окно сам султан Сулейман.

И глазам своим не поверил: вместо сырого сумрака - светлая вырубка, залитая полуденным солнцем, а на поленнице дров сидит принцесса и уплетает что-то за обе щеки, - от уха до уха белые усы от творога, - да с таким аппетитом уписывает, какого у нее никогда не бывало.

- Слава тебе господи! - с облегчением вздохнул султан Сулейман. - Значит, молодцы мои настоящего, ученого доктора мне привели!

И с тех пор, господин Мадияш, начала принцесса в самом деле поправляться; появился у нее румянец на щеках, и есть стала, как волчонок. Все это - под влиянием света, воздуха, солнца: имейте в виду, я вам оттого про это рассказал, что вы тоже живете в пещере, куда солнце не заглядывает и ветер не доходит. А это, господин Мадияш, вредно для здоровья. Вот что я хотел вам сказать.

Только гроновский доктор кончил свою сказку о принцессе Сулейманской, прибежал веснушчатый Винцек, ведя за собой доктора из Горжичек, доктора из Улице и доктора из Костельца.

- Привел! - крикнул он еще издали. - Ой батюшки, как бежал!

- Приветствую вас, уважаемые коллеги, - сказал гроновский доктор. - Вот наш пациент, - господин Мадияш, колдун. Как вы можете видеть, положение его весьма серьезное. Пациент объясняет, что проглотил косточку сливы или ренклода. По моему скромному мнению, болезнь его - скоротечная ренклотида.

- Гм, гм, - сказал доктор из Горжичек. - Я склонен думать, что это скорее удушливая сливитида.

- К сожалению, не могу согласиться с уважаемыми коллегами, - промолвил костелецкий доктор. - Я сказал бы, что в данном случае мы имеем дело с гортанной косткитидой.

- Господа, - отозвался упицкий доктор, - быть может, все мы сойдемся на том, что у господина Мадияша скоротечная ренклогортанная косткисливитида.

- Поздравляю вас, господин Мадияш, - сказал доктор из Горжичек. - Это очень серьезное, тяжелое заболевание.

- Интересный случай, - поддержал доктор из Упице.

- У меня, - отозвался костелецкий доктор, - бывали более яркие и любопытные случаи. Вы не слышали, как я спас жизнь Гоготалу с Кракорки? Нет? Так я сейчас расскажу.

СЛУЧАЙ С ГОГОТАЛОМ

Много лет тому назад жил-был на Кракорке Гоготало. Был он, доложу я вам, одним из самых безобразных страшилищ, какие только существовали на свете. Скажем, идет прохожий лесом - и вдруг позади что-то этак засопит, забормочет, завопит, запричитает, завоет либо ужасно захохочет. Понятное дело, у прохожего душа в пятки, такой страх на него нападет, и пустится он бежать, - улепетывает, сам себя не помня, А устраивал это Гоготало, и все эти безобразия творил он на Кракорке долгие годы, так что уж люди боялись туда по ночам ходить.

Вдруг приходит ко мне на прием удивительный человечек, один рот, пасть от уха до уха, шея обмотана какой-то тряпкой. И сипит, хрипит, харкает, регочет, хрюкает, храпит, ну ни слова у него не разберешь.

- На что жалуетесь? - спрашиваю.

- С вашего позволения, доктор, - сипит он в ответ, - охрип я малость.

- Вижу, - говорю. - А сами откуда?

Пациент почесал в затылке и опять прохрипел:

- Да, с вашего позволения, я и есть Гоготало с горы Кракорки.

- Ага, - говорю. - Так это вы - тот плут и хитрец, что людей в лесу пугает? Поделом вам, голубчик, что голос потеряли! Вы думаете, я буду лечить всякие ваши лари-да-фарингиты либо татар кортани, то-бишь катар гортани, - чтоб вам в лесу гоготать и людей до судорог доводить! Ну нет, хрипите и сипите себе сколько вам угодно. По крайней мере дадите другим покой.

Как взмолился тут Гоготало:

- Ради бога, доктор, вылечите меня от этой хрипоты. Я буду вести себя смирно, перестану людей пугать...

- Усиленно рекомендую вам шептать, - говорю. - Вы как раз своим гщаяьем голосовые связки себе и надорвали, так что говорить не можете. Понимаете? Вам вредно в лесу орать, милый мои. Там холодно, сыро, а у вас дыхательные органу слишком чувствительны. Уж не знаю, удастся ли мне избавить вас от катара, но придется вам раз навсегда бросить пуганье прохожих и держаться подальше от леса, а то вас никто не вылечит.

Нахмурился Гоготало, почесал у себя за ухом.

- Тяжеленько это. Чем же я буду жить, коли брошу пуганье? Ведь я только и умею, что гикать да реветь, покуда в голосе.

- Чудак, - говорю ему. - С таким замечательным голосовым аппаратом, как у вас, я поступил бы в оперу певцом, а то стал бы рыночным торговцем, либо цирковым зазывалой. С таким великолепным могучим голосом зарываться в деревне просто обидно - как по-вашему? В городе вы нашли бы лучшее применение.

- Я сам подумывал об этом, - признался Гоготало. - Да, попробую найти себе другое занятие; вот только бы голос вернуть!

Ну, смазал я ему гортань йодом, государи мои, прописал хлористый кальций и марганцовку для полосканья, ангиноль внутрь и компрессы на горло. После этого о Гоготале на Кракорке больше не было слышно.

Он в самом деле куда-то перебрался и перестал народ пугать.

СЛУЧАЙ С ГАВЛОВИЦКИМ ВОДЯНЫМ

- Был и у меня любопытный медицинский случай, - заговорил в свою очередь упицкий доктор. - У нас в Упе, за гавловицким мостом, в корнях верб и ольхи жил старик водяной. Звали его Иодгал. Брюзга, ворчун, страшилище, нелюдим; случалось, наводнение устраивал и даже детей топил во время купанья.

Словом, его присутствие в реке никому радости не доставляло.

Как-то раз осенью приходит ко мне на прием старичок в зеленом фраке и с красным галстуком на шее; охает, чихает, кашляет, сморкается, вздыхает, потягивается, бормочет:

- Простудился я, дохтур, насморк схватил. Здесь ноет, тут колет, спину ломит, суставы выворачивает, кашлем всю грудь разбило, нос заложило так, что не продохнешь. Помогите, пожалуйста.

Выслушал я его и говорю:

- У вас ревматизм, дедушка; я дам вам вот эту мазь, то есть линаментум, чтоб вы знали; но зто не все. Вам нужно быть в теплом, сухом помещении, понимаете?

- Понимаю, - проворчал старик. - Только намет сухости и тепла, молодой господин, не выйдет.

- Почему же не выйдет? - спрашиваю.

- Да потому, господин дохтур, что я - гавловицкий водяной, - отвечает дед. - Ну как же я так устрою, чтобы в воде сухо и тепло было? Ведь мне и нос-то вытирать водной гладью приходится. В воде сплю и водой накрываюсь. Только вот теперь, на старости лет, стал из мягкой воды постель себе стелить вместо твердой, чтобы не так жестко лежать было. А насчет сухости и тепла - трудно.

- Ничего не поделаешь, дедушка. В холодной воде с таким ревматизмом вам быть вредно. Старые кости тепла требуют. Сколько вам лет-то, господин водяной?

- Охо-хо, - забормотал старик. - Я ведь, господин дохтур, еще с языческих времен на свете живу. Выходит несколько тысяч лет, а то и побольше. Да, немало пожил!

- Вот видите, - сказал я. - В ваши годы, дедушка, вам бы поближе к печке. Постойте, мне пришла в голову мысль! Вы слышали о горячих ключах?

- Слыхал, как не слыхать, - проворчал водяной. - Да ведь здесь таких нету.

- Здесь нет, но есть в Теплице, в Пиштьянах, еще кое-где. Только глубоко под землей. И горячие ключи эти, имейте в виду, как будто нарочно созданы для больных ревматизмом старых водяных. Вы просто-напросто поселитесь в таком горячем источнике, как местный водяной, и заодно будете лечить свой ревматизм.

- Гм, гм, - промолвил дедушка в нерешительности. - А какие обязанности у водяного горячих ключей?

- Да не особенно сложные, - говорю. - Подавать все время горячую воду наверх, не позволяя ей остынуть. А излишек, выпускать на земную поверхность. Вот и все.

- Это бы ничего, - проворчал гавловицкий водяной. - Что ж, поищу какой-нибудь такой ключ. Премного благодарен вам, господин дохтур.

И заковылял из кабинета. А на том месте, где стоял, лужицу оставил.

И представьте себе, коллеги, - гавловицкий водяной оказался настолько благоразумным, что последовал моему совету: поселился в одном из горячих источников Словакии и выкачивает из недр земли столько кипятку, что в этом месте непрерывно бьет теплый ключ. И в горячих водах его купаются ревматики, с большой для себя пользой. Они съезжаются туда лечиться со всего света.

Последуйте его примеру, господин Мадияш, - исполняйте все, что мы, врачи, вам советуем.

СЛУЧАЙ С РУСАЛКАМИ

- У меня тоже был один интересный случай, - заговорил доктор из Горжичек. - Сплю я раз ночью как убитый, - вдруг слышу кто-то в окно стучит и зовет: "Доктор! Доктор!"

Открываю окно.

- В чем дело? - спрашиваю. - Я кому-нибудь понадобился?

- Да, - отвечает мне какой-то встревоженный, но приятный голос. - Иди! Иди, помоги!

- Кто это? - спрашиваю. - Кто меня зовет?

- Я, голос ночи, - послышалось из мрака. - Голос лунной ночи. Иди!

- Иду, иду, - ответил я, как во сне, и поспешно оделся.

Выхожу из дома - никого!

Признаюсь, я струхнул не на шутку.

- Эй! - зову вполголоса. - Есть тут кто-нибудь? Куда мне идти?

- За мной, за мной, - нежно простонал кто-то невидимый.

Пошел я на этот голос прямо по целине, не думая о дороге, сперва росистым лугом, потом бором. Ярко светила луна, и все застыло в ее холодных лучах.

Господа, я знаю здешние края как свои пять пальцев; но той лунной ночью окружающее казалось чем-то нереальным, какой-то феерией. Иной раз узнаешь какой-то другой мир в самой знакомой обстановке.

Долго шел я на этот голос, вдруг вижу: да ведь это Ратиборжская долина, ей-богу.

- Сюда, сюда, доктор, - опять послышался голос.

Будто блеснув, всплеснула речная волна, и стою я на берегу Упы, на серебристом лугу, залитом луной.

А посередине луга что-то светится: не то тело, не то просто туман; и слышу я - не то тихий плач, не то шум воды.

- Так, так, - говорю успокоительно. - Кто же мы такие и что у нас болит?

- Ах, доктор, - произнесла дрожащим голосом маленькая светящаяся туманность. - Я - просто вила, речная русалка. Мои сестры плясали, и я плясала с ними, как вдруг, сама не знаю почему, - может, о лунный луч споткнулась, может, поскользнулась на блестящей росинке, - только очутилась я на земле: лежу и встать не могу, и ножка болит, болит...

- Понимаю, мадемуазель, - сказал я. - У вас, как видно, фрактура, иначе говоря - перелом. Надо привести в порядок... Значит, вы - одна из тех русалок, что танцуют в этой долине? Так, так. А попадется молодой человек из Жернова или Слатины, вы его закружите насмерть, да? Гм, гм. А знаете, милая? Ведь это безобразие. И на этот раз вам пришлось дорого за него заплатить, правда? Доигрались?

- Ах, доктор, - застонала светлинка на лугу, - если б вы только знали, как у меня ножка болит!

- Конечно, болит, - говорю. - Фрактура не может не болеть.

Я стал на колени возле русалки, чтоб осмотреть перелом.

Уважаемые коллеги, я вылечил не одну сотню переломов, но скажу вам: с русалками трудно иметь дело. У них все тело сплошь из одних лучей, причем кости образованы так называемыми жесткими лучами; в руку взять нельзя: зыбко, как дуновение ветерка, как свет, как туман. Извольте-ка это выпрямить, стянуть, забинтовать! Доложу вам, дьявольски трудная задача. Попробовал было паутинками обматывать, - кричит: "Ой-ой-ой! Режут, как веревки!" Хотел иммобилизировать сломанную ножку лепестком цветка яблони, - плачет: "Ах, ах, давит, как камень!" Что делать? В конце концов снял я блик, металлический отблеск с крыльев стрекозы, или либеллы, и приготовил из него две дощечки. Затем разложил лунный луч, пропустив его сквозь каплю росы, на семь цветов радуги, и самым нежным из них, голубым, привязал эти дощечки к сломанной русалочьей ноге.

Это было сущее мученье! Я весь вспотел; мне стало казаться, что полная луна жарит, как августовское солнце. Покончив с этой работой, сел рядом с русалкой и говорю:

- Теперь, мадемуазель, ведите себя смирно, не шевелите ножкой, пока не срастется. Но послушайте, душенька, я вам, с подругами вашими, просто удивляюсь: как это вы до сих пор здесь? Ведь все вилы и русалки, сколько их ни было, давным-давно в гораздо лучшие места перебрались...

- Куда? - перебила она.

- Да туда, где фильмы делают, знаете? - ответил я. - Они играют и танцуют для кино; денег у них куры не клюют, и все на них любуются - слава на весь мир, мадемуазель! Все русалки и вилы давно в кино перешли, и все водяные и лешие, сколько их ни есть. Если бы вы только видели, какие на этих вилах туалеты и драгоценности! Никогда б не надели они такого простого платья, как на вас.

- О! - возразила русалка. - Наши платья ткутся из сияния светлячков!

- Да, - сказал я, - но таких уж не носят. И фасон теперь совсем не такой.

- С шлейфом? - взволнованно спросила русалка.

- Не сумею вам сказать, - сказал я. - Я в этом плохой знаток. Но мне пора уходить: скоро рассвет, а, насколько мне известно, вы, русалки, появляетесь только в темноте, правда? Итак, всего доброго, мадемуазель. А насчет кино подумайте!

Больше я этой русалки не видел. Думаю, ее сломанная берцовая косточка хорошо срослась. И можете себе представить: с тех пор русалки и вилы перестали появляться в Ратиборжской долине. Наверно, перешли в киностудии. Да вы сами в кино можете заметить: кажется, будто на экране двигаются барышни и дамы, а тела у них никакого нет, потрогать нельзя, все сплошь из одних лучей: ясное дело - русалки! Вот отчего приходится в кино гасить свет и следить за тем, чтоб было темно: ведь вилы и всякие призраки боятся света и оживают только впотьмах.

Из этого также видно, что в настоящее время ни призраки, ни другие сказочные существа не могут показываться при дневном свете, если только не найдут себе другой, более дельной профессии. А возможностей у них для этого хоть отбавляй!

Господи, мы с вами так заболтались, дети, что совсем забыли о волшебнике Мадияше! И не мудрено; ведь он не может ни шепнуть, ни губами пошевелить: сливовая косточка все сидит у него в горле. Он может только потеть от страха, пучить глаза и думать: "Когда же эти четыре доктора помогут мне?"

- Ну-с, господин Мадияш, - сказал, наконец, доктор из Костельца. - Приступим к операции. Но сперва нам надо вымыть руки, так как для хирурга самое главное - чистота.

Все четверо принялись мыть руки: сперва вымыли в теплой воде, потом в чистом спирте, потом в бензине, потом в карболке. Потом надели чистые белые халаты... Ой, миленькие, сейчас начнется операция! Кто боится, пускай лучше закроет глаза.

- Винцек, - сказал доктор из Горжичек, - подержи пациенту руки, чтоб он не шевелился.

- Вы готовы, господин Мадияш? - важно спросил доктор из Упице.

Мадияш кивнул головой. А сам ни жив ни мертв, колени трясутся от страха.

- Тогда приступим! - провозгласил гроновский доктор.

Тут доктор из Костельца развернулся и дал волшебнику Мадияшу такого тумака, или леща, в спину, что загремело так, будто гром грянул, и в Находе, Старкоче, даже в Смиржице народ стал оглядываться, не начинается ли гроза; земля затряслась, и в Сватоневице обвалилась галерея в заброшенной шахте, а в Находе закачалась колокольня; по всему краю до самого Трутнова, Полице и еще дальше вспугнулись все голуби,все собаки залезли от страха к себе в конуру и все кошки спрыгнули с печи; а сливовая косточка выскочила у Мадияша из горла с такой огромной силой и скоростью, что залетела за Пардубице и упала только возле Пржелоуче, убив в поле пару волов и уйдя на три сажени два локтя полторы стопы семь дюймов четыре пяди и четверть линии в землю.

Сперва выскочила у Мадияша из горла сливовая косточка, а за ней слова: "...тюх нескладный!" Это была застрявшая половина той фразы, которую он хотел крикнуть веснушчатому Винцеку: "Ах ты, пентюх нескладный!" Но она не улетела так далеко, а упала тут же, за Иозефовом, перешибив при этом старую грушу.

После этого Мадияш разгладил усы и промолвил:

- Очень вам благодарен!

- Не за что, - ответили четыре доктора. - Операция прошла удачно.

- Только, - прибавил упицкий доктор, - чтобы совсем избавиться от этой болезни, господин Мадияш, вам надо сотню-другую лет отдохнуть. Настоятельно рекомендую вам, как и гавловицкому водяному, переменить воздух и климат.

- Я согласен с коллегой, - поддержал гроновский доктор. Вы нуждаетесь в обилии солнца и воздуха, как принцесса Сулейманская. Исходя из этого, я горячо советовал бы вам пожить в пустыне Сахаре.

- Я со своей стороны разделяю эту точку зрения, - добавил костелецкий доктор. - Пустыня Сахара будет для вас чрезвычайно полезна, господин Мадияш, уже по одному тому, что там не растут сливы, которые могли бы явиться серьезной угрозой вашему здоровью.

- Присоединяюсь к мнению уважаемых коллег, - сказал доктор из Горжичек. - И уж раз вы - чародей, господин Мадияш, так в этой пустыне вы получите возможность исследовать и продумать вопрос о том, как наколдовать в ней влагу и плодородие, чтобы там могли жить и работать люди. Это была бы прекрасная сказка.

Что оставалось делать волшебнику Мадияшу? Он вежливо поблагодарил четырех докторов, упаковал свои волшебные чары и переехал с Гейшовины в пустыню Сахару. С тех пор у нас нет ни чародеев, ни колдунов, и это очень хорошо. Но волшебник Мадияш еще жив и размышляет над вопросом о том, как бы наколдовать в пустыне поля и леса, города и деревни.

Может быть, вы, дети, дождетесь этого.

ПОБАСЕНКИ

Перевод Д. ГОРБОВА

ПОБАСЕНКИ

I

Люди

Это просто мученье! Приходится поминутно отгонять мальчишек, чтобы они не дразнили мою собаку.

А мне приходится прогонять собак, чтобы они не кидались на мою кошку.

А мне приходится стрелять по кошкам в саду, чтобы они не охотились на птичек.

А мне приходится стрелять птиц, чтобы они не клевали моих черешен.

1932

II

Адресная книга

Вздор! Такая тоненькая тетрадочка... И тоже: "Книга"!

Петух

Еще не светает. Я еще не давал сигнала.

Дерево

Видеть далеко кругом - для этого надо высоко вырасти.

Воробей

Велика птица - соловей! Нас, воробьев, гораздо больше!

Пень

Почему не говорят: "Досточтимый пень?"

Лиса

Все живое делится на три разряда: на врагов, конкурентов и добычу.

Ястреб

Что такое жестокость? Борьба за жизнь, господа, всегда законна.

1932

III

Разделение труда

Я буду смотреть, как вы работаете, а вы будете смотреть, как я ем.

Властитель

Я вами управляю, чтобы вы мне платили, а вы мне платите, чтобы я вам приказывал.

1932

IV

Однодневка

Столетняя черепаха! Как можно быть такой чудовищно отсталой?

Воробей

Чтобы жаворонок был прав? Исключено. Правда - одна, и она - воробьиная.

Карп

Ни одно живое существо не может жить, погруженное в воздух.

Булыжник

Я внутренне работал над собой именно для того, чтобы стать булыжником.

Осел

Фу! Такой серьезный момент, а черешня цветет себе без всякого стеснения!

Осенний лист

Требование времени? Знаем: шелестеть на ветру.

Тленье

И я тоже иду в ногу с временем

1933

V

Сосед

Этот Архимед - трус и предатель! К нам в город ломится враг, а он чертит себе свои чертежи!

Натон Старший*

Что? Голод? Нищета? Неурожай? Пустяки. Прежде всего необходимо разрушить Карфаген!

Нерон*

Преследования христиан - выдумка. Мы только опровергаем их взгляды.

Aтилла *

Мы тоже пришли спасти мир.

Диктaтop

Я добился единомыслия. Все должны повиноваться.

Тиран

Эй вы, отребье! Я сделал из вас славную нацию!

После Варфоломеевской ночи

Уф!.. Мы восстановили в народе духовное единство.

Кониаш *

Образование? Ах, господа, сколько я всего этого перечел.

Конкистадор*

Ты знаешь, милосердный боже, что бесчеловечность мне чужда. Но ведь ацтек * - не человек.

Над павшим врагом

Это он начал. Не вздумай он защищаться, все было бы спокойно.

Мародер

Только без малодушной сентиментальности! На войне как на войне!

Сообщение

Жители истреблены и город сожжен с соблюдением полного порядка и дисциплины.

1933

VII

Критик

Зачем мне знать, каков мир? Довольно того, что я знаю, каким он должен быть.

Критическая та6а

По-моему, змее не следовало бы быть такой длинной.

Муха на оконном стекле

Теперь я знаю, где граница бытия.

3еркало

Человек - только мое представление.

Однодневка

История? Это мне ничего не говорит.

Паук в паутине

Ждать - тоже не легкая работа.

Головастик и половодье

Ура! Мы, головастики, затопили весь мир.

Дерево в городе

Я - впереди. Я первое из всех пожелтело и потеряло листву.

Овца

Пускай зарежут, но зачем ведут!

1933

VIII

Принципиальное расхождение

Шофер: Этот пешеход мечется, как овца.

Пешеход: Этот дурень-шофер гонит, как сумасшедший.

Кроликовод

Не понимаю, как можно быть голубеводом.

Пессимист

По-вашему, придет весна? Милый, вы оптимист.

Политичесная экономия

Дегтярник: Я знаю, отчего появилась нищета. Оттого, что не расходится коломазь.

Известник: Да нет. Оттого что известь упала в цене.

Капитализм

Я делаю это не ради себя, а ради денег.

Завет

Чего не можешь сделать сам, прикажи другому.

Любовь к народу

Только наша партия чтит наш великий, героический народ. Все остальные - предатели, трусы, продажные души, негодяи.

Государственный деятель

Польза государства? Это - либо то, что полезно нам, либо то, что вредно остальным.

Демагог

Глупая чернь думает, что я ее веду, а на самом деле она ведет меня.

Милитарист

Война - чисто внутреннее дело. Цель войны в том, чтобы народ осознал свою силу.

Тиран и философы

Я буду действовать, а вы будете подыскивать основания для моих действий.

1934

IX

Свинья и жемчуг

Брр! Чего это мне насыпали в помои? Что за свинство!

Стадный дух

Мы держимся дружно? О нет. Мы держимся просто своим стадом.

Сорная трава

И это, по-вашему, большое дерево? Да вы посмотрите: у него ветка сухая.

Трещинна в стене

Чем я хотела бы быть? Небывало огромной трещиной.

В горах рассыпался камень

Ну вот. Ну вот. Уж эти мне горы! Доигрались...

1934

Сообщение персов из Фермопил *

Вчера на нашу сторону перешел бесстрашный греческий герой Эфиальт *.

Война за колонию

Вот погодите, поганые дикари: скоро станете нашими счастливыми верноподданными.

Дипломатия

Мы, конечно, осуждаем насилие, но готовы поставлять оружие.

Нейтрал

Нейтралитет? Это значит зарабатывать на войне, которую ведут другие.

Империалист

Равновесие сил - это когда на нашей стороне превосходство.

Колонизация

А теперь отечески позаботимся о тех, кто уцелел.

Mapс

Запрет агрессивной войны? Только при условии, что останутся оборонительные войны и карательные экспедиции!

1936

XI

Газеты

Правда - только то, что в интересах нашей партии.

Аноним

У каждого есть чувство собственного достоинства. Под своим именем я бы этого никогда не написал.

В редакции

Тут вот - сообщение, что найдено средство против бубонной чумы. Вы не знаете, наша партия за чуму или против?

Дипломатия

Слава богу, договор заключен. Теперь давайте думать, как мы будем его нарушать.

Международное право

Чего нельзя совершить на законном основании, можно совершить ради престижа.

Вождь

Благодаря усиленной пропаганде бог решил, чтобы я вел свой народ.

Дипломaт

Международное право? Это всегда то, что нарушают другие.

Правитель

Я дал ослепительно яркий пример любви к родине: заставил триста тысяч человек принести себя ей в жертву.

1937

XIV

Межународное соглашение

Мы, кролики, заключили договор с курами о том, что не будем пожирать друг друга. Посмотрим, что скажет на это ястреб.

Циклон

Пятьдесят городов сметено с лица земли. Какой потрясающий успех!

Коза

Зажить бы с волками по-хорошему и было бы в мире спокойствие.

Куница в курятнине

Раз это яйцо так дерзко меня провоцировало!

Валун

У этого барана был скверный умысел. Он хотел от меня спрятаться.

Cтадо овец

Этот волк скорее нажрется, если мы не будем ему сопротивляться.

Мышь

Эге, кошка поймала воробья! Теперь нам, мышам, нечего бояться.

(В рукописи не датировано)

ПОБАСЕНКИ БУДУЩЕГО

Наука

...тогда считали, что земная атмосфера состоит из кислорода, водорода, азота и редких элементов в газообразном состоянии.

Ужас! Такое невежество!

Домовладелец

Если вы не внесете в недельный срок квартирной платы, я выброшу вас из этого подвала на солнце.

Переселение

Доктор советует мне переменить климат. Ищу пещеру где-нибудь в пермских отложениях.

Идеальное помещение

А крыс у вас здесь нет?

Что вы! Тут ни одна крыса не выдержала бы...

Воспоминание

Вот уже год, как мы похоронили папу на поверхности земли.

Пещерные люди

Посмотрите, я откопал тут какой-то древний счаг.

Не болтай зря!.. Будто люди уже находились когда-то на таком высоком уровне культуры, чтобы жить в пещерах?

Воздухолаз

Жена, подай скафандр. Пойду выныривать.

Мальчик

Папа, что такое мир?

Не знаю. Не спрашивай о таких глупостях.

Миф

Будто бы когда-то жили на поверхности земли?

Сказки. С научной точки зрения это абсурд.

В 2500-о-м году

...вернулся и утверждает, что наверху, на поверхности земли, можно совершенно свободно дышать.

Допустим. Но что же из этого?

1934

СОВРЕМЕННЫЕ

Долой войну

Вот доказательство того, что мы действительно не хотим войны: мы воюем без объявления войны.

Волк и коза

Договоримся на экономической основе: я не буду есть твоей травы, а ты за это будешь добровольно снабжать меня своим мясом.

Доказательство

В доказательство нашего стремления договориться с соседними государствами мы начали бомбардировку его открытых городов.

Сообщение

Враг пытался злодейски обстреливать наши самолеты, мирно сбрасывавшие бомбы на его город.

Добрая воля

Мы согласны вынести наш конфликт на обсуждение международной конференции, но с условием, что решение будет в нашу пользу.

Принцип

Хитрый дерется, пока мудрый уступает.

Смерть

Что ж, такой мир тоже не плох!

1937

ОБРЫВКИ

1

Националист: Черт с ним, с народом! Нам важен только его престиж.

Политико-экономист: Современное положение безвыходно оттого, что не согласуется с моей теорией.

*

Критик: Критиковать - значит объяснять автору, что он делает не так, как делал бы я, если бы умел.

*

Одно из величайших бедствий цивилизации - ученый дурак.

*

Представьте себе, какая была бы тишина, если б люди говорили только то, что знают!

В интересах мира мы со всей энергией предприняли наступление против объекта нападения.

В священном писании правильно сказано: иногда стены рушатся от одного крика. Но одним криком ничего не построишь.

*

Только тот действительно верит, кто добивается осуществления.

*

Заново построить государство... за это стоит отдать жизнь.

*

Быть хоть несчастными - только не ничтожными!

Новый человек - только тот, кто отвечает новым задачам.

1938

КОММЕНТАРИИ

МУЧИТЕЛЬНЫЕ РАССКАЗЫ

Произведения, включенные в сборник "Мучительные рассказы", были написаны Чапеком между 1918 и 1920 годами и тогда же опубликованы в периодической печати ("В замке" - "Республика", № 8 и 9, 16 апреля и 7 мая 1919 г.; "Деньги" - "Люмир", 9, 28 января 1920 г.; "Рубашки" - "Цеста", № 23, 3 декабря 1920 г.; "Суровый человек" - "Люмир", Аг" 1/2, 20 января 1921 г.).
Отдельной книгой сборник вышел в 1921 году в издательстве Авентинум.
При подготовке книжного издания журнальный текст автором изменен не был.

РАССКАЗЫ КЗ ОДНОГО КАРМАНА. РАССКАЗЫ ИЗ ДРУГОГО КАРМАНА

Рассказы "из обоих карманов" написаны Чапеком в течение 1928 и 1929 годов. Большая часть их была опубликована в газете "Лидове новины"; рассказы "Голубая хризантема" и "Тайна почерка"- в юмористическом журнале "Добры ден", "Падение рода Вотицких" - в журнале "Народни праце", "Похождения брачного афериста" - в "Авентинском магазине".
В виде сборников новеллы вышли в издательстве Авентинум.
"Рассказы из одного кармана" - в январе 1929 года. "Рассказы из другого кармана" - в декабре того же года. Эти книги Чапека неоднократно переиздавались. Многие из рассказов переведены на русский язык.

ГОЛУБАЯ ХРИЗАНТЕМА

Стр. 101. Phlox Laphami; Campanula turbinata.- Phlox Lophatni - разновидность флоксов; * Campanula turbinata - разновидность садовых колокольчиков.

Стр. 103. Ageratum - декоративное садовое растение, вывезенное из Мексики; имеет красивые синие цветы.

ГАДАЛКА

Стр. 107. Кенсингтон, Бромптом, Бейсуотер - городские районы Лондона.

Стр. 109. Скотленд Ярд - полицейское управление в Лондоне.

ЯСНОВИДЕЦ

Стр. 115. Доксанский пруд. - Имеется в виду Махово озеро в Чехословакии.

БЕССПОРНОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

Стр. 130. Императрица Елизавета (1837-1898) -жена императора Австро-Венгрии Франца Иосифа I (1830-1916), была убита в Женеве.

ЭКСПЕРИМЕНТ ПРОФЕССОРА РОУССА

Стр. 141. Mene tekel - точнее, "Mane tekel fares". - Согласно библейскому преданию, таинственная огненная надпись, предвещавшая гибель жестокого царя Вавилонии Валтасара и его династии. В переносном смысле - предсказание несчастия и возмездия.

Стр. 142. Колесница Джаггернаута. - Джаггернаут (Джанатха) - одно из воплощений индийского бога Вишну. Во время религиозных празднеств его изображение жрецы вывозили на громадной шестнадцатиколесной колеснице.

ПОХИЩЕННЫЙ ДОКУМЕНТ № 139/VII ОТД. "С"

Стр. 152. Сазавский случай - случай, произошедший на даче в Сазаве. Группа фашиствующих хулиганов совершила нападение на служащего одного министерства и выкрала у него секретные документы, касающиеся судебного дела фашиста, бывшего генерала Гайды.

ГИБЕЛЬ ДВОРЯНСКОГО РОДА ВОТИЦКИХ

Стр. 168. Иржи из Подебрад (1420-1471) - правитель (с 1452 г.), затем король Чехии (1458-1471). Опираясь на мелкое и среднее дворянство, проводил политику централизации, что способствовало упрочению внешнеполитического положения Чехии, развитию городов и торговли.

Доктор Кноблох (р. в 1898 г.) - пражский врач-психиатор.

Пекарж Иозеф (1870-1936) - чешский буржуазный историк, проводивший реакционные взгляды на важнейшие периоды чешской истории.

Новотный Вацлав (1869-1932) - профессор чешской истории в Карловом университете в Праге, автор ряда трудов па истории гуситской эпохи.

Стр. 170. Король Владислав. - Видимо, речь идет о короле Владиславе Погробеке (1440-1457), предшественнике Иржи из Подебрад на королевском престоле Чехии (1453-1457). Был коронован в малолетнем возрасте. В период его правления Чехия переживала феодальные междоусобицы.

РЕКОРД

Стр. 180. Кук Джозеф - американский спортсмен, олимпийский чемпион 1928 года по метанию диска.

Гиршфельд Эмиль - немецкий спортсмен, чемпион мира по метанию диска в 1928 году.

Стр. 181. Непомуцкий Ян (ум. в 1393 г.) - чешский епископ, противившийся указу короля Вацлава IV (1378-1419), запрещавшего раздавать по усмотрению папы и епиеколов церковные приходы и земли. За свое сопротивление был, по приказанию короля, брошен в Влтаву. В 1729 году по настоянию католического духовенства был причислен к лику святых.

КУПОН

Стр. 185. Купон. - В некоторых магазинах довоенной Чехословакии с целью привлечения покупателей выдавались "купоны", на которых была указана стоимость покупки. Покупатель, набравший товаров на определенную сумму, получал от фирмы недорогой подарок - "премию".

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ АКТЕРА БЕНДЫ

Стр. 204. Освальд - герой драмы Генрика Ибсена (18281906) "Привидения" (1881).

РЕДКИЙ КОВЕР

Стр. 223. Хмеленский Иозеф Красослав (1800-1839) - чешский поэт, писатель и театральный критик; много занимался обработкой народной поэзии.

ВЗЛОМЩИК-ПОЭТ

Стр. 264. "Баллада Рэдингской тюрьмы" (1898) - известное произведение английского писателя Оскара Уайльда (1856-1900), в котором отразились тяжелые переживания автора, перенесшего двухлетнее тюремное заключение.

АПОКРИФЫ

Книга апокрифов - плод почти двадцатилетней творческой деятельности Чапека. Первые апокрифы были созданы в 20-е годы; последние - в период подготовки гитлеровской агрессии.

Наибольшее число (около десяти) апокрифов писатель опубликовал в 30-е годы, когда в основном и складывался жанр "чапековского апокрифа".

Основой книги, которую готовил сам автор в последний год жизни, явились пять апокрифов, вышедшие в 1932 году ("Ароkryfy", Praha OMNIA, 1932). Кроме них, чехословацкие издательства включили в сборник тексты, напечатанные в газете "Лидове новины". Первое полное книжное издание апокрифов увидело свет лишь в 1945 году.

Апокрифы Чапека представляют собой остроумное переосмысление известных сюжетов мифологических ("Наказание Прометея"), евангельских ("Марфа и Мария", "Лазарь", "О пяти хлебах"), исторических ("Александр Македонский", "Смерть Архимеда", "Иконоборчество") и литературных ("Исповедь дон Хуана", "Ромео и Джульетта"). От сходных явлений в других литературах (например, некоторые новеллы А. Франса) апокрифы Чапека, за исключением тех, которые были написаны в 20-х годах, отличает актуальность, стремление ответить на злободневные вопросы.

Именно эту сторону "Апокрифов" старалась замолчать буржуазная критика. Так, в журнале "Критицке месичники", издававшемся реакционным журналистом В. Черным, доказывается зависимость апокрифов Чапека не только от новелл А. Франса и Честертона, но и от произведений второстепенного французского писателя импрессионистического толка Жюля Лемэтра (Kryticke mesicniky, 1946). Стремление подчеркнуть несамостоятельность Чапека имело особый смысл в первые послевоенные годы, когда в стране велась дискуссия о так называемой "культурной ориентации", в ходе которой реакционеры стремились доказать зависимость чехословацкой культуры от западноевропейской.

В народно-демократической Чехословакии апокрифы Чапека высоко оценены критикой (Ф. Бурианек, Предисловие к книге К. Чапека "Рассказы и новеллы"; К. Capek, Povidky a drobne prozy. Praha, Nase vojsko, 1955) и редакционное послесловие к книге апокрифов ("Kniha apokryfu". Ceskoslovenskyspisovatel, 1955).

НАКАЗАНИЕ ПРОМЕТЕЯ

Древнегреческой легенде о титане Прометее, похитившем небесный огонь у Зевса и отдавшем его людям, Чапек дает совершенно неожиданное толкование. На первом плане у него не образ богоборца Прометея, а трусливые злобные судьи, осудившие титана. Они не только боятся гнева Зевса, но прежде всего защищают свои "классовые" интересы: ведь Прометей сделал огонь, предназначенный для избранных, достоянием "черни".

Стр. 281. Гипометей. - Имена Гипометей, Аметей и другие вымышлены автором.

АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ

Апокриф "Александр Македонский" (1937) принадлежит к боевым антифашистским произведениям Чапека. В 1936 году в побасенке "Александр Македонский" Чапек использовал образ Александра для обличения фашистской идеи мирового господства.

Характер отношений между Александром и философом Аристотелем, к которому Александр обращается с просьбой философски обосновать провозглашение его богом, так как этого требует "политическая необходимость", был намечен писателем уже в побасенке "Тиран и философ", написанной в 1934 году, вскоре после захвата власти немецкими фашистами.

Стр. 291. Походы Александра Македонского изложены Чапеком в полном соответствии с историческими фактами. Писатель сохраняет древние названия городов и стран.

Стр. 293. Филота - друг детства Александра Македонского, один из его военачальников. Филота не желал почитать Александра "великим" и открыто выражал недовольство его поступками. Был казнен по обвинению в измене.

Калисфен (ок. 370 - ок. 327 гг. до н. э.) - племянник и ученик Аристотеля, придворный историограф Александра. По подозрению в заговоре был арестован и убит в тюрьме.

Стр. 294. Парменион - полководец Александра Македонского. Погиб от меча убийцы, подосланного Александром: император боялся мести Пармениона за казнь его сына Филоты.

СМЕРТЬ АРХИМЕДА

В апокрифе "Смерть Архимеда" (1938) трактовка образа Архимеда претерпела у Чапека некоторую эволюцию. В одной из побасенок 1933 года, возникших как непосредственный отклик писателя на фашистский переворот в Германии, встречается образ Архимеда. Но в побасенке Чапек иронизирует над теми, кто требовал активного участия ученых в политической борьбе своего времени. В апокрифе же речь идет не о свободе ученого от политики, а о несовместимости культуры и агрессивного милитаризма. Несомненно, "Смерть Архимеда" была навеяна предмюнхенской обстановкой в Чехословакии и нападками коллаборационистов на самого Чапека за его нежелание сотрудничать с ними.

Стр. 296. Центурион - римский военачальник.

Стр. 297. Карфаген - рабовладельческий город-государство а северном побережье Африки (VII-II вв. до н. э.). В IV в. до н. э. Карфаген захватил остров Сицилию вместе с Сиракузами, а в начале III в. до н. э. потерпел поражение в войне с Римом. Описываемые события относятся к эпохе второй Пунической войны римлян с карфагенянами (218-201 гг. до н. э.).

ЛАЗАРЬ

Во время написания этого апокрифа (1932) Чапека привлекала не самая евангельская легенда о воскрешении Христом Лазаря, а характер Лазаря, клторому трусость помешала прийти на помощь Христу. В апокрифе Чапек не оправдывает трусость и эгоизм "извечной" слабостью "маленького человека", как это делал он в раннем творчестве, а осуждает их. Тема долга и предательства была очень актуальна для 30-х годов - эпохи возраставшей угрозы фашизма.

О ПЯТИ ХЛЕБАХ

В апокрифе "О пяти хлебах", сатирически переосмысляя евангельскую легенду о том, как Христос накормил пятью хлебами несколько тысяч голодных, Чапек сосредоточивает внимание не на чуде, якобы совершенном Христом, а на вымышленном образе хлебопека, который сочувствует учению Христа и в то же время требует его казни, потому что чудеса с хлебом подрывают хлебную торговлю.

ИКОНОБОРЧЕСТВО

Иконоборчество - широкое движение в Византийской империи в VIII-IХ веках, направленное против монастырей и монастырского землевладения. Движение проходило под лозунгом борьбы с нкоиопочитанием. Власти использовали это движение для подрыва монастырского землевладения в пользу военноземледельческой знати, но в дальнейшем испугались его широкого демократического размаха. В 843 году иконопочитание было восстановлено. В период иконоборчества было уничтожено много художественных ценностей, но наряду с этим были преодолены и многие устаревшие штампы в искусстве. Чапек обращает внимание на обе стороны этого процесса.

Стр. 314. Никифор. - Это и другие имена художников вымышленные.

Наксос - греческий остров, где добывался мрамор высокого качества.

Стр. 316. ...сам император...- Константин V Копроним (719775) - император Византии {741-775). Добившись в 754 году осуждения иконопочитания, решительно проводил политику конфискации монастырских имуществ и ликвидации монастырей.

Стр. 319. Равеннская школа - направление в византийском искусстве, школа монументальной мозаичной церковной живописи, памятники которой сохранились в Равенне.

Стр. 320. Арианин. - Арианство - течение в христианстве, названное по имени священника Ария (ум. в 336 г.) из Александрии. Ариаые отрицали церковное учение о единой сущности троицы. Арианство нашло поддержку в среде городских ремесленников и торговцев и было осуждено в 381 году церковью как ересь.

ОФИР

Стр. 322. Офир - легендарная сказочная страна. Предание об Офире было широко распространено в итальянской средневековой литературе.

Стр. 323. Муранское стекло - стекло, выработанное в итальянском городе Мурано, старинном центре стекольной промышленности; славилось высоким качеством.

Стр. 325. Тициан Вечеллио (р. ок. 1477 г., по другим данным, в 1487-1488, ум. в 1576 г.) -знаменитый итальянский художник, крупнейший представитель венецианской школы живописи. Тициан с большим мастерством передает прелесть и очарование женской красоты.

ИСПОВЕДЬ ДОН ХУАНА

Стр. 332. Член Общества Иисуса. - Общество Иисуса - иезуитский монашеский орден (образован в 1534 г.); его члены активно участвовали в борьбе с врагами католической церкви, используя любые способы воздействия на человеческую психику.

РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА

Стр. 337. Францисканец - член католического нищенствующего монашеского ордена, возникшего в XIII веке в Италии и вскоре получившего широкое распространение за ее пределами.

...с тех пор как вы, англичане, откололись от святой римской церкви. - В 1534 году верховным главой английской церкви был объявлен король.

Веронезе Паоло (1528-1588) - подлинное имя П. Кальяри, знаменитый живописец венецианской школы; происходил из Вероны.

Скалигеры - итальянский феодальный род, правивший в Вероне с 60-х годов XIII века до 1387 года.

ВЕЩИ ВОКРУГ НАС

Сборник "Вещи вокруг нас" надав после смерти Чапека, в 1954 году. Из замечаний автора к подготовлявшемуся собранию сочинений известно, что он хотел собрать свои фельетоны, очерки, беседы и мелкие газетные заметки так, чтобы каждый том представлял собой художественнее целое.

Большая часть произведений, вошедших в данную книгу, предназначалась для сборника "Вещи", который по замыслу должен был стать книгой наблюдений, лирических и философских размышлений о вещах, окружающих человека в его повседневной жизни. Чехословацкие издатели в 1954 году включили в сборник произведения, близкие по теме и по жанру.

О СТАРЫХ ПИСЬМАХ

Стр. 349. "...бесконечность, где ничто..." - перифраза стиха из второй песни поэмы "Май" выдающегося чешского поэта-романтика К. Г. Махи (1810-1836).

САМОЛЕТ

Стр. 355. Испана-Суиза - название французской фирмы, вырабатывающей автомобили и авиамоторы.

Винт Рессела - гребной винт в кормовой части судна, впервые примененный в 1825 году чешским изобретателем И. Ресселем (1793-1857).

ЧЕЛОВЕК И ФОТОАППАРАТ

Стр. 366. Мах Иозеф (1883-1951) - чешский поэт, журналист и переводчик.

О КАРТИНАХ

Стр. 370. Алеш Миколаш (1852-1913) - выдающийся чешский художник, в его творчестве преобладают темы национальной истории и народных легенд. Основная работа - декорирование Национального театра, для фойе которого он создал цикл картонов "Родина".

Навратил Иозеф (1798-1865) - чешский художник, известен как мастер декоративной фресковой живописи.

Пипенгаген Август Бедржих (1791-1868) - чешский художник-пейзажист.

Стр. 371. Чермак Ярослав (1830-1878) - крупный чешский живописец и график. Обращался главным образом к темам чешской истории и национально-освободительной борьбы славянских народов.

Щукин С. И. - известный русский коллекционер произведений новой западноевропейской живописи. На основе его коллекций в 1918 году был организован музей западного искусства в Москве.

Немее Марсель (1866-1930) - венгерский художник и коллекционер картин.

Команда Исаак - французский коллекционер предметов искусства, передал свою коллекцию в 1914 году в Луврский музей в Париже.

КУДА ДЕВАЮТСЯ КНИГИ

Стр. 372. Живностенский банк - один из крупнейших банков в буржуазной Чехословакии.

Я тоже... поступил в одну библиотеку. - В 1916 году, после тщетных попыток найти работу по специальности, Чапек поступил на работу в библиотеку Национального музея.

Стр. 373. Галек Витезслав (1835-1874) - один из крупнейших чешских писателей-реалистов XIX века, поэт, прозаик и драматург, вместе с Яном Нерудой (1834-1891) возглавлял реалистическое направление в чешской литературе.

Стр. 374. "Похождения Антонина Вондрейца" - роман чешского писателя-реалиста К. М. Чапека-Хода (1860-1927).

Гетц Франтишек (р. в 1894 г.) - современный чешский литературный критик.

КАРТИНКИ РОДИНЫ

Сборник "Картинки родины" вышел после смерти К. Чапека, в 1954 году.

Осенью 1936 года, возвратившись из путешествия по северу Европы, Чапек задумал написать книгу путевых заметок о родном крае. По свидетельству жены писателя, он собирался предпринять ряд поездок по родной земле и описать их. Политические события ближайших лет и преждевременная смерть помешали Чапеку выполнить свое намерение. В наследии Чапека остались только подобранные им произведения, ранее написанные на эту тему. Очерки, воспоминания, фельетоны, заметки и репортажи, печатавшиеся более двадцати лет в различных газетах и журналах, и составили сборник "Картинки родины".

Эта книга, испрлненная глубочайшей любви к родине, народу и национальной культуре, лишний раз опровергает домыслы буржуазных критиков, пытавшихся представить Чапека оторванным от родины "космополитическим европейцем".

О НАШЕМ КРАЕ

Стр. 379. ...между Бабушкиным долом и отлогой котловиной Ирасекова Гронова. Бабушкин дол - местность в Восточной Чехии, названная в честь героини популярной повести выдающейся чешской писательницы Божены Немцовой (1820-1862) "Бабушка" (1855).

Ирасеков Гронов - город в Восточной Чехии, где родился выдающийся чешский писатель-реалист, автор широко известных исторических романов и повестей, Алоис Ирасек (1851-1930).

...поля былых сражений: Трутное, Скалице, Наход... чешские города, близ которых разыгрались кровопролитные сражения во время Австро-Прусской войны (1866), завершившей многолетнее соперничество между Пруссией и Австрией и предопределившей объединение Германии под гегемонией Пруссии.

Садовая - чешская деревня, место решительного сражения между австрийскими и прусскими войсками 3 июля 1866 года, в котором австрийцы потерпели крупное поражение.

...папашу с Ратиборжицкой мельницы... и еще - безумную Викторку... - Имеются в виду персонажи повести Б. Немцовой "Бабушка".

Стр. 380. "У нас" - четырехтомный роман-хроника А. Ирасека из времен чешского Возрождения, написанный в 1896-1904 годах.

...бунтари, как во Ртыни. - Имеется в виду восстание чешских крестьян в 1775 году, для подготовки которого был избран крестьянский совет, находившийся в селе Ртыни близ Находа и получивший название Крестьянского губернаторства. Крестьянский совет имел свою канцелярию и тайных агентов в деревнях, занимался организацией крестьянской армии и сбором средств для ее снаряжения.

УГОЛОК СТРАНЫ

Стр. 381. Шольц Вацлав (1834-1871) - чешский поэт-реалист, автор книги "Первоцветы".

Шрамек Франя (1877-1952) - чешский писатель и поэт, известен прежде всего как лирик и автор патриотических стихов, написанных в годы немецкой оккупации. К образу деревни Соботки, где он родился, Шрамек неоднократно возвращался в своем творчестве. Самый популярный роман Ф. Шрамека - "Серебряный ветер".

Шпала Вацлав (1885-1946) - известный чешский художник, мастер пейзажа; отдал дань модернистским увлечениям.

НА ВЛТАВЕ

Стр. 389. Сграффито - способ декоративной отделки фасадов.

Минориты - "меньшие братья" (от латинского minor - меньший) - члены католического нищенствующего ордена францисканцев, основанного в начале XIII века в Италия и вскоре получившего распространение в других странах Европы.

Рожмберкские розы. - Имеется в виду роза, изображенная на гербе старинного чешского рода Рожмберк.

Стр. 390. Герцоги Эггенбергские - старинный немецкий дворянский род, живший в Чехии.

Стр. 391. "монастырь вышнебродских цистерианцев - один из старинных памятников чешской готической архитектуры в городе Вышнем Броде; монастырь заложен в XIII веке. Принадлежал монашескому ордену цистерианцев.

...полотна вышнебродского мастера. - Вышнебродский мастер - неизвестный чешский художник середины XIV века, в живописи которого ярко проявились реалистические черты. В созданных им сценах из жизни и смерти Христа нашли отражение элементы средневекового чешского быта.

...образцы чешской готики, принадлежащие к ...южночешской школе. - Имеется в виду чешская фресковая живопись, занимавшая видное место в европейском готическом искусстве средневековья.

Стр. 392.....в стране, пережившей столько разгромов. Чехия, расположенная в центре Европы, не раз становилась ареной опустошительных войн, которые вели другие государства (Тридцатилетняя война (1618-1648), войны Австрии с Пруссией в XVIII веке, наполеоновские войны, Австро-Прусская война 1866 г.). Вероятно, Чапек имеет в виду и многолетние гуситские войны, Белогорскую битву (1620), в результате которой Чехия утратила свою независимость.

Стр. 394. Ленора - поселок в юго-западной Чехии.

Стр. 395. Гус Ян (1369-1415) - вождь реформации в Чехии, вдохновитель чешского национально-освободительного и антифеодального движения первой половины XV века. По приговору церковного собора в Констанце был сожжен.

Жижка Ян (ок. 1360-1424) - выдающийся чешский полководец и политический деятель, предводитель войск таборитов, левого, крестьянско-плебейского течения в гуситском движении.

ЗДАНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО ТЕАТРА

Стр. 408. Основание Национального театра. - Пражский Национальный театр был заложен 16 мая 1868 года. Борьба за открытие чешского театра в Праге, чему всячески препятствовали австрийские власти, представляет собой один из эпизодов национально-освободительного движения чешского народа против гнета австрийской монархии в XIX веке. Для постройки театра был произведен сбор средств, в котором приняли участие самые широкие массы чешского населения. Закладка Национального театра превратилась во всенародное торжество.

Зитек Иозеф (1832-1909) - известный чешский архитектор, по проекту которого был построен Национальный театр в Праге.

Шульц Иозеф (1840-1917) - чешский архитектор.

Шнирх Богуслав (1845-1901), Мысльбек Иозеф (1848- 1922), Вагнер Антонин (1834-1895) - чешские ваятели, творцы скульптур, украшающих здание Национального театра; Женашек Франтишек (1849-1916), Тулка Иозеф (1846-1882), Маржак Юлиус (1832-1899), Либшер Адольф (1857-1919), Гинейз Войтех (1854-1925), Брожик Вацлав (1851-1901) - чешские художники, принимавшие участие в оформлении здания Национального театра.

Стр. 409. Люнеты - стенная роспись между опорами сводов.

Сметана Бедржих (1824-1884) - великий чешский композитор, основоположник чешской музыкальной классики.

ОРАВА

Стр. 424. Гвездослав Павел Орсаг (1849-1921) - один из крупнейших словацких поэтов XIX века, в творчестве которого нашли отражение чаяния широких крестьянских масс, борьба народа за национальное освобождение и социальную справедливость. Гвездослав был сторонником единства чешского и словацкого народов.

Чаплович Вавржинец (1778-1853) - словацкий собиратель книг; оставил библиотеку в шестьдесят тысяч томов, среди них - много ценных рукописей.

Стр. 427. Витанова до сих пор выделяется гуситскими резными чашами. - Гуситы, выступая против привилегированного положения католического духовенства, требовали причащения хлебом и вином, что разрешалось только духовенству. Поэтому чаша стала символом гуситства. Образ чаши занимает исключительное место в чешском и словацком народном творчестве.

БЫЛИ У МЕНЯ СОБАКА И КОШКА

Сборник "Были у меня собака и кошка" впервые издан в 1939 году.

Новелла "Минла, или О собаководстве" вышла отдельной книгой с фотографиями и иллюстрациями автора в 1930 году, "Дашенька, или История щенячьей жизни" - в 1933 году.

МИНДА, ИЛИ О СОБАКОВОДСТВЕ

Стр. 442. Гаскова Зденка (1878-1946) - поэтесса, новеллистка и театральный критик.

Гилар Карел (1884-1935) - писатель и режиссер Национального театра в Праге. Представитель модернистского направления в искусстве.

Стр. 444. Бржезина Отакар (1868-1929) - чешский поэтсимволист.

Стр. 445. Школа Далькроза - особый метод преподавания ритмической гимнастики, названный по имени французского композитора и педагога Жака Далькроза.

ДАШЕНЬКА, ИЛИ ИСТОРИЯ ЩЕНЯЧЬЕЙ ЖИЗНИ

Стр. 452. Копта Иозеф (р. в 1894 г.) - чешский прозаик и драматург, автор многочисленных произведений о чехословацких легионах, созданных на территории России якобы с целью борьбы за национальную независимость и использованных империалистическими державами Запада в интервенции против Советской республики. Произведения Копты, в прошлом легионера, проникнуты сочувствием к идеям Октября.

СКАЗКИ

Сказки К. Чапека с иллюстрациями И. Чапека впервые изданы в 1932 году.

РАЗБОЙНИЧЬЯ СКАЗКА

Стр. 497. Бабинский Вацлав (1796-1879) - знаменитый разбойник, о котором в Чехии существует много легенд.

Ринальдо Ринальдини - герой одноименного романа немецкого писателя Христиана Августа Вульпиуса (1762-1827). Его имя стало нарицательным именем благородного разбойника.

ПОБАСЕНКИ

Побасенки Чапека впервые были собраны в книге "Побасенки и притчи", вышедшей в 1946 году.

В книгу вошли побасенки, создававшиеся в течение почти десяти лет с конца 20-х годов до смерти писателя.

Побасенки Чапека отличаются исключительной лапидарностью (они состоят большей частью из одной-двух фраз), афористической меткостью и точностью мысли. Расположенные в хронологическом порядке, побасенки позволяют проследить идейную эволюцию Чапека, все более глубокое осознание писателем политической обстановки эпохи, приведшее его в середине 30-х годов в лагерь антифашистской борьбы. В побасенках конца 20-х - начала 30-х годов высмеиваются главным образом общечеловеческие пороки: глупость, мещанская ограниченность; в уста животных, птиц, растений Чапек вкладывает аксиомы мещанского "здравого смысла", приобретающие ироническое звучание.

Начиная с 1933 года многие побасенки наполняются остро актуальным общественным содержанием. В них вместо безобидного юмора появляется злая, бичующая сатира. В 1933 году, сразу же после гитлеровского путча в Германии, Чапек публикует целую серию побасенок, направленных против немецкого фашизма. Обращаясь к историческим фактам кровавого насилия и тирании, Чапек дает уничтожающую характеристику новых хозяев Германии. Самые заглавия этих побасенок достаточно характерны ("Нерон", "Атилла", "Диктатор", "После Варфоломеевской ночи", "Конкистадор"). Многие побасенки 1936-1937 годов вызваны нападением фашистской Италии на Абиссинию и особенно фашистской интервенцией в Испании ("Война за колонию", "Колонизация", "Прогресс", "Сообщение", "Добрая РОЛЯ", "Доказательство"). Чапек обличает не только захватнические войны, но и политику нейтралитета, проводимую буржуазными государствами ("Дипломатия", "Нейтралитет"), Гневом и болью проникнуты высказывания Чапека, бичующие предательскую политику "умиротворения" агрессора, проводимую западными союзниками Чехословакии - Англией и Францией в 1938 году, и трусливое поведение чехословацкого правительства ("Международный договор", "Коза", "Куница в курятнике", "Волк", "Стадо овец", "Мышь"). Эти произведения были напечатаны только в 1946 году. Последние афоризмы цикла "Обрывки", написанные в 1938 году, являются прямым обвинением виновникам мюнхенского предательства. В некоторых из них выражено исповедание веры боевого гуманизма, к которой Чапек приходит только в эти годы ("Быть хоть несчастными...", "Только тот действительно верит...").

Стр. 549. Катон Старший Марк Порций (234-149 гг. до н. э.) - крупный политический деятель и писатель древнего Рима. Упорно добивался разрушения Карфагена - торгового соперника Рима.

Нерон - римский император, правление которого (54-68) ознаменовалось жестокими преследованиями христиан.

Атилла (ум. в 453 г.) - вождь племени гуннов, ведшего в V в. н. э. опустошительные войны и захватившего много земель на территории Европы.

Стр. 550. Кониаш Антонин (1691-1760) - иезуит, активный деятель контрреформации в Чехии; в 1729 году Кониаш составил список "еретической" литературы, по которому более 30 тысяч чешских книг было предано сожжению.

Конкистадоры - испанские завоеватели, захватившие в конце XV и в XVI вв. огромные территории в Южной и Центральной Америке, истребив при этом значительную часть туземного населения, в том числе один из крупных индийских народов Мексики - ацтеков.

Стр. 553. Фермопилы. - горный проход из Фермопил (Сев. Греция) в Локриду (Средняя Греция), где в 480 году до н. э. греки, оборонялись против армии персидского царя Ксеркса, пока не были преданы военачальником Эфиальтом.